Лора Флоранд

Француженки не терпят конкурентов

Посвящается Миа.

Пусть жизнь твоя будет полна волшебства.

Laura Florand

Chocolate Kiss

Copyright © 2013 Laura Florand

© Юркан М., перевод на русский язык, 2015

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1

День выдался как нельзя более подходящим для принцесс. Дождь прогнал их с улиц, правда, это был легкий отвлекающий дождик… Но, рассыпая холодные стрелы-капли, он возвещал о близкой зиме, и обитатели замков с опасением ожидали долгой поры сквозняков.

А Магали Шодрон, хлопоча в самом сердце теплой кондитерской, в ее голубой кухне, упоенно, в полном довольстве собой, перемешивала шоколад, радуясь, что ей не надо блуждать по мокрым улицам в поисках крова.

Тетушка Эша, заваривая чай, взглянула на нее со своей обычной спокойной улыбкой, длинная черная коса гипнотически покачивалась на фоне золотисто-коричневого шелка туники ее шальвар-камиз[1].

Иное дело – тетушка Женевьева. Вооружившись огромным зонтом, она в этот час отправилась на прогулку – ей непременно надо было всем доказать, что дождь ничуть не ограничивает ее жизнь, вне зависимости от того, как он влияет на жизненные планы всех окружающих. Демонстрация независимости неизменно способствовала ее хорошему настроению, поскольку, если только тетушка Женевьева вдруг чувствовала какие-то ограничения, их кухня съеживалась до размера булавочной головки, а прочие ее обитатели не обладали в достаточной мере ангельскими характерами, чтобы дружно плясать на ней.

Первой принцессой, заглянувшей сегодня в этот крошечный salon de thй[2] на острове Сен-Луи[3], стала деловая – по виду – особа с прямыми темно-русыми волосами, она устроилась за столиком под полкой со шляпами – сказочными шляпами с островерхими колпачками. Шляп было столько, что полок потребовалось не одна, так что, если говорить точнее, диковинные головные уборы заполняли собой целый шаткий деревянный стеллаж, который тянулся вверху по стенам помещения. Принцесса уселась так, что прямо над ее головой красовался шутовской колпак, рядом с ним поблескивала стопка из нескольких черных бумажных корон, расписанных золотом, эти короны хранились здесь с праздничного новогоднего вечера двухтысячного года. Особое место на стеллаже занимала шляпа под названием «Эйфелева башня» – ее прислал однажды по почте благодарный клиент, в пояснительной записке признавшийся: «Увидев вашу коллекцию, я не смог удержаться и дерзнул предложить вам еще один экспонат. Вы просто волшебницы! Если бы вы могли вообразить, какое удовольствие вы мне доставили!»

– Благодарю, – сказала темно-русая особа сидевшему напротив нее мужчине в деловом костюме, когда Магали вынесла поднос для другой посетительницы – мадам Фернан, чья пуделиха, с редким спокойствием устроившись возле ног элегантной хозяйки, подлизывала с полу крошки. Перед уходом Женевьева, заметив приближение к кафе мадам Фернан, быстрым движением успела швырнуть щедрую горсть крошек под этот столик. Вот уже много десятилетий подряд эта восьмидесятилетняя знатная дама повсюду таскает с собой собачек, с тех давних пор, когда она еще могла похвастать физическими доказательствами собственной царственной красоты и дрессировала своих питомиц, прививая им строгие правила поведения.

– Восхитительное местечко, – одобрительно кивнула особа с темно-русыми волосами. – Какая чудесная атмосфера!

Она говорила с сильным американским акцентом, но по-французски.

– Я был почти уверен, что это место тебе понравится, – с улыбкой ответил особе мужчина.

По возрасту он мог бы быть ей отцом, на руке его поблескивало массивное и, надо полагать, увесистое обручальное кольцо. Интересно, подумала Магали, зачем он таскает на пальце такую тяжесть?

– Душа отдыхает от суеты – всех этих нескончаемых совещаний и спешки, верно? Хотя, я боюсь, Кэйд, что твой шоколад не найдет здесь себе почитателей…

– Во Франции вообще не жалуют наш шоколад, – с унылым вздохом заметила Кэйд. – В том-то и сложность. Но здесь… – Она вздохнула, закинула руку за голову, потерла шею и улыбнулась. – Если мне когда-нибудь и взбредет в голову основать новое завлекательное зрелищное заведение, то это будет нечто подобное.

Новое зрелищное заведение? В этой исполненной вековой стабильности мировой столице? Хмм… Обслуживая мадам Фернан, Магали бросила на особу по имени Кэйд холодный настороженный взгляд. На деревянном, покрытом глазурью подносе в ее руках уместились крепко заваренный тетушкой Эшей чай в красивом чугунном чайничке, тонкая старинная чашка с цветочным рисунком и крошечной щербинкой на донце и кусок розового пирога с фруктово-ореховой начинкой – один из вкладов Магали в книгу рецептов кондитерской, такой рецепт перешел к ней по наследству от бабушки, матери ее отца, но на украшение в виде розочки ее однажды вдохновили духи мадам Фернан.

– Образно говоря, – добавила мечтающая о развлекательном будущем деловая особа.

Оценивая про себя эту молодую персону, Магали испытывала чувство, похожее на изумление, ведь они величали большинство своих клиенток принцессами, подразумевая под ними женщин, которые обременены лишь туманными, неясными им самим проблемами. Но эта клиентка производила впечатление исходящей от нее уверенной силы.

– Ты можешь себе представить? Шоколад они готовят вручную, без помощи нашего мощного оборудования… И какой шоколад! Сплошная тайна и магия! Ты превращаешься в волшебника, чародея. Что уж тут удивляться – эта кондитерская и впрямь не просто маленькое кафе, а «Волшебная избушка», не случайно они так назвали ее. Как, должно быть, это чудесно – целый день околдовывать всех приходящих чарами, просто сводить их с ума!

Бизнесмен пристально взглянул на собеседницу. А она – Кэйд, – заметив его взгляд, расправила плечи и печально улыбнулась, ее мечты опять спрятались в тайниках души, и на лицо вернулась профессиональная маска самоуверенного спокойствия.

Магали сердито отвернулась. Какой прок в самоуверенности, если пытаешься уверенно обмануть самого себя? Зайдя в кухню, она метнула взгляд на ковшик с горячим шоколадом, и – при всем ее понимании того, как глупо воображать, что какая-то магия может подействовать на людей, вне зависимости от того, что там себе понапридумали об их кондитерском колдовстве ее милые тетушки, – ей вдруг захотелось подмешать этой незнакомке духовной смелости, и, трижды промешав ложкой напиток в кастрюльке, она мысленно с чувством произнесла: «Желаю тебе бесстрашно осознать свою собственную свободу».

Потом она взбила отдельную порцию для бизнесмена, понимая, что «осознание собственной свободы» во время беседы с красоткой, годящейся ему в дочери, меньше всего могло бы понадобиться человеку с таким внушительным обручальным кольцом.

– Отнеси-ка ей и вот это питье!

И тетушка Эша, когда Магали опять приготовилась выйти из кухни в салон, поставила ей на поднос чайничек со свежей заваркой. Аромат этого чая был более пряным, по сравнению с розово-лавандовым запахом настоя, налитого для мадам Фернан, более оригинальным и резким.

– Не все орешки так легко расколоть. Над некоторыми приходится потрудиться, – мягко прибавила Эша.

Глаза деловой особы с темно-русыми волосами, едва она вдохнула летучие ароматы принесенного ей чая и шоколада, приобрели вдруг поразительную яркость. Она дотронулась до чашки с шоколадом – ей подали фаянсовую пиалу охряного цвета с черной росписью в африканском стиле – и провела пальцем по ободку.

Внезапно серебряный колокольчик над входной дверью издал какой-то особенно мелодичный трезвон. Возможно, дождь пробудил в нем певучее настроение, подумала Магали, бросив удивленный взгляд вверх. Звон возвестил о появлении двух новых гостий, по всей видимости, матери с дочерью, причем гибкая стройность последней наводила на мысль о ее живой подвижной натуре – возможно, она поклонница танцев? Подобно танцовщицам на репетициях, она небрежно скрепила на затылке золотистые волосы заколкой-«крабом». Ее мать, крупная дородная матрона с макияжем, способным подавить любой страх несовершенства, щеголяла профессионально уложенной старомодной прической, типичной для матерей, давно решивших всецело посвятить свою жизнь дочери.

– О, милочка, ты только взгляни, – прощебетала она по-американски. – Видела ли ты когда-нибудь такое пикантное заведение?

Магали подумала, что ей следует приготовить для этой пикантной особы шоколад, способный пробудить правильное эстетическое восприятие. Что за глупости она говорит?! Их заведение вовсе не назовешь пикантным.

– Представляешь, как тебе повезло, что перед тобой открыты все экзотические уголки мира?

Ее дочь, согнув руки, разминала уставшие мышцы. В ответ она лишь вяло хмыкнула. Вид у нее был утомленный. Но ее взгляд, скользя по кондитерской, постепенно загорался интересом и голодным блеском. Именно такой взгляд Магали видела бессчетное множество раз за те три года, что она проработала в этой кондитерской после окончания курса обучения в университете.

– Я не возражала бы видеть их как можно в большем количестве, мама.

– Ну, мы и увидим. Ты не забыла? Не далее как в следующем месяце, милочка, у тебя гастроли в Новой Зеландии и Австралии. С заездом в Гонолулу! Может быть, нам стоило еще заключить контракт с Японией? Мы вполне могли бы успеть завернуть туда на обратном пути. Как тебе такая идея? По-моему, мы не выступали там с тех самых пор, когда тебе было шестнадцать!

– Да-да, я еще училась тогда в Джульярдской школе[4], и наша группа там давала концерт, – напомнила дочь.

– Ах да, верно. Как раз твоему отцу делали операцию, а то я непременно поехала бы с тобой.

Войдя в крошечный аванзал, обе женщины проскользнули на стулья за столик, притулившийся между пианино и застекленным стендом с выставочной композицией: в окружении зловещего леса могучих, грубо высеченных шоколадных деревьев притаилась избушка из черного шоколада, и саму избушку так изобильно и соблазнительно увивали лианы из засахаренных лепестков фиалок, листьев мяты и апельсиновых цукатов, что у каждого посетителя независимо от пола и возраста невольно возникало почти непреодолимое желание отломить и попробовать какой-нибудь дразнящий вкусовые рецепторы кусочек. Дочь заинтересованно созерцала все эти лакомства, сложив руки и продолжая массировать их кончиками пальцев.

«Если бы эти принцессы стали поменьше слушать своих родителей, это им пошло бы только на пользу», – подавляя в себе раздражение, подумала Магали и, вернувшись на кухню, в сердцах принялась энергично помешивать шоколад, мысленно приговаривая: «Желаю, чтобы ты взяла свою жизнь в свои руки!»

Тетушка Эша понесла посетителям очередной поднос, и, едва она вышла из кухни, серебряный колокольчик над входной дверью опять затренькал, и его пронзительный серебристый звон отозвался у Магали в самом сердце. Она порывисто прикрыла ладонями уши, пытаясь заглушить громкость звуков, и черпачок, упав на стол, забрызгал его шоколадом.

Но мелодия продолжала вибрировать в ней. Тогда она топнула пару раз ногой и шлепнула вдобавок ладонью по столешнице, заставив внутренний звон стихнуть.

Голос неизвестного, негромкий, но пылкостью заполнивший всю кондитерскую, вдруг словно окутал Магали бархатным покрывалом, заставив ее ощутить внезапный протест против взметнувшегося в ней трепетного восторга.

– Какое удивительное местечко, – со смехом произнес замечательный голос. Адресатом восклицания была, по-видимому, тетушка Эша. – La Maison des Sorciиres[5]. «Волшебная избушка». Вы околдовываете всех прохожих или только детей?

Магали, изогнувшись, выглянула в узкий арочный свод дверного проема. За второй аркой, которая отделяла эту крошечную заднюю комнату от равно крошечного аванзала кондитерской, она мельком увидела статного широкоплечего мужчину с золотисто-каштановой шевелюрой. Его исполненный беспримерной значительности вид заставил ее оцепенеть. Ей так и представилось, что их маленькое кафе вот-вот лопнет, как стянутая обручами бочка, в которую упрятался такой гигант, одного пожатия плеч которого хватило бы, чтобы разорвать все стягивающие ее обручи.

Но великан на редкость прекрасно держался. Ничто вокруг него не могло подвергнуться никакой опасности, даже миниатюрное шоколадное веретено, так искусно подвешенное в выставочном стенде, что могло уколоть в лоб любопытных посетителей, наклонившихся слишком близко.

Наконец-то у них в кафе человек, не нуждающийся в ее помощи! Она с усмешкой взглянула на черпачок, набирая в него порцию шоколадного напитка, и на секунду задумалась. Что же ей пожелать этому полному жизненных сил господину? «Пусть сбудутся твои самые удивительные мечты».

Вновь раздался нетерпеливый перезвон дверного серебряного глашатая. Вернувшаяся с прогулки тетушка Женевьева задержалась у входа, энергично стряхивая на крыльце дождевые капли с зонтика. И теперь уже двое людей недюжинного темперамента и внешнего вида заполнили собой маленькое кондитерское заведение, и на мгновение Магали почувствовала себя зефиром под слоновьей тушей.

– Нет, простите, мне пока ничего не надо, – сообщил приятный мужской голос. – Я просто заглянул на минутку. Обещаю, что в следующий раз, зайдя к вам, – он рассмеялся, и Магали опять задрожала от странного трепетного удовольствия, – я задержусь здесь подольше и позволю вам околдовать меня.

И опять прозвонил серебряный колокольчик, на сей раз как-то уныло. Магали вынырнула из укрытия проводить взглядом того, кто ушел. Сквозь переплетенные ветви шоколадных деревьев в витрине она поймала заинтересованный взгляд синих глаз. Гость смотрел на нее. Хотя она глядела на него в упор, весельчак, вероятно, не мог видеть ее, скрытую в тени арки. Дождь поливал его капельным водопадом, и он, встряхнув головой, как лев гривой, сказал что-то стоявшему рядом с ним спутнику в деловом костюме. А потом удалился широким уверенным шагом.

Тетушка Женевьева, повернувшись всем корпусом и с явным интересом приподняв брови, проводила его долгим взглядом. Взметнувшиеся полы восточного кафтана еще больше подчеркнули ее властную шестифутовую стать.

Магали ретировалась на кухню, испытывая непонятное ей облегчение. Она не понимала, что такое с ней едва не произошло, но мысленно возблагодарила Бога. Рассеянно взяв чашку шоколада, налитого для весельчака с львиной гривой, она обняла ее ладонями и сделала глоток ароматного напитка.

Его тепло согрело ее до самого сердца.

– Пожалуй, мне следовало предложить ему зонт, – как в тумане пробормотала она.

Один из тех многочисленных зонтиков, что забывали забрать со стойки принцессы, если к их уходу погода решительно менялась в лучшую сторону.

– Если тебе захотелось вручить что-то тому мужчине, то лучше считать это подарком, потому что понравившуюся вещицу он и не подумает возвращать, – заметила тетушка Женевьева, просовывая кончик зонта в арочный проем кухни.

Даже в сложенном виде зонт дотянулся до плеча Магали. Женевьева была кровной родственницей Магали, родной тетушкой – сестрой ее матери, – но никто не догадался бы об этом, взглянув на разницу в их размерах.

– В любом случае таким роскошным котам, как он, иногда полезно помокнуть, – проворчала Женевьева.

Глава 2

Две недели спустя, когда Магали околдовывала детей кусочками своей таинственной шоколадной избушки, в кафе ворвался носитель плохих новостей.

В данном случае его роль сыграла владелица магазина игрушек, расположенного на той же улице через три дома.

– Вы уже слышали, кто скоро обоснуется на нашем острове? – задыхаясь, спросила Клер-Люси.

Магали, сохраняя спокойствие, продолжала отламывать кусочки избушки и раздавать их детям. Даже если Супермен вздумает заехать к ним для раздачи автографов, этот остров в сердце Парижа и место Магали в нем останутся неизменными. А все остальное не имеет большого значения.

Тетушки тоже приложили руку к шоколадной избушке, но именно Магали придумала композицию этой сентябрьской выставки. Разумеется, в дело пошел только лучший темный шоколад. Молочный шоколад в «Волшебной избушке» не жаловали. Правда, по задумке Магали, на оконные рамы пошли лаймовые цукаты, а на соломенную крышу – апельсиновые. Стены домика она украсила изящными цветущими лианами из засахаренных листиков мяты и лепестков фиалок, с заготовками для лиан постаралась тетушка Эша, но ее работа на этом не заканчивалась, она искусно раскрасила тоненькой кисточкой все листики мяты и множество хрупких фиалковых лепестков. Каждый цвет наносился тончайшим слоем, один за другим. Только тетушке Эше удавалось подобное кропотливое действо! У Женевьевы и Магали быстро заканчивалось терпение.

Зато ежемесячное угощение этими деликатесными экспонатами жадных до сладостей и красоты ребятишек доставляло Магали огромное удовольствие. Тетушка Эша призналась, что когда-то они с Женевьевой стряпали такие же затейливые выставочные экспозиции и по молодости отказывались разрушать сделанное, предоставляя шоколадным изделиям самим портиться, покрываясь белесым налетом. И такой шоколад уже терял изрядную долю восхитительного вкуса. И так, согласно тетушке Эше, они познали быстротечность шоколадной жизни. Однако Магали относилась к быстротечности с особой неприязнью, поэтому нашла другой выход: нужно раз и навсегда осознать, когда именно следует отдать волшебство детям, жаждущим попробовать его на язык.

И с тех пор каждые несколько недель она сочиняла и воплощала в жизнь для выставочного стенда свежие композиции, и дети со всего острова Сен-Луи и примыкающих к нему округов Парижа в первую среду месяца – по средам занятия в школах заканчивались рано – появлялись в кафе-кондитерской, таща за собой на буксире родителей или нянь, чтобы отведать колдовских сладостей.

На лужайке садика перед этой сентябрьской избушкой, затерявшейся в чаще темных шоколадных деревьев, клевала зернышки крошечная черная курица. Эта черная курица родилась в формочке из обширной коллекции массивных форм девятнадцатого века, скрупулезно собираемых в течение всей жизни тетушкой Женевьевой, преданной почитательницей блошиных рынков. В глубине шоколадного леса виднелся всадник на лошадке из белого шоколада – возможно, какой-то принц, приехавший к черной курице, чтобы снять заклятье или выпросить какой-то подарок. Магали и ее тетушки никогда не рассказывали сюжета изображаемой сказки, они лишь запускали процесс богатого воображения своих клиентов.

Она вручила трехлетнему Коко фиалковый цветочек с лианы, к которому тянул руки ребенок, и испытующе взглянула на носительницу дурных новостей. День поедания сладкой выставки в «Волшебной избушке» стал и для Клер-Люси самым выгодным по продажам.

– Неужели вы не слышали, кто переезжает туда, где закрылся магазин «Олива»? – не унималась Клер-Люси.

Ее пухлые губы округлились от ужаса, кудрявая шевелюра стояла рыжевато-каштановым шаром вокруг головы.

– Филипп Лионне! Тот самый Филипп Лионне!

Она воззрилась на тетушек и Магали, словно ожидая, что стены их маленького кафе могут рухнуть, потрясенные уже одной реверберацией знаменитого имени.

Филипп Лионне!

Уютный и тихий мир бытия Магали в этом кафе не отличался хрустальной хрупкостью и никак не мог разрушиться сам по себе. Однако роскошная лакированная штиблета агрессора вполне могла нарушить этот уютный мирок.

Магали ошиблась. Ужасно ошиблась! Да, возможно, Супермен мог пройти мимо и оставить ее мир нетронутым. Но Лионне…

Она с ужасом посмотрела на тетушек. Увидев ее испуг, те в замешательстве и сами изменились в лице.

– Лионне… – произнесла Магали таким тоном, словно от одного звука этого имени у нее сжалось сердце.

Она остановила взгляд на тетушке Женевьеве. Сильная по натуре, Женевьева не только обладала резким голосом, но и имела свой практичный взгляд на происходящее. С починкой потекшего сливного бачка в туалете она справлялась без помощи водопроводчика. И шагала по жизни решительно и смело. Но она, похоже, не понимала испуга племянницы, и ее брови изумленно взлетели, когда глубина смятения Магали увеличилась.

– Лионне! – эхом повторила Магали, переведя взгляд на тетушку Эшу.

Покладистая и гибкая, как тонкая стрела закаленной стали, тетушка Эша почти никогда не повышала голоса, он был у нее всегда на редкость спокойным и тихим. Ее мягкие уверенные пальцы могли исправить самые безнадежные вывихи. Порочность не выживала с ней рядом. Ее добрая сила, казалось, выдавливала дурные наклонности из окружающего мира, не стремясь полностью раздавить их, но растягивая мир добра до тех пор, пока глупостям вовсе не оставалось в нем места. Ее здравомыслие было столь велико, что даже самые изощренные козни не могли сбить Эшу с пути истинного. Но сейчас она взглянула на Магали с озабоченностью, отчего ее третий глаз – красную индийскую точку бинди на лбу – прорезали морщинки. И озаботило ее не то, что Филипп Лионне собирался открыть поблизости на их улице новую кондитерскую, а то, что она не понимала такой бурной реакции Магали на это известие.

– Филипп Лионне! – еще громче вскричала Магали, будто громкость голоса могла способствовать лучшему пониманию грозящего им события. – Самый знаменитый кондитер в мире! Не просто кондитер, а тот самый, которого называют королем кондитеров!

Неужели об этом уже все знали, кроме нее?

С выражением легкого озарения тетушка Женевьева постучала указательным пальцем по подбородку.

– Тот молодой парень, который раздразнил гусей своими фирменными macarons[6]?

Слово «макаруны» она произнесла нежно, на особый парижский манер. В ее устах оно ничуть не походило на тягучие кокосовые американские «макеруны» – здешние восхитительные райские пирожные наполняла воздушная сладость, и парижские макаруны являлись настоящей проверкой квалификации шеф-повара. И, согласно отзывам всех гурманов, Филиппу Лионне они удавались лучше всех в мире.

– Не он ли заходил к нам на прошлой неделе? – вспомнила вдруг тетушка Женевьева.

Что-о-о?

– Разве, Магали, ты не видела его у нас? – спросила она. – На мой взгляд, он грубоват, ведет себя так, словно у него нет времени, чтобы снизойти до нас, простых смертных. И он определенно умеет привлечь к себе внимание, – неодобрительно добавила она, хотя явно не намеревалась уделять ему в своем кафе особого внимания. – Впрочем, он вполне привлекателен, а если поднаберется приличных манер, то даже может тебе понравиться.

Она с любопытством взглянула на племянницу. Поначалу, в годы ученичества Магали, ее смутило осознание того, что Магали в своих предпочтениях питает склонность к противоположному полу, но никаких осложнений у Магали с мужчинами не воспоследовало, сама же она давно смирилась с их отсутствием. Вероятно, еще больше ее радовало, что Магали вообще не расположена заводить обширных знакомств с представителями мужского пола.

– Гм-м-м. – Тетушка Эша издала мягкий протяжный звук, означающий, что она предвидит проблемы там, где тетушка Женевьева видит одни лишь забавы.

– Он по всем признакам светский лев! Да что там говорить – вызывающий восхищение принц! – сконфуженно предостерегла она тетушку Женевьеву, огорчаясь, что ей приходится напрямик высказывать свои мысли.

– Ах, какой титул! – Женевьева, кажется, рассердилась.

Магали усмехнулась при этих словах. Да сколько есть в мире сказок – ни в одной из них ни разу не упоминалась романтическая привязанность между принцем и ведьмой. Описывались многочисленные сражения, это верно, и множество заносчивых принцев и королей превращались в лягушек, но, конечно, ни о какой подобной неразделенной любви не могло быть и речи.

Что всецело устраивало Женевьеву. Но, зная завышенные требования романтичной племянницы к представителям мужского пола, она испытывала возмущение тем, что любой мужчина – пусть даже принц – мог во мнении окружающих стоять куда выше, чем ее любимица Магали.

– Филипп Лионне… всемирно знаменитый король кондитеров… открывает очередной филиал своей фирменной торговли… прямо на нашей улице! – Магали с подчеркнутой выразительностью выговаривала каждое слово, пытаясь вникнуть в то, что поселило тревогу в ее душе.

Женевьева нахмурилась.

– Видишь ли, это смелость, граничащая с наглостью! – заметила она, повернувшись к Эше. – Он мог бы более уважительно отнестись к нашей округе. Вот я, к примеру, ни за что не стала бы открывать свое кафе рядом с его кондитерской!

«Пожалуй… верно, – подумала Магали, – это справедливый подход».

– Но, по-моему, дело тут не в его смелости, – стараясь быть реалисткой, тем не менее возразила она. – По-моему, смелости он проявил не больше, чем если бы встретил на пути какую-нибудь букашку.

Эша в волнении пригладила свою длинную терракотовую тунику, прикрывавшую ей шальвары. Ее брови недоверчиво изогнулись.

– Ты хочешь сказать… что он просто – не видит нас?.. Это еще почему?..

Тут тетушка Женевьева наконец озаботилась, сообразив, какой ход приняли мысли племянницы. Она глянула на Магали с нарастающим возмущением.

– Так ты думаешь, что дело не в храбрости? Тебе не кажется, что ему все же пришлось набраться смелости, чтобы открыть магазин возле нас? Ты полагаешь, он попросту не замечает нас?

Магали кивнула.

– Я полагаю, что он, скорее всего, ознакомился со всеми кондитерскими в нашей округе, проанализировал цены и решил, что рядом с нами ему ничто угрожать не будет.

Губы Женевьевы сжались, было видно, что мысли ее закипели в полнейшем молчании, и Магали не на шутку представила, что ее тетушка вот-вот взорвется, разразившись гневной тирадой.

Тетушка Эша успокаивающе поглаживала вышивку на тунике.

– Я не стала бы, разумеется, никому угрожать, – мягко проговорила она, – то есть не стала бы открыто вредить ему. Однако, вероятно, любому принцу лучше узнать еще в молодости, что осмотрительность – основа собственного благополучия…

Женевьева расхохоталась с такой зловещей язвительностью, которая посрамила бы таланты самого Бориса Карлоффа[7].

– Я тоже не намерена ему угрожать. Но он не заслуживает даже предостережения!

Магали тяжко вздохнула. Ни та, ни другая из ее тетушек, казалось, не замечала, что он обошелся с ними как с незаметной букашкой, только лишь потому, что у него имелись на это возможности. Он мог присвоить себе всю их клиентуру, просто открыв поблизости свой магазинчик. Что ему за нужда сейчас конкурировать с кем бы то ни было? Имея за своими плечами пять поколений лучших кондитеров, он закалился в конкуренции не только с предками, а и со всеми прочими кондитерами Парижа, и в соперничестве с целым миром его в итоге признали лучшим.

– Я пойду и поговорю с ним.

Ведь он затронул и ее интересы! По крайней мере, она обладала достаточным пониманием грозящей опасности, чтобы по праву разозлиться.

Лица обеих тетушек выражали неодобрение.

– А стоит ли тебе предостерегать его, Магали? Надеюсь, ты не собираешься любезно с ним ворковать? – осуждающе поинтересовалась Женевьева. – Уж не клюнула ли ты на его привлекательность? По-моему, совершенно неразумно давать преимущества перед тобой какому-то человеку – особенно принцу – лишь в силу его привлекательности.

– И никаких угроз, Магали, – осторожно прибавила тетушка Эша. – Помни о карме: плоды, которые ты пожнешь, вырастают из посаженных тобой же семян.

Тетушка Женевьева усмехнулась.

– Если кто-то попытается бумерангом вернуть Магали угрозу, то я не сомневаюсь, что мы сумеем заставить его пожалеть об этом.

Женевьева верила в карму почти так же, как она верила в шальные пули: они могут быть опасны для окружающих, но от ее брони, безусловно, отскочут, как мячики.

Во взгляде Эши читался упрек.

– Enfin[8], Магали сама может заставить его пожалеть об этом, – быстро сняла с себя ответственность Женевьева. – Я просто… могу помочь.

Клер-Люси всплеснула пухлыми ручками. Во все время этого взволнованного разговора она вертела головой то туда, то сюда, выслушивая то одну сторону, то другую.

– Наверняка?

Глава 3

Квартирка Магали под самой крышей шестиэтажного дома была выдержана в умиротворяющем супрематическом стиле «белое на белом», и когда ее владелица причесывалась там на следующее утро, в окно вдруг ударилась ворона. Испуганно встряхнувшись на подоконнике, птица осуждающе глянула на Магали через стекло и улетела жаловаться горгулье на соседний остров. Как будто она и без вороны не знала, что сулит ей грядущий день. И тех горгулий она тоже лицезрела регулярно, переходя по парижских мостам в другие районы Парижа.

Чтобы уберечь ворон от любых столкновений с ее окнами, она задернула легкие, струящиеся плавными складками газовые шторы полупрозрачной белизны и пошла одеваться. Встречаемые в Париже рассветы все равно обычно казались ей не более чем блеклым желтовато-розовым румянцем на горизонте. И их рахитичная бледность вкупе с прочими малоприятными приметами городской жизни порождала в ней тоску о прежнем доме. Там, на юге Франции, утренний свет игриво поблескивал в капельках росы лавандовых полей, щедро наполняя сердце красотой и помогая выдержать любой самый трудный день. Но в Провансе жила ее мать, а воспоминания детства оставили заметный и глубокий шрам в душе Магали. Она нуждалась в собственном надежном доме, потому и поселилась на этом островке на Сене.

Она надела стильные прямые черные брючки, приятные на ощупь и обтягивающие бедра, они не скрывали изящных форм лодыжек. Легкая шелковая блузка цвета морской волны внесла важное мягкое дополнение к избранным ею черным доспехам. Руки привычно проскользнули в рукава гладкой кожаной черной курточки «Перфекто», которая облегала тело, подобно трикотажному свитеру. На ноги Магали натянула черные полусапожки в утонченном рокерском стиле на четырехдюймовых зауженных, но устойчивых каблуках, оснащенные еще и утолщенной платформой для придания большей высоты каблукам.

Сначала, заплетая волосы, она украсила их шиньоном, но потом передумала, взглянув на себя в зеркало. Отражение получалось излишне романтичным. Выход в город в романтическом облике подобен выходу на битву с дырой в доспехах непосредственно на уровне живота. Сняв шиньон, она придала прическе небрежно изысканный вид, не предполагавший серьезной озабоченности внешностью. Ей всегда нравился ироничный оттенок тщательно продуманной небрежности шаловливых локонов, позволявший тем не менее произвести впечатление безупречного стиля.

По пути к выходу она украдкой прихватила одну из миниатюрных шоколадных ведьмочек, чтобы расположить в свою пользу силы во враждебном мире.

С привычной уверенностью она спокойно вышагивала по булыжным мостовым острова Сен-Луи, переместившись разок-другой на узкие тротуары, чтобы уступить дорогу редкому автомобилю – возможно, какого-то состоятельного островитянина, едущего на работу, или приезжего владельца магазина, живущего в другом округе. Тьерри, островной торговец цветами, как раз начал выставлять букеты перед дверью своего магазинчика. Он помахал Магали розами, как могла бы барышня помахать шелковым платочком уходящему на войну солдату, и пообещал подарить ей по возвращении самый красивый букет.

Покинув остров, она дошла до середины моста, где знакомый скрипач приветствовал ее серенадой, – она бросила на удачу несколько монет в шляпу этого молодого музыканта. Родители Магали жили в маленьких, просто не сравнимых с Парижем местах, где она родилась и выросла. Даже после пяти лет жизни в столице, покидая ставший новым домом островок, она всегда отчасти чувствовала себя воительницей, выходящей на поле битвы, где ее оружие могло оказаться недостаточно боеспособным.

Она миновала взмывающие ввысь контрфорсы собора Нотр-Дам и пересекла большую площадь перед ним, стараясь держаться подальше от церковных горгулий. В такое утро они запросто могли сбросить ей на голову какую-нибудь пакость.

Продвижение Магали сопровождал слет голубей, но, приземляясь возле ее ног, они опасливо держали дистанцию, проявляя своеобразное уважение. По крайней мере сейчас ее походка и полусапожки действительно внушали уважение, и ни одна птица не осмеливалась сегодня надеяться на получение от нее хлебных крошек. На низкой каменной стене в зоне отдыха сидела «голубиная» особа, на ее раскинутых в стороны руках разместилось множество этих птиц, а туристы в кроссовках фотографировали ее и бросали в лежавшую перед ней шляпу непригодную во Франции иноземную валюту. Магали почтительно ей кивнула. Эта женщина спокойно сидела в месте средоточения огромной силы, позволяя птицам собираться на своих руках и равнодушно поглядывая на назойливые вспышки любых фотокамер. С такими личностями лучше вести себя вежливо.

Шествуя по родственному острову Сите, Магали еще держалась за свою независимость, игнорируя увеличивающиеся потоки машин и пешеходов. На середине большого каменного моста, опирающегося на остров, она обменялась последним непоколебимым взглядом с позеленевшим царственным всадником, спустилась на берег Сены и, свернув налево, продолжила путь в городские джунгли по набережной над струящимся речным потоком. Деревья, выстроившиеся вдоль реки, шелестели поздней осенней листвой, образуя своего рода границу, отделяющую от всего Парижа те два острова в разлившемся русле Сены, которые ей нравилось считать его сердцем. Спустившись с этого старейшего в городе Нового моста, Магали прошла под деревьями, отбрасывающими пятнистые тени, и удалилась от реки с ее островами в деловой мир бульвара Сен-Жермен. Там ей сразу захотелось съежиться в своей курточке, но она сдержалась. Так и шла, следуя требованиям моды, не застегнув молнию – душа нараспашку, гордо вздернув подбородок и держа широкий шаг, громко выстукивала четкий ритм каблучками по асфальту.

Однако, несмотря на все ее усилия, чем дальше она удалялась от острова, тем острее ощущала собственную уязвимость. Вдалеке от надежного источника ее силы она становилась просто очередной парижанкой, так упорно старающейся выглядеть ослепительно модной и стильной. Она продолжала бодро стучать каблучками, но в ней нарастало ощущение затерянности среди двух миллионов горожанок, способных выглядеть так же и даже лучше, при наличии более длинных ног или больших денег для приобретения последних новинок высокой моды, и никто здесь не имел никакого понятия о том, что за приготовленный ею chocolat chaud[9] клиенты готовы продать душу. Никаких преувеличений. На полке за кассовым аппаратом двадцатых годов прошлого века среди разнообразных форм для выпечки – ее тетушки действительно хранили один памятный подарок, подписанный знаменитым актером документ, дающий им право на его душу и подтверждающий их колдовское могущество.

К тому времени ее уже обтекал оживленный поток людей, спешно вылезших из кроватей и устремившихся на работу в середине напряженной рабочей недели, проходящей, как водится, в агрессивном ключе. Порой в этот поток вклинивались туристы, активные и заинтересованно поблескивающие глазами. Экипированные дневниками и фотокамерами, они вылезли на улицы пораньше, чтобы пропитаться деловым духом города. В отличие от туристов, Магали не выделялась из толпы. Ничуть.

В зеркале ванной комнаты она выглядела изысканно, безупречно, именно так, как хотела выглядеть, чтобы произвести желаемое впечатление. На острове букеты роз приветствовали ее с любовью и уважением. А здесь – здесь она ассоциировалась лишь с очередной парой сапожек, чьи каблучки бодро стучали по тротуарам.

Добравшись до кондитерской Филиппа Лионне в квартале Сен-Жермен, она стала всего лишь двадцатичетырехлетней женщиной с ограниченными средствами для удовлетворения ее вкуса к моде в изысканной и полной соблазнов, живущей напряженной жизнью столице.

Но вот он… его власть ощущалась повсюду. Его родовое имя красовалось на Елисейских полях, на улице Фобур Сен-Оноре и здесь, на бульваре Сен-Жермен, – в общем, во всех центральных кварталах столицы. Пока они с тетушками скромно поддерживали тайную привлекательность кафе для избранных в самом сердце Парижа, он подавлял своим превосходством весь этот падкий на соблазны город, снисходительно принимая льстивые восхваления. В витрине его кондитерской поблескивал позолоченными буквами фамильный герб. В изящных строчках на фасаде его заведения запечатлелись триумфальные достижения фамильной истории. Он происходил из старинного рода диктаторов вкусовых пристрастий парижан.

Вывеска на его кондитерской гласила, что она не откроется до десяти утра. Осуждающе глянув на дверь, Магали решительно толкнула ее и, удивившись тому, что та легко поддалась, зашла в пустой зал. Именно так поступала Женевьева, когда что-то вызывало ее недовольство. Интерьер выглядел потрясающе. Фресковая живопись над полированными деревянными панелями перемежалась резным лиственным орнаментом, увитым бутонами роз, ставшим неотъемлемой частью фирменного декора со времен открытия их первой семейной кондитерской полтора столетия тому назад. Из каждого угла лепного потолка на вас взирали львиные морды, оскалившие пасти в грозном рыке. Зеленые мраморные колонны вздымались над поблескивающими застекленными витринами, чье содержимое выглядело более заманчиво, чем королевская сокровищница, а разнообразными оттенками цвета и богатством форм превосходило сундук с самоцветными драгоценностями. Столики и стулья, казалось, изготовили еще в те времена, когда дамы носили роскошные пышные платья, пошитые из двадцати ярдов шелка, а кавалеры склонялись перед ними, целуя руки.

Все это вызвало у нее сильное раздражение. Ей захотелось вдруг развернуться и уйти. Присутствие хоть одного служащего, способного сделать ей пренебрежительное замечание, могло бы пробудить ее чувство гордости. Но это процветающее совершенство пока пустовало.

Ее живот сжался от тошнотворно приторного и густого страха. Что это за глупая затея пришла ей в голову! Здесь, за пределами своего острова, она чувствовала себя мелкой и бессильной. Букашкой. Обаятельный, знаменитый Филипп Лионне, вероятно, лишь смерит ее скептическим взглядом. И выставит вон без всяких разговоров. Уверенно она чувствовала себя лишь в скромном пристанище своего колдовского дома на тихом островке Сены. Его же господство охватывало целый город, а влияние распространилось по всему свету.

Гордо выпрямившись, она расправила плечи и смело толкнула другую дверь – в конце зала. И вот Магали вступила в неведомый ей мир.

Впервые она попала на профессиональную кулинарную кухню, в лабораторию, где рождались изысканные пирожные. Ее поразило изобилие металлического блеска: дверцы шкафов и холодильников сверкали чистотой под мраморными столешницами. Металлические стеллажи для охлаждения изделий. Громадные стальные смесители. Полки, заполненные рядами пластиковых контейнеров, с соответствующими этикетками на крышках. В этом помещении с покрытыми белыми плитками стенами и полом трудились облаченные в белые наряды мужчины, и несколько женщин также сосредоточенно склонялись над огромными металлическими подносами. Одна женщина выкладывала круглыми листочками пергамента углубления на печном противне. Рядом с ней кондитер выдавливал безупречно одинаковые меренги на подобным образом размеченную пергаментную бумагу. Мастерица за другим столом перекладывала створки ракушек миндального печенья с противня на многоярусную стойку с подносами.

Металлический фон сцены действия разнообразила богатая цветовая палитра: ярко-зеленые миндальные ракушки соседствовали с пирожными персиковых и гранатовых оттенков. Кто-то выдавливал из кондитерского мешка ароматный ганаш[10], заполняя створки миндальных ракушек. Долговязый подросток чистил авокадо с таким завидным искусством, что спираль шкурки скручивалась в полую башенку.

Шуточки, казалось, естественно соседствовали с глубокой сосредоточенностью, и кто-то из поваров, проходя по мастерской с огромной, извергающей пар кастрюлей, смешно выкрикивал:

– Chaud, chaud, chaud![11]

Высокий мужчина с широкой уверенной улыбкой внезапно безудержно расхохотался, грива его волос откинулась назад, а руки скрылись под слоем крема абрикосового цвета. Лопнул кондитерский мешок.

Смех заполнил все помещение, его всеобъемлющая энергетика заразила всех и каждого. И тот входной колокольчик из «Волшебной избушки» вновь прозвенел чистым и пронзительным звоном, наполнившим ее сердце мучительной терзающей болью – и теперь то же чувство удерживало ее здесь прикованной к месту извержением чужой радости.

Филипп Лионне. Она совершенно не могла представить себе его в их кондитерской, но здесь узнала мгновенно.

Даже если бы она никогда не видела его лица во множестве журнальных статей и телевизионных интервью, то все равно узнала бы этого властителя вкусов столичных джунглей.

Она пристально взирала на него, ощущая себя маленькой упрямицей в своей шелковисто-кожаной экипировке. Дерзкой и вызывающей. Dieu[12], ведь он создавал здесь сотни миндальных пирожных, неизменно безупречных и идеальных. Магали сама попыталась однажды приготовить миндальное печенье, потратила кучу времени, стремясь добиться успеха, и в итоге выбросила в мусор неудавшуюся плоскую и сухую выпечку. И она понятия не имела, куда можно добавить авокадо. Но ей вдруг ужасно захотелось попробовать десерт, в который его добавляли здесь.

Магали еще только постигала азы кулинарного искусства, и ей не хватало ни знаний, ни навыков. Она научилась готовить восхитительный горячий шоколад. Рецепт был несложен. Черный шоколад, поставляемый компанией «Вальрона», молоко и сливки или иногда вода, приправленные специями… и та легкая улыбка, что постепенно зарождалась от внутренней радости при смешивании этого бархатистого ароматного напитка… Совсем ничего сложного.

Она имела дерзость заявиться смиренной просительницей в такую королевскую мастерскую. Однако ее замысел не предусматривал исполнения столь трогательной роли.

Готова ли она просить его о некоем благодеянии? Могущественного яркого господина обширных изысканных владений. С его басовитым, похожим на довольное урчание льва смехом, заполнившим веселой вибрацией целую лабораторию. От этой вибрации встрепенулись все волоски на ее руках. Дьявольски неудобная ситуация.

И опять Магали захотелось застегнуть молнию на куртке, спрятать под кожаным панцирем тонкую, опоясанную ремешком шелковую тунику, защитить уязвимое тело. Но опять-таки такое действие, такой выбор самозащиты в ущерб моде послужил бы признанием собственной беззащитности, и она, гордо вздернув подбородок, отказалась от него.

Как раз в этот момент он заметил ее. Смешок замер в его горле, синие глаза весело сверкнули, встретившись с ее взглядом. Брови Филиппа приподнялись, и он потянулся за полотенцем, чтобы стереть с рук абрикосовый крем. Пройдясь по ее фигуре, мужской взгляд вновь вернулся к ее лицу – став напряженно внимательным. Заинтересованным. Она знала такой взгляд. Так смотрели мужчины, раздумывая, удастся ли им соблазнить ее. Со времени переезда в Париж она, если сказать начистоту, встречала подобные взгляды весьма и весьма часто. Казалось, даже не имело особого значения то, что она родилась не уродиной и достигла брачного возраста.

Заметив его заинтересованность, все остальные, кто уже подумывал спросить, по какому делу она заявилась, постепенно разошлись. Они вернулись к своим делам, соблазняя ее последовать за ними в мир вкусовых поисков. Может быть, эти золотистые створки превратятся в облитые карамелью макаруны, или наполнятся начинкой из манго, или?..

– Чем я могу вам помочь? – Одним-единственным вопросом Филипп Лионне утвердил свое господство в этом мире, свое право допустить ее в свои владения или выгнать на улицу. Или позволить ей войти, а потом своевольно закрыть все выходы, чтобы никогда уже никуда не выпускать.

Ее владения остались далеко позади. Он даже не знал об их существовании. Он мог бы перелететь на своем белом коне через живую изгородь в ее скромный садик, даже не заметив, что убил ее любимую черную курицу.

Разумеется, он не захочет помочь ей. Ярость на него и на саму себя окатила Магали жаркой волной, когда она осознала, что ради пустой мечты пошла на такое унижение. Унижение перед ним. Его яркая индивидуальность породила всю эту великолепную кипучую жизнь. Порядок и усердие, завоевавшие признание в каждом уголке земного шара. Ей вспомнились те журнальные иллюстрации, где так старательно пытались преувеличить его привлекательность с помощью грима, освещения и выигрышных поз.

Все те журнальные фотографии были ничто в сравнении с реальностью. Бледные фальшивые и застывшие копии. И ни на одном снимке он не смеялся.

Она не чувствовала себя Магали Шодрон, колдуньей с острова Сен-Луи, владевшей магией сотворения волшебного шоколада. Она чувствовала себя Золушкой на балу, вдруг осознавшей, что ее прекрасное платье превратилось в испачканные сажей лохмотья, а сама она – несчастная обманщица, и ей уже хотелось только выскользнуть из зала до того, как принц заметил ее.

Как же она ненавидела это чувство.

Нет, какие бы чувства ее ни обуревали, она оставалась Магали Шодрон и поэтому вместо бегства заговорила. Уверенно. Спокойно. Немного суховато, чтобы наказать его за ощущение Золушки.

– Месье Лионне?

Он протянул ей руку. Это застало ее врасплох. Она никак не ожидала от него вежливости. Или столь дружелюбного приветствия. Тем более когда от его прикосновения по ее руке мгновенно пробежала теплая дрожь, мешая восстановлению оборонительной позиции. Трепетная волна разлилась по всему телу Магали, и защитные стены ее души начали рушиться, не обращая внимания на мысленные вопли, тщетно призывающие: «Держись, держись, держись!»

– Oui. Да, вы угадали. – Его рукопожатие оказалось крепким и мягким одновременно.

В чем дело, неужели она выглядит настолько ничтожной в его владениях, что он осознал необходимость быть с ней снисходительно мягким?

Она опустила взгляд на свою руку, выскользнувшую на свободу из его ладони. Разумеется, раньше рука служила ей надежной защитой. Почему же она прежде не ощущала ничего подобного? Ее пальцы еще трепетали от прикосновения его твердой мозолистой ладони. Ощущение тепла продолжало согревать ее до тех пор, пока холодная левая рука не сжалась в завистливый кулачок.

Предложив Магали пройти в глубину помещения, он завел ее в свой малюсенький – по сравнению с обширной лабораторией – кабинет. Там повсюду громоздились книги, их башенки возвышались на его письменном столе, ряды заполняли стенные книжные шкафы – подарочные издания большого формата с прекрасными иллюстрациями по архитектуре и крошечные книжки в бумажных переплетах, на обложках которых значились славные имена, вроде Превера и Аполлинера[13]. Лэптоп притулился на краю стола, а в центре лежала какая-то отпечатанная рукопись с небрежно брошенной сверху ручкой, видимо, оставившей на странице редкие корректирующие поправки. Здесь тоже царили доносившиеся из лаборатории ароматы: клубники, абрикоса, горячих сладостей и сдобы. Живот Магали подвело от голода, о съеденной шоколадной ведьмочке уже не осталось и воспоминаний.

Он повернулся, остановившись рядом с ней у стола, отчего кабинет стал казаться еще меньше. А сама Магали показалась себе чуть ли не дюймовочкой. Даже на своих четырехдюймовых каблуках она едва доставала ему до плеча.

До его широких плеч. Он был не просто высоким. Он был внушительным и крупным мужчиной. Крепкие руки, сильные запястья и большие квадратные ладони. Свободная поварская куртка скрывала торс, и Магали попыталась представить, что под ее полами скрывается брюшко. Хотя для мужчины с брюшком у него были слишком заостренные и четко очерченные скулы и подбородок.

Ей вдруг захотелось, чтобы он расстегнул куртку. Просто, чтобы точно узнать, что же скрывается под ней. Они стояли, едва не касаясь друг друга, и он ужасно пристально смотрел на нее.

Укрепив свой дух высокими каблуками, она расправила плечи и ответила ему гордым взглядом.

– Меня зовут Магали Шодрон.

Он улыбнулся в ответ. Сердечность этой улыбки превратила его глаза в небесную лазурь и словно пробежала по ней как кошачий язычок, слизнувший сметанку.

– Enchantй, Mademoiselle Chaudron[14], – проворковал он таким тоном, будто она действительно очаровала его.

– Из «Волшебной избушки», – добавила она.

С легкой заминкой он все же сложил два и два.

– Ах вот что! – Он вновь порывисто взял и пожал ее руку.

Потрясенная правая рука невольно сжалась от удовольствия. А левая – вяло прижалась к ноге.

– Так мы, значит, будем соседями.

Его глаза сверкнули, оживленные этой новой мыслью, быстрый пылкий взгляд опять пробежал по ее телу, и с выражением сдержанной вежливости вернулся к лицу. Но все существо Магали мгновенно откликнулось приливом неожиданной чувственности. Смутное любопытство, казалось, упорно разгоралось в ней, возбуждая самые интимные места, встрепенулись скрытые под шелком туники соски грудей, но еще острее возбуждение ощущалось в сокровенном лоне, и она с неловкостью ощутила жесткость центрального шва словно вдруг ставших ей тесными брюк. «Что, интересно, он видит, глядя на меня?»

– Надеюсь, что нет, – решительно ответила она, и сердечное тепло его глаз подернулось легкой дымкой.

– Пардон? Простите, не понял, что…

Она попросту не могла вымолвить смиренную просьбу. И с некоторым удивлением услышала собственный звонкий и невозмутимо спокойный голос:

– По-моему, вы совершили ошибку, задумав перебраться на этот остров.

Поза Филиппа осталась неизменной, но сам он вдруг весь напрягся, и мощное ощущение его силы заполнило атмосферу тесного кабинета. Доброжелательные мгновение назад глаза взглянули на нее уже совершенно по-другому: точно оценивая и отвергая столь пустяковый вызов.

Она вспыхнула от ярости.

Равнодушие. Пренебрежение. Гнев передался рукам, они зачесались, готовые сжаться в кулаки и выбить из него мнение о ее ничтожности. Костяшки пальцев Магали с силой прижались к бедрам.

– Полагаю, вы не понимаете, насколько мы там популярны. Люди со всего города… со всего мира приезжают в наше кафе. Это… особый интерес.

Как же заставить его осознать, что они исключительны в своем роде, если он сам не понимает, не чувствует этого?

– Какое очаровательное совпадение, – сухо произнес он. – Они также стремятся и в мою кондитерскую.

Он смотрел на нее с высоты своего роста, красивая грива каштановых волос мягкими локонами вилась вокруг шеи. Безупречное произношение выдавало его принадлежность к привилегированному обществу, а в отрывисто брошенных словах сквозило высокомерие.

Стараясь сохранить приемлемое благоразумие, Магали еще сильнее прижала кулачки к ногам.

– Вы совершенно правы. И именно поэтому, возможно, для всех заинтересованных лиц было бы лучше, если бы вы подыскали для себя другое местечко.

Вот так. Ей вроде бы удалось высказать вполне нейтральное предложение! Никаких угроз, никаких просьб, чтобы он не совался на остров. Искусная линия переговоров. Да, безусловно, ей чертовски не хотелось сбиться на путь смиренной просительницы.

Его брови сурово сдвинулись. Он выглядел на редкость аристократично – Его Высочество, лорд столичных кондитерских джунглей.

– Вы подразумеваете, что, по-вашему мнению, я не смогу достичь успеха на вашей улице?

Да, именно это она и подразумевала.

– По-моему, там вам придется конкурировать с нашей твердо устоявшейся клиентурой.

Острые края его зубов слегка обнажились в усмешке.

– Обычное дело.

Видимо, мысленно он мог добавить: «Как только они попробуют мои десерты, ни у кого другого не останется никаких шансов».

Она прищурилась, тупые кулаки гнева сменились острыми стрелами, нацеленными точно на нужные ей мишени.

– Если вы полагаете, что способны внедриться на остров и попытаться вывести нас из дела, то советую вам пересмотреть свое решение.

Он шумно втянул в себя воздух, словно ее совет подействовал на него крайне возбуждающе.

– Уж не угрожаете ли вы мне? – поинтересовался он с кривой улыбочкой.

И улыбочка эта говорила: «О, как славно, скромная мышка оказалась грубиянкой. Теперь мне придется слопать ее в качестве легкой закуски».

– Нет, – попыталась соврать Магали.

Она обещала тетушке Эше, что не будет угрожать. Но гены тетушки Женевьевы брали свое.

– Вы не заслуживаете даже предупреждения.

Он прищурился, но зрачки его глаз расширились. Его зубы так алчно прикусили нижнюю губу, точно он пытался оценить на вкус странную визитершу.

– И почему вы мне выносите столь строгий вердикт? – последнее слово он произнес ласковым тоном изголодавшегося стервятника. «Скромная мышка, как любезно, что вы предложили себя мне на обед в качестве нового блюда для оживления надоевшего меню».

– Мои тетушки обосновались там почти сорок лет тому назад, – заявила она с гневным упреком в голосе. – Мы были первыми.

Он склонил голову. Природа даровала ему очень красивые острые белые зубы. Судя по виду, они могли разгрызать самые крепкие орешки.

– Тогда вы проявили исключительную вежливость, нанеся дружеский визит вашему будущему соседу.

Она сердито сжала зубы. Может быть, понадобится пару раз куснуть его побольнее, чтобы выяснить, чем он может быть опасен, но она сумеет слопать его с потрохами, если решится затеять борьбу.

– Вы не можете рассчитывать на добрососедский прием. Раз вы упорствуете в желании вторгнуться на мою территорию, даже не поинтересовавшись нашим согласием, то в моей власти заставить вас пожалеть об этом.

Он сделал шаг к ней навстречу. Его глаза сверкнули, он окинул ее лицо быстрым взглядом, задержался на шее, и Магали внезапно показалась себе почти обнаженной. Хотя никак не смогла заставить себя опустить подбородок. Сейчас, в таком тесном соседстве, ему достаточно было протянуть свои большие руки, чтобы схватить ее за горло. И выражение его глаз вполне ясно свидетельствовало о таком желании.

– Вашу территорию? Вы полагаете, мне следовало бы попросить у вас разрешения, чтобы открыть там кондитерскую?

Она тоже сделала полшага в его сторону. С удовольствием шагнула бы и шире, но, учитывая размеры кабинета, в таком случае попросту прижалась бы к груди его владельца.

– Безусловно, так поступил бы благовоспитанный человек. Но вам могли бы отказать.

Он резко тряхнул головой. Его обжигающий взгляд опять скользнул по ее горлу и поднялся к глазам.

– Вы уже представились, но, возможно, мне следовало сделать то же самое. Меня зовут Филипп Лионне.

Она презрительно усмехнулась. Не смогла удержаться. Невозможно было спокойно пропустить мимо ушей то невероятное высокомерие, с каким он произнес свое имя.

– Может быть, прикажете мне еще присесть в реверансе?

Теперь их взгляды скрестились. На мгновение в воинственном противостоянии этих сцепившихся взглядов отразился целый мир, наполненный ощущением того, что даже если кто-то из них проиграет, то это будет… очаровательный проигрыш. Медленно, осторожно он сделал глубочайший вдох и передернул плечами, сбрасывая напряжение.

– Кажется, мы начали наше знакомство не с того конца.

В данном контексте его предположение звучало очень забавно, отчасти смешно и даже удивительно в своем роде, учитывая ее презрительную насмешку.

Оценивающий взгляд скользнул по ее лицу, и легкая кривая ухмылка чуть изогнула чувственные губы. Неожиданно он ловко подхватил ее под локоток и вывел из кабинета. Подобно джентльмену, сопровождающему леди к ее экипажу, или вышибале, выпроваживающему пьяницу? Прикосновение его руки превратило эластичные кожаные доспехи ее куртки «Перфекто» в ничто, словно он коснулся непосредственно ее оголенной плоти.

Остановился Филипп перед тем самым длинным мраморным столом, где и работал, когда она зашла в мастерскую. Кулинарный мешок, взорвавшийся в его руках, лежал на прежнем месте. Очевидно, его служащие знали, что он сам уберет устроенный им беспорядок, не ожидая, что кто-то другой сделает это за него. Рядом лежали миндальные печенья, отделкой которых он занимался.

Он отпустил ее локоть только для того, чтобы подхватить верхнюю половинку персиковой ракушки, сложить ее с донной частью, уже наполненной абрикосовой начинкой и слегка забрызганной сладкими каплями. Быстрым уверенным движением он присыпал печенье фисташковой пудрой такого невероятно мелкого помола, что она казалась волшебной пыльцой.

– Позвольте мне? – С неожиданной сияющей и самодовольной улыбкой он предложил ей на раскрытой ладони своеобразное сокровище для принцессы. Его глаза заранее загорелись удовольствием, порожденным уверенностью, что его предложение будет принято с восторгом. Кто же не слышал о миндальных пирожных Филиппа Лионне! Кулинарные критики, блогеры, журналы, толпы телевизионщиков… все они постоянно восторгались его продукцией. Вероятно, ей предоставлялась честь провести три мгновения в раю, откусывая по кусочку от этой божественной еды. Абрикосовый нектар, казалось, слетел с небес, поцеловался со скромной фисташкой, и они решили интимно пообщаться к обоюдному удовольствию. Если бы она позволила себе сейчас прямо перед ним попробовать это пирожное, то весь ее воинственный настрой наверняка растворился бы в мощной волне наслаждения, и она растеклась бы безвольной лужицей у его ног.

А он даже вряд ли заметил бы сие превращение. Если в нем еще осталось детское озорство, то он мог бы насладиться брызгами вокруг своих ног, попрыгав в такой лужице.

Она перевела взгляд с обещания райского наслаждения на его лучившиеся доброжелательным теплым светом глаза.

Неужели он считает себя абсолютно неотразимым? А свою драгоценную выпечку достаточной платой за кражу дела жизни трех человек?

– Non, merci[15], – произнесла она с холодком. С холодом, с ледяным холодом. Призвав на помощь все доброе могущество своей маленькой выложенной голубой плиткой кухни, оставшейся далеко на острове, и удерживая тот пылкий жар в глубине своего существа, она ответила на его лучистое тепло замораживающим ледяным холодом. За его наглое пренебрежение их правом первенства.

Благодаря его, она смотрела прямо ему в глаза. Они удивленно моргнули, и Магали заметила, как зрачки его сузились до черных точек.

Пожалуй, ей удалось найти верный способ воздействия на него.

Глянув на свое пирожное, он вновь перевел взгляд на Магали.

– Вы не будете… не хотите? – запинаясь, произнес он, точно подыскивал слова на незнакомом ему, не имеющем никакого смысла языке.

Неужели он не в силах поверить, что она устояла перед искушением?

Отказалась от восхитительного лакомства, что лежало у него на ладони. Отказалась от главного творения всех его жизненных устремлений.

Его лицо окаменело, челюсти сжались, синие глаза, казалось, подернулись ледяной коркой. С подчеркнутой аккуратностью он положил фисташково-абрикосовое пирожное точно на то место пергаментного листа, с которого его взял. Растерянно потерев пальцы, он смахнул с них остатки фисташковой присыпки.

Если бы он был другим человеком, она испытала бы чувство вины за то, что вызвала у него такую растерянность.

Не сводя с него взгляда, Магали мило улыбнулась. И резко отвернувшись от той самой восхитительной красоты, с которой, вероятно, столкнулась впервые в жизни, она стремительно вышла из мастерской с гордо поднятой головой.

С особым удовольствием она отметила, как звонко в полной тишине процокали ее каблучки.

Глава 4

День Филиппа складывался вполне удачно до того момента, как странная ведьмочка, казалось, околдовала его, и он продолжал пребывать в потрясении, неспособный поверить случившемуся.

Он не мог поверить, что она отказалась попробовать его макаруны. Он же предложил ей свежайшее пирожное. Не просто сделанное по его рецепту, но собственноручно им самим приготовленное. А она отвергла его. Отвергла лучшее творение, его Dйsir[16]. Абрикосовый аромат, припудренный фисташковой пыльцой, с тайным, сокрытым в ракушке сгустком фисташкового пралине, порождающим, подобно той самой точке Джи[17], высшее наслаждение. Ну разумеется, в рекламных буклетах он не называл это пралине точкой Джи, но создавал все рецепты, четко следуя глубокому убеждению: каждое кулинарное изделие должно иметь свой оргазм, свою кульминацию блаженства, которая потрясает совершенно неожиданно. И побуждает тех, кто пробует его десерты, трепетать от наслаждения, сладострастно закрывая глаза.

Самые впечатлительные из его клиентов с первого же кусочка начинали постанывать от удовольствия. И такой отклик ему жутко нравился. Он предпочел бы увидеть, как ужасный и страстный гнев Магали Шодрон превращается в стон наслаждения. Причем она не оставила ему никакого иного выбора, учитывая прежде всего то, что ее привел в ярость сам факт его существования.

Она явилась к нему с откровенным вызовом. В расстегнутой кожаной амуниции и не скрывавшей стройности шелковой блузке, она осмелилась показать ему свои уязвимые места. Искушая его своими прелестями. С гордо вздернутым подбородком и карими глазами – такими пылкими и такими холодными. Точно она стремилась заморозить оружие своего горящего желания, чтобы острее поразить его.

«Поразить меня, – мысленно напомнил он себе, погрузившись в размышление, его подбородок поднялся, а плечи расправились. – Поразить меня и посмотреть, что со мной произойдет».

Но она атаковала его лишь на словах. Слова не давали повода проникнуть под кожаную куртку и схватить ее за талию, скажем, чтобы защититься от нападения.

Можно схватить незнакомку за талию в целях самозащиты, если ее руки угрожающе тянутся к вашему горлу. Тогда можно выяснить, прощупываются ли под тонким шелком хрупкие ребра и податливая плоть.

Если бы он стащил с нее эти сапожки на цокающих каблучках, то она вряд ли достала бы ему даже до плеча.

Гм-м. И тогда он мог бы подхватить ее на руки и…

Мысленно перебирая варианты возможных дальнейших действий, он вернулся к работе и принялся раскладывать точно выверенное количество абрикосовой начинки в разложенные на подносе миндальные ракушки. Но, занимаясь столь привычным делом, он впервые за много лет взирал на свои изделия с разочарованием. До этого момента он считал свой рецепт непревзойденным.

А она сумела его отвергнуть.

* * *

– Исключительно в твоей власти? – с радостью переспросила тетушка Женевьева. – Ты так и заявила? Что исключительно в твоей власти заставить его пожалеть об этом?

Три колдуньи трудились над новой выставочной экспозицией, которая обещала стать весьма впечатляющей: избушку на курьих ножках, где жила знаменитая колдунья, Баба Яга из славянских сказок, окружал частокол, увенчанный черепами с пылающими глазницами – голов лишилась дюжина принцев, посмевших перечить этой ведьме. В сказках один из черепов обычно падал с кола, чтобы очередной хитроумный принц мог тайно пробраться внутрь, но на сей раз Магали не собиралась оставлять никаких лазеек. Баба Яга могла сдать позиции более молодому поколению, одной молодой ведьмочке, которая сама знала, как достойно себя защитить.

Она побаивалась того, что такая экспозиция может напугать детей, но Эша, с детства воспитанная на регулярных посещениях живописных и порой страшно причудливых храмов Индии, безучастно глянула на Магали, а Женевьева вообще, радостно потирая руки, стремилась добавлять побольше пугающих деталей.

«Это же октябрь, – обычно приговаривала она. – И все они смотрели голливудские ужастики. Можно же и нам показать им что-то по-настоящему страшненькое».

Магали опять вспомнилось ее столкновение с Филиппом Лионне.

– Ну да, нечто в таком роде. Боюсь, я вела себя не слишком примирительно.

– Надеюсь, что нет! – воскликнула Женевьева.

Смочив в расплавленном желе острие шоколадного кола, она водрузила на него череп, чьи глазницы посверкивали огнем апельсиновых цукатов, аккуратно вставленных Эшей.

– Примирительно?! Примириться с тем, кто вторгся на нашу территорию, даже не попросив разрешения?

– А я полагаю, что такой тип, как он, не заслуживает ни примирения, ни угроз. – Тетушка Эша с решительным неодобрением покачала головой. – Оба пути одинаково плохи для вас.

– Да, правда, ты дала ему весьма внушительное предостережение, – расстроенно заметила Женевьева. – И нельзя сказать, что он заслужил его. Если только он не показался тебе в итоге весьма привлекательным? Уж не влюбилась ли ты, милая, в него?

Она встревоженно посмотрела на племянницу. Магали понимала, что одна уже ее склонность к принцам беспокоит тетушку, поскольку сама она никак не могла постичь такой женской слабости, но видела, как последняя способствовала гибели многих прекрасных женщин.

– Не беспокойся. – Магали презрительно раздула ноздри. – Он – герой не моего романа.

– А ты уже представляешь, каков он, твой герой? – живо встрепенувшись, взволнованно уточнила Женевьева. – Может быть, опишешь его мне? Поведай, к кому нам стоит присматриваться!

– Ну, во-первых, он скромен, – решительно выпалила Магали.

Женевьева озадаченно нахмурилась. И неудивительно. Даже для самой Магали эти слова прозвучали фальшиво. Тихие скромники вызывали в лучшем случае смутное опасение. Подобно бесхребетным тварям. От них бросало в дрожь. Как от расползшейся переваренной лапши.

– Ты собираешься быть начеку, чтобы заловить такого скромнягу для нее или чтобы отвадить его навсегда? – сухо спросила Эша свою компаньонку.

Сегодня цвет ее туники эффектно гармонировал с пылающими глазницами черепов.

– Умение фильтровать отбросы еще никому не повредило, – ответила Женевьева подруге. – Особенно если в роли фильтра буду выступать я. Мое сито с очень частой сеткой. Оно спасет нас от бесконечных проблем в дальнейшем.

Магали приветливо махнула рукой мальчику, одному из их habituйs[18], он как раз притащил свою няню к витрине и теперь стоял, почти прижавшись носом к стеклу, насколько ему могли позволить уже усвоенные строгие правила поведения, и во все глаза разглядывал процесс сотворения новой экспозиции. Няня, живущая в его семье молодая португалка, под стать своему питомцу выглядела совершенно очарованной. О господи, она достает фотоаппарат.

Магали бросила на нее строгий предостерегающий взгляд, и эта ее ровесница (судя по внешности) с виноватым видом засунула обратно в сумку вызвавший раздражение аппарат. Одно дело сфотографировать законченную экспозицию – на это они и рассчитывали, – но совсем другое – запечатлеть на снимке мучения Магали, когда она, скорчившись в три погибели, пытается соорудить из трех толстеньких апельсиновых цукатов курью ножку для волшебной избушки.

– Но ты сказала именно «исключительно в твоей власти», или ты просто сказала нечто вроде этого? – уточнила Женевьева.

– По-моему, – вздохнув, призналась Магали, – я просто сказала, что в моей власти заставить его пожалеть об этом.

Эша с Женевьевой обменялись взглядами.

– Мне больше понравилось «исключительно в моей власти», – мечтательно произнесла Женевьева.

Это звучало бы более внушительно. Показало бы, что девочка наконец осознала собственное могущество. Но ее слова были больше похожи на обещание, чем на предостережение.

– Пусть так, – согласилась Эша, – правда, я вовсе не думала, что нам следует начинать с угроз, но уж если вы решились, то нет смысла объявлять о таком намерении. Признайте, что некоторые люди используют фразу «исключительно в моей власти» для самоограничения. Тогда позже они могут сказать, что нечто иное, увы, было не в их власти.

Женевьева выглядела обиженной.

– Мы ведь сейчас говорим о моей племяннице.

Эша промолчала. Магали подозревала, что она решила, по обыкновению, оставить свои мысли при себе. Эти две женщины, которые благоденствовали в своем столичном мире, обожая его marchйs aux puces[19] и прочие рынки и далекие от современной реальности лавочки, давно начали исподволь выражать озабоченность тем, что Магали, казалось, не чувствовала себя свободно и уверенно в Париже, за пределами этого острова. Они специально отправляли ее с поручениями в разные концы города и всегда тихо радовались – или в случае Женевьевы иногда громко, – когда она сама покидала остров, отправляясь за обновками по магазинам. Поручения тетушек и любовь к модным нарядам выманивали Магали с острова по крайней мере два или три раза в неделю. Да, порой она набиралась храбрости ради приобретения одежды в этой модной столице.

Но, по правде говоря, при этом у Магали всегда возникало ощущение, словно, покинув мирный, защищенный неприступными стенами сад, она отправилась на войну.

Пальцы Магали начали слипаться, но она упорно трудилась над второй курьей ножкой, иногда бросая взгляд на растущее количество черепов на колах.

– Похоже, он думает, что такой деревенской простушкой, как я, можно с легкостью манипулировать, – печально проворчала она, явно подразумевая: по заслугам и честь.

Женевьева, строго глянув на нее, покачала головой.

– А сам он к тому же выглядел утонченным молодым аристократом, – рассеянно добавила она. – Некоторым нравятся такого рода игры. С сельскими простушками. И вообще, мне кажется, что нам не стоит оставлять ни одного кола без черепа.

– Обычно полагается оставить один кол пустым, – возразила Эша. – Положено оставлять незаметную лазейку, если попадется достаточно смышленый принц, чтобы отыскать ее. Таковы сказки.

Женевьева выразительно хмыкнула.

– Если Баба Яга к старости потеряла осторожность, то это еще не означает, что нам также следует повторять ее оплошности.

* * *

На дворе октябрь, напомнил себе Филипп, разглядывая выставочную витрину «Волшебной избушки». Возможно, он совершил ошибку, решив посмотреть их витрину. Легкий рекламный намек на надвигающийся американский Хэллоуин, видимо, объяснял появление на шоколадном частоколе шоколадных черепов, крошечные кусочки апельсиновых цукатов заставляли светиться их незрячие глазницы, а дальше под их защитой темнела шоколадная бревенчатая избушка без окон, без дверей и на курьих ножках из аппетитных апельсиновых цукатов.

Кафе в доме этих ведьмочек очаровало его с первого взгляда. Именно их кафе стало определяющим фактором в выборе нового места для его кондитерской. Да и сам остров Сен-Луи являлся более чем естественным выбором: прелестный островок в самом центре Парижа, соблазнительно отделенный всего одним мостом от крупнейших туристических мест притяжения во главе с Нотр-Дам. В любом столичном путеводителе кондитерская Филиппа обычно находилась в первом десятке мест, которые нужно посетить в Париже; в качестве любезности он мог облегчить туристам жизнь, не вынуждая их разрываться между желанием успеть посетить за выходной день и его кондитерскую, и собор Парижской Богоматери. В конце концов, этот древний собор и без того много пережил: многочисленные революции и мировые войны, – и Филиппу не хотелось усугублять тяготы соборной жизни.

Да и сам этот островок выглядел блаженно мирным и спокойным. Едва он ступал на него, все его напряжение как рукой снимало, казалось, само время там дарило свободу, позволяя тайно проникнуть в некий идиллический мир семнадцатого столетия, где все островитяне располагали денежными средствами, обширным досугом и удобствами электричества. Но даже при всех этих соблазнительных обстоятельствах, прежде чем остановить выбор на острове, он изучил и другие возможные варианты; своеобразную привлекательность имел, к примеру, район Люксембургского сада. Но позже, пройдя по этой улице, он увидел эту колдовскую витрину. И тут же влюбился в нее. Такую непохожую на предлагаемые им гламурные десерты, но исполненную исключительного очарования. И он загорелся идеей открытия кондитерской на одной улице с этой «Волшебной избушкой». Разумеется, одного его имени будет достаточно, чтобы придать любой улице законной притягательности. Но это причудливое колдовское заведение казалось последним оттенком в аромате духов, который проявляется чуть позже, но так обогащает весь букет, что побуждает людей задержаться и прочувствовать особые тонкости этого богатства. Вот и ему тоже захотелось там задержаться.

Филиппу даже не приходило в голову, что эти «Колдуньи» могут не обрадоваться, узнав о его замысле. Может быть, Магали Шодрон не понимала, какую потенциальную выгоду принесет им уже одно его имя.

Магали Шодрон… шелковая туника, полусапожки на каблучках и кожаные доспехи, острый вздернутый подбородок и горящие карие глаза – всем этим в одном наборе он мог завладеть почти без усилий и к обоюдному удовольствию, ведь если бы ему взбрело в голову поцеловать ее, то пришлось бы для этого поднять на руки, и он вовсе не собирался ограничиваться одним поцелуем.

Но для начала она должна раскаяться за то, что с таким презрением отвергла его миндальное пирожное и гордо удалилась на своих цокающих каблучках. Придется заставить ее страстно возжелать его. Для начала.

Он пристально взглянул на частокол с черепами, и по губам его промелькнула роковая довольная улыбка. В одном уголке в самой глубине кафе, плохо видном с улицы, один из черепов свалился с кола и закатился за стену бревенчатой избушки.

Мать Филиппа, верная последовательница аналитической психологии Юнга[20], воспринимая реальную жизнь как волшебную сказку, влюбилась в его отца, и поэтому их с сестрой детство проходило в сложном мире читаемых матерью сказок. Зато он узнал, что может сделать человек, если на защитном частоколе Бабы Яги не хватает одного черепа. Он может найти свой путь в сказку.

Под звон серебряного колокольчика он открыл дверь и попал в волшебное царство.

Проходя по пустому салону, он поразился его странному интерьеру. И безусловно, все эти колдовские диковинки имели особое предназначение. Филиппа немного удивило, что ему не пришлось уклоняться от летящих в него магических атрибутов. Но нет, он проник сюда незамеченным, и на данный момент никакая магия не пыталась погубить его, и никто не проявлял никакой враждебности. Он смог помедлить, чтобы получше разглядеть раритеты, которые прежде видел лишь мельком. Маленькую витрину с предлагаемой на продажу выпечкой увенчивали старинные розовые весы. За стеклом на всеобщее обозрение были выставлены знакомые tartes au chocolatа[21], они выглядели не слишком изящно, несколько по-домашнему, точно их только что испекла на своей кухне чья-то любящая матушка. Хотя, конечно, его мать сама ничего не пекла: десерты на их столе появлялись как по волшебству с собственных профессиональных кухонь, приготовленные либо его отцом, либо одним из их шеф-поваров. Но чья-то воображаемая матушка, определенно реально существующая, из того рода матерей, которые позволяют своим детям смотреть диснеевские фильмы, не требуя от них после просмотра никакого сравнительного анализа увиденного с прочитанными сказками les frиres Grimm[22].

Подвешенный к потолку огромный шоколадный морской конек медленно покачивался и кружился, словно приглашая Филиппа на танец. Стеллажи за этим небольшим витринным стендом заполнял переживший века набор серебряных кулинарных форм. В следующее помещение вела сводчатая арка.

– Une minute![23] – донесся из глубины дома звонкий голос.

Филипп почувствовал стеснение в груди. У него вдруг перехватило дыхание, и ему с трудом удалось восстановить его. Он практически мгновенно узнал этот голос. Правда, сейчас он звучал дружелюбно и приветливо. Он прошел по второму зальчику, разглядывая замечательную коллекцию остроконечных шляп, включая бумажные новогодние колпаки, сохранившиеся с двухтысячного года, колпачок принцессы по случаю дня рождения, головной убор средневековой дамы и, разумеется, ряд колдовских черных шляп с широкими полями. Он пробежал взглядом по каждому экспонату выставки, пытаясь сообразить, с чем ему придется столкнуться, хотя все равно не мог себе позволить никаких колебаний. Что-то неудержимо влекло его к милой обладательнице того голоса, скрывавшейся за последней аркой.

Он лишь немного помедлил перед узким арочным проемом на пороге крохотной кухни. Слева в коридоре висели три куртки с пышными буфами на рукавах, частично закрывавшими проход. Магали Шодрон трудилась за столом, покрытым мелкими голубыми плитками – его такая довела бы до полного безумия. И как она умудрялась содержать в чистоте швы между этими плиточками? Что же она делала, если надо было раскатать тесто – каждый раз выкладывала на стол чистую разделочную доску? В его голове не укладывалось, как можно согласиться работать не на мраморной поверхности. Не на гранитной, а la limiteе[24]. Но кому могло понравиться покрытие из голубых плиточек?

На столе перед ней стояли две тортовые формы, которые она, должно быть, только что заполнила. Грязновато. Ему пришлось подавить побуждение схватить белую салфетку и вытереть все края, чтобы убрать остатки ненужной обсыпки со стенок форм. Он непроизвольно слегка передернулся, увидев, что часть крошек попала на шоколадную массу. Причем ее поверхность Магали даже не сделала идеально гладкой. Масса слишком охладилась еще до того, как ее залили, и на поверхности остались заметные следы разливательной ложки. У него аж руки зачесались – так ему захотелось схватить эту ложку и проучить мастерицу как нерадивую ученицу.

За ее спиной, так близко от нее, что, поворачиваясь, он сам всякий раз рисковал бы удариться локтем, на плите стоял ковшик с шоколадом, подогреваясь на самом слабом огне. Аромат уже распространился по кухне и, окутывая его, дразнил обоняние. Chocolat chaud? Когда же последний раз он пил chocolat chaud? Подступили осенние холода, листва уже отливала бронзой, и идея уютно устроиться в кресле с чашечкой горячего шоколада вдруг показалась ему на редкость привлекательной.

Она работала без передника, по лицу ее блуждала довольная улыбка. Ее прическа отличалась все тем же небрежным совершенством, какое он наблюдал на днях, каблуки очередной пары черных сапожек добавили ей десять сантиметров роста и способствовали тому, что облегающие джинсы классно подчеркивали задние округлости. Пуловер сине-черных оттенков сексуально сместился, обнажив одно плечо.

Глубоко вдохнув аромат шоколадного напитка, Филипп пробежал пристальным взглядом по нижним округлостям, и, быстро метнувшись вверх, его жадные глаза приступили к изучению обнажившейся ключицы.

«И ты еще хотел проучить ее как нерадивую ученицу? Нет, Филипп, придерживайся-ка ты лучше главных приоритетов», – произнес в его голове мудрый советчик.

Поглощенная приготовлением шоколада, она по-прежнему пока не замечала его. Он с трудом мог дышать, а она ну никак не замечала его близости.

Он ступил на порог. И как раз заполнил собой весь арочный проем. Большую часть времени своего бодрствования он ежедневно доминировал на кухнях, превосходящих это тесное помещение раз в тридцать. Правда, Магали и на ходульных каблуках едва доставала ему до плеча. Поэтому он просто стоял на пороге и посылал ей мысленные призывы.

Ее сопротивляемость удивила его. Похоже, она не могла вырваться из своего шоколадного мирка. Когда он все-таки шагнул в голубую кухоньку, улыбка Магали слегка притупилась, став более сдержанной. Голова ее поднялась, и легкая дрожь пробежала по ее телу, как у человека, пришедшего с холодной улицы в теплый дом.

Она медленно перевела взгляд в его сторону, словно пробуждаясь от приятного сна.

И тут же вздрогнула, размазав ложкой шоколадную массу по стенке формы.

– Позвольте мне. – Наконец он не выдержал.

Форма с тортом оказалась всего в шаге от него. Он схватил бумажную салфетку из коробки как единственную вещь на ее кухне, отдаленно напоминающую профессиональное белое полотенце, и вытер перемазанные стенки. Одним очищающим взмахом, по всему ободу, стерев при этом не только капли массы, но и ту треклятую лишнюю обсыпку.

Он мог бы также удовлетворить второй порыв и, вооружившись ее ложкой, идеально пригладить шоколадную массу, если бы она не смотрела на него так, будто хотела треснуть его по лбу этой самой ложкой. Филипп стряхнул с пальцев зеленоватые крошки обсыпки и глянул в ее разъяренные глаза.

Малейшие признаки недавней улыбки начисто стерлись с ее лица. Она околдовала его одним только взглядом.

– Какого черта, что вы тут себе позволяете?

Шагнув к тортовой форме, он занял место в непосредственной близости от Магали: плечом к плечу, вернее, его локоть находился на уровне ее плеча, а бедро соприкоснулось с ее боком. В этой крохотной кухне у нее не было никакой возможности отступить в сторону, пропуская его. И он ничуть не сомневался, что она не отступила бы, даже если бы таковая возможность имелась. И ее неспособность дать задний ход вдруг вызвала в нем безумное возбуждение.

– А там абрикосовая начинка?

За ковшиком с горячим шоколадом на незажженной горелке стояла кастрюлька с оранжевой массой, которая, судя по виду и запаху, являлась свежесваренным абрикосовым джемом.

Абрикосы… Зеленые крошки молотых фисташек… Она сделала фисташковую обсыпку. И абрикосовую начинку. Ингредиенты в точности повторяют то пирожное, что она отвергла у него на прошлой неделе.

Неужели она вспоминала свой визит в его мастерскую? Мстительная улыбочка зазмеилась на его губах. Не исключено, что она настолько сожалела о своем отказе, что в итоге попыталась сама приготовить нечто с таким же вкусом?

Если он прав, то она, должно быть, сейчас в ярости от того, что он застал ее за таким занятием.

«Что… собственно… вы себе позволяете… на моей кухне? Уходите немедленно!»

Возбуждение Филиппа резко обострилось. Ему не следовало вмешиваться в ее стряпню, она, бесспорно, права. Самое элементарное правило профессиональной этики. Но сейчас, раз он уже позволил себе вмешаться, а их тела соприкоснулись, она выглядела настолько соблазнительно в своем безумном возмущении, что он испытал почти непреодолимое желание придвинуться к ней еще ближе и посмотреть, что она будет делать. Это желание разворачивалось в нем игривым львенком, выпуская свои коготки и побуждая перейти к действиям.

– И мне, пожалуй, позвольте сказать вам бонжур, мадемуазель Шодрон. Вы беспечно позволили одному черепу свалиться с частокола.

Задумчиво нахмурившись, она взглянула в сторону той предпраздничной витрины, которую отделяли от кухни два арочных прохода, а его широкие плечи полностью загораживали ей вид, и тогда царапучий львенок в нем весело заурчал и попытался выбраться на волю. Ему понравилось то, что спиной он загораживает ей обзор. Понравилось и то, что благодаря своим размерам он заполнил практически всю эту кухонную каморку. Тревожило его лишь одно: хватит ли ему самодисциплины, чтобы остаться в рамках цивилизованного поведения. Самодисциплина, ставшая одним из его лучших достижений, подразумевала, что ему не нужно даже задумываться, чтобы вести себя прилично.

Она скрестила руки на груди, не обратив внимания на то, что при этом вызывающе задела его локтем и вздернула подбородок.

– Так вы пришли извиниться?

Он в изумлении уставился на нее.

– Вы полагаете, мне надлежит извиняться? И за что же… за вашу грубость?

Она ахнула и сделала резкий глубокий вдох, а его горящий взгляд пробежался по ее груди, и тогда уже он сам едва не задохнулся. Может быть, его самодисциплина начала терять силу. Она явно ослабела и захирела еще до того, как царапающийся в нем львенок стал настойчивее выпускать коготки.

– Вы открываете свою кондитерскую на нашей улице с такой наглостью, словно нас здесь вовсе не существует. Вы ворвались на мою кухню и тут же принялись распоряжаться, словно одному вам известно, как надо готовить лучше…

Он скептически взглянул на ее тортик. Да, в этом он виноват, не смог удержаться. Но он действительно знает, как готовить лучше, чем она. Хотя ее тортик, как ни странно, смотрелся и правда соблазнительно, как в детстве у воображаемой матери, которой он не знал, поскольку его родная мать забегала на кухню только затем, чтобы чмокнуть его отца в щечку. И сам он вовсе не стал бы возражать, если бы, придя с работы домой и устроившись в уютном кресле, обнаружил, что кто-то предложил ему кусочек такого домашнего лакомства. Тогда, вероятно, он почувствовал бы себя… любимым. Продолжая сверкать глазами и не отводя от него взгляда, она сурово сжала губы, но на щеках ее вспыхнул румянец.

– Вы считаете меня грубиянкой, поскольку я не раскланялась перед вами, когда вы – да, да, именно вы! – вынудили меня прийти к вам? Не поблагодарила ваше высочество за то, что вы проедетесь здесь на породистом белом жеребце, втоптав в грязь труды всей жизни скромных островитянок?

Что за ерунду она говорит? Подобного он и в мыслях не держал. Неужели со стороны его действия выглядят так ужасно? Неужели она в самом деле воспринимает его в таком жутком свете? Теперь уже он скрестил руки на груди. Сознавая, насколько он выше своей визави, Филипп проделал это движение со всей осторожностью, чтобы не задеть гордо вздернутый подбородок хозяйки.

– Я полагаю, вы грубы, – заявил он, – потому что вы именно грубы. Даже если у вас и возникли какие-то сложности из-за меня, вы могли изложить их в вежливой форме. С элементарной вежливостью. По меньшей мере вы могли принять высказанное мной мирное предложение.

Ее брови протестующее дернулись. Несмотря на то что ее дерзко вздернутый носик едва возвышался над его скрещенными на груди руками, она продолжала крепко стоять на каблуках, не отступив ни на шаг, словно не сдающий позиций боксер. Кровь вскипела в его жилах, львенок издал дикий рев, безнадежно стремясь на свободу.

– Вы имеете в виду то самое миндальное пирожное, из ваших фирменных макарун?

Она произнесла последние слова с таким презрением, что он едва сдержал всплеск ярости. Как раз сегодня утром один дубайский шейх прислал личный самолет за коробками этих макарун, чтобы его гости могли испробовать свежайшие фирменные ракушки. А раз в неделю он отправлял их самолетом множеству кинозвезд из Голливуда. Все, кто попробовал его фирменное пирожное, тут же спешили выйти в Интернет и, истекая слюной, искали новости о его изысканной выпечке. На прошлых выходных он готовил десерты для вечеринки президента Франции. И это не приводило его в волнение. Для него это стало привычным делом. Он же – Филипп Лионне. Хотя он уже упоминал ей об этом.

– Вы очень высокого мнения о своей персоне, я права? – продолжила она.

«В общем… да», – мысленно ответил он.

– Таким, как вы, по-моему, ничего не стоит вторгнуться в чужие владения, чтобы украсть чужих клиентов и попытаться в знак примирения подсластить горькую пилюлю приторной сладостью?

– Un petit peu de sucre[25], – машинально возразил он. – Одно из моих лучших… – Опомнившись, он не договорил фразу, но, к сожалению, сказанного не воротишь.

Он не мог начать снова и стереть из ее памяти эти свои слова: «Одно из моих лучших». От ее ироничного взгляда все в нем вдруг возмутилось.

– Я лишь проявил вежливость. Предложил вам попробовать одно из моих… то есть… – Он вновь запнулся и умолк, но через мгновение попытался продолжить: – Я приготовил то пирожное своими собственными ру…

Она насмешливо скривила губы.

Он вцепился пальцами в бицепсы, изо всех сил подавляя желание обхватить ее за плечи, поднять и поцеловать. Кто бы мог подумать, что у себя в мастерских он славится невозмутимым самообладанием. Знаменитый своей невозмутимостью шеф-повар.

– А знаете, – едва слышно проговорил он, сознавая, что его голос предательски срывается на хрип, – вам следовало попробовать его. Всего лишь одна эта проба могла бы перевесить все ваши домыслы.

Ее глаза сверкнули. Естественно. Да, она размышляла, пусть и недолго, о том, не упустила ли она нечто невообразимо потрясающее.

А он подумал о том, что стоит, пожалуй, дать ей еще один шанс.

Атмосфера в этом помещении вдруг стала угрожающе напряженной, словно два титана столкнулись в тесном лифте. С одной стороны – раскаленные горелки, оплошность недопустима, а воздух насыщен сводящим с ума, соблазнительным ароматом горячего шоколада.

Но если бы ему удалось заставить ее попробовать один из своих шедевров, могла ли вся ее враждебность раствориться в изысканном послевкусии? Растворит ли его блаженный вкус все ее упрямство? Прикроются ли от наслаждения веки этих сияющих глаз? И, придя в себя от первой пробы, взглянет ли она на него с мольбой в глазах, возжелав повторить наслаждение?

Внезапно она улыбнулась. Погруженный в свои мечты, он не сразу осознал, что она не может улыбаться ему, поскольку еще не попробовала его пирожное. В нем зашевелилось смутное опасение. Ее улыбка пробуждала настоящую тревогу.

Она отвернулась, переключив внимание на ковшик с горячим шоколадом. Но разве такой поворот не мог означать, что она сменила гнев на милость? На худой конец, поворот мог выразительно продемонстрировать осознание физической близости и желание уклониться от нее.

Филипп взглянул на ее склоненную головку, черные блестящие волосы, легкую улыбку, украсившую ее лицо. Казалось, она полностью поглощена приготовлением шоколада. Безупречно наманикюренной рукой с ноготками цвета розового шампанского, чей оттенок гармонировал с блеском ее губ, она помешивала деревянной ложкой шоколадный напиток в ковшике.

Как ни странно, вид Магали неожиданно пробудил в нем чувство сильного голода. Разумеется, сладости в его жизни хватало с избытком уже от одних только дегустаций продукции. И почти наверняка его изделия отличались как более высоким качеством, так и, безусловно, превосходящим по исполнению – до совсем идеального – внешним видом, высокомерно подумал он.

Она подняла ложку, поблескивающую расплавленным шоколадом. Густым и безупречно однородным. Вероятно, этот напиток готовился со сливками из отличного черного шоколада, поэтому его тягучие капли медленно стекали с ложки. Аромат сулил блаженство. Шоколад со сливками и… какие же туда добавили специи? Как странно, что он не смог с ходу распознать их? Обычно по одному только запаху он мог определить, откуда привезли корицу – из Шри-Ланки или с Мадагаскара.

– Enfin, bon[26], – снисходительно произнесла она, – если вы считаете, что мне следует извиниться за грубость, то, возможно, лучше в качестве извинения я предложу вам ответное угощение.

Сделав еще три круговых движения ложкой, она окунула в шоколад черпачок и налила густую шелковистую и ароматную жидкость в пиалку.

Взяв чашечку в руки, она протянула ее ему. С легкой загадочной улыбкой.

Сердце Филиппа забилось, выстукивая тревожную барабанную дробь. Он перевел взгляд с чашечки на лицо чаровницы. Почему же у него возникло ощущение того, что если он выпьет этот напиток, то превратится в жабу?

Это было глупо. Безусловно.

Он начал поднимать руку ей навстречу. Его пальцы уже чувствовали тепло, исходящее от донца пиалушки.

Она назвала его пирожное приторной сладостью… и с презрительной насмешкой помянула его фирменные макаруны… Но оскорбительнее, гораздо оскорбительнее прозвучал ее ледяной, равнодушный отказ на его предложение: «Non, merci». Пренебрежительный… безоговорочный отказ. Разворот и молчаливый уход, ее каблучки цокали так, словно она прошлась ими по его сердцу.

Рука Филиппа отдернулась от манящего тепла.

– Non, merci, – небрежно произнес он, словно эта пиалка ни в малейшей степени не привлекала его.

Неужели его лицо выглядело таким же обиженным, когда она отвергла его предложение? Словно он получил незаслуженную пощечину? Putain![27] Он надеялся, что научился скрывать свои чувства. Ведь он уже не ребенок.

Он улыбнулся ей.

Ее глаза прищурились и метнули искры, обжигающие его кожу. Он осознал, что их плохое начало готово стать еще хуже, но это ему уже нравилось. Чтобы сделать свое ледяное оскорбление кристально ясным, он так же молча развернулся и вышел вон.

Когда он выходил из кафе, его проводил лишь звон серебряного колокольчика.

Затылок у него покалывало, точно его голова все-таки подверглась колдовским чарам.

Он мельком взглянул на застекленную витрину с черепами на колах. Однако ему повезло больше других! Далеко не каждому удается выбраться из избушки Бабы Яги целым и невредимым.

Но почему же он испытывал неуверенность в том, что хотел уйти?

Глава 5

Магали хмуро взирала на череп, спрятавшийся за курьей ножкой, когда в кафе со свежим ветерком впорхнули ее тетушки. Странно, череп свалился с одного из тех колов, на которых она сама закрепляла эти охранные атрибуты.

– Вероятно, это добрый знак, – радостно заявила Женевьева. – Он подсказывает, что для этого кола нам нужен череп другого принца. Ну разве же нам не сопутствует удача? Один королевич как раз упорно навязывает нам свое общество.

Эша выглядела задумчивой. Магали недовольно сморщила нос. Она отдавала себе отчет в том, что хочет как-то заставить Филиппа Лионне пожалеть, что он принял ее за деревенскую простушку, но почему-то ей вовсе не хотелось увидеть его череп на колу. Если она попросту снесет ему голову, у него не будет возможности вымолить прощение.

Ни Эша, ни Женевьева, видимо, не осознавали, что его мольбы о прощении или его череп на колу относятся к царству фантазии. И что в реальности вторжение этого «королевича» может стать концом их мира.

Что, если он завоюет их остров? Что, если они потеряют всех своих habituйs? Что, если все туристы, которые могли бы в ином случае забрести в их конец улицы, будут останавливаться в его кондитерской? Фирменная кондитерская Лионне. Это имя наверняка способно застопорить уличное движение. Что, если их кафе зачахнет? И что будет, если тетушка Женевьева не сможет заплатить налоги за этот дом, давно подаренный ей одной подругой, и им вдруг придется убираться с острова?

Всякий раз, озадачиваясь этими страшными вопросами, Магали испытывала физические страдания. А после прихода сюда Филиппа она уже не могла думать ни о чем другом.

Где-то в глубине души у нее таилась мысль, что ее могут лишить и этого дома. Разве могла она приобщиться к жизни Парижа? Ведь даже француженка она была лишь отчасти. Родилась в Америке, а потом всю жизнь ее таскали, как чемодан, туда-сюда, забрасывая то в лавандовые поля Прованса, то в нью-йоркскую Итаку. И все благодаря браку, заключенному на небесах ее родителями. Благодаря тому, что один пасечник полюбил девушку с лавандовых полей. Только вот он был начинающим ученым-энтомологом с амбициями из Корнеллского университета в Итаке, а верность ее матери родным лавандовым полям в Провансе была настолько велика, что она – и это не фигура речи – не могла жить без них.

Любовь, соединившая два мира. И соединившая их. Боже милостивый, неужели им удалось соединить разные континенты? Беременность Стефани Шодрон вдалеке от родителей и драгоценных лавандовых полей протекала весьма нелегко. Когда Магали было всего шесть месяцев от роду, Стефани улетела с дочерью домой. Отец последовал за ними два месяца спустя, едва закончив курс в Корнелле, и провел с ними лето в Провансе. Ее мать решила сделать еще одну попытку и в конце августа перебралась обратно на Итаку. Так они и жили на два мира.

Начиная с американского детского сада и до получения степени бакалавра во Франции, в одной школе Магали удалось проучиться лишь четыре полных года, хотя и с перерывами.

И Магали справлялась с такой жизнью легко. Даже, можно сказать, превосходно. Родители очень гордились ее успехами, они, не стесняясь, хвалились своим многосторонним культурным ребенком, который мог без малейшего замешательства переселяться из одного мира в другой. Она свободно говорила на двух языках, и оба они стали для нее родными. У нее развилось очень сильное чувство обособленности, оторванности от реальной жизни. Поскольку в любом обществе она постоянно чувствовала собственную исключительность.

Первый раз, вернувшись в семь лет в старую школу после года жизни в другой стране, она испытала особое волнение. Ей казалось, что, как только она вернется к старым друзьям, все будут очень рады и опять станут вместе играть, и все будут любить ее, и всем будет очень весело. Но все получилось вовсе не так, как она ожидала. Ее мир взорвался, распался на части. Точно она была кусочком, выброшенным из мозаичной картинки, хотя в той картинке почти ничто не изменилось; она продолжала прекрасно расти и изменяться, и сама Магали росла и менялась, а когда попыталась занять свое старое местечко в мозаике, то… у нее ничего не получилось. Вновь и вновь она пыталась обуздать себя, стараясь втиснуться на свое прежнее место. Но поскольку ей часто приходилось выпадать из одного мира, перелетая в другой, тонкие мирские связи рвались и слабели, ведь те, кого ей приходилось покидать, тоже понимали, что она вряд ли сможет оказаться поблизости, когда подружку бросит приятель или даже просто захочется сходить с кем-то в кино.

В восемнадцать лет ей удалось найти две родственных души, которые никуда не переезжали уж без малого сорок лет: ими оказались ее тетушки Женевьева и Эша. Магали давно знала об их существовании, в том числе благодаря неизменным коробочкам шоколадных конфет. Они прибывали дважды в год, на день ее рождения и на Рождество, прямо из Парижа, с незыблемым постоянством, вне зависимости от того, где Магали находилась – в Провансе или в северной части штата Нью-Йорк. Печать на коробке изображала летящую на фоне луны ведьмочку. И эта ведьмочка выглядела так, будто оригинал печати нарисовали простой шариковой ручкой, и сама угловатая и загадочная фигурка выглядела так же угловато и загадочно, как почерк ее создательницы в письмах.

«Ma chиre Stйphanie[28], – так начиналось каждое послание, – мы надеемся, что наше письмо застанет вас в добром здравии, если же нет, то вам поможет наша скромная посылочка. Пока зима у нас проходила почти спокойно, не считая легких треволнений из-за одной Спящей красавицы и двух Золушек, хотя я не осмелилась бы утверждать, что остальные наши посетительницы отличаются здравомыслием. Зато театральный сезон прошел чудесно. Ты уже видела «Медею», ту, что поставили в Авиньоне[29]? Должна признать, что Юппер великолепно воплотила в жизнь сложную натуру этой особы. Что поделывает Магали? Не забудь, что ты должна прислать ее к нам, как только она получит степень бакалавра!»

А Магали с удовольствием разглядывала присланные матери темные и блестящие шоколадные конфеты в форме ковров-самолетов, ведьмочек и шоколадных стожков (шоколадное гнездышко, украшенное апельсиновыми цукатами), иногда ей удавалось украдкой взять одну конфету, и она мечтала о том дне, когда сядет в поезд или самолет до Парижа и будет жить там в новом мире, полном такой шоколадной магии. В том мире, что оставался неизменным уже сорок лет.

И вот однажды мечта осуществилась. Она закончила в США последний курс, получила диплом бакалавра и, направившись прямиком в Париж, поступила в l’Universitй de Paris[30]. Последний август и начало времени сбора винограда она провела у матери в Провансе, а потом упаковала сумки и, вскочив в поезд, укатила с юга, полного ароматов роз и лаванды, стрекота цикад, выбеленных за века палящим солнцем камней, и прибыла в седой Париж. Там камни домов дышали такой же древностью, но выглядели серыми и прокопченными, там не витали запахи роз или лаванды, но мир изобиловал настолько разнообразными и соблазнительными возможностями, что она поначалу пришла в полное замешательство и оцепенение. Ей захотелось уменьшить, а не увеличить эти самые возможности.

Сделав глубокий вдох, она вышла из поезда и пустилась в долгий путь от вокзала, холодного и огромного, а за ней легко катилась на своих колесиках небольшая сумка. Магали предпочла приехать налегке, чтобы прикупить все необходимое в столичных магазинах. В самом Париже.

Париж…

Она собиралась жить в Париже! Работать там и дышать его воздухом. Обуреваемая противоречивыми чувствами страха и отваги, надежды и скрытых возможностей, она с завидной стойкостью вдыхала автомобильные выхлопы и дымный городской смог. И продолжала решительно вышагивать по улицам. По узким переулкам, мимо роскошных витрин и кофейных столиков, заполненных людьми, радующимися этой удивительной погоде.

Она вышла к знаменитой реке в браслетах мостов, берега Сены украшали старинные дворцовые здания, получившие новую жизнь в современном мире.

Тетушки снабдили ее подробными инструкциями: пройти вдоль реки и пересечь один остров, кишащий туристами и голубями, снующими по площади перед Господом. Протиснуться через них, отказываясь от любых предложений торговцев сувенирами, беречь свою сумочку от карманников и отыскать маленький садик, притаившийся за собором, скрываемый рядом двухэтажных туристических автобусов, протянувшимся по всей улице из конца в конец. Далее ей следовало взойти на мостик, одним изящным пролетом перемахнувший через речной рукав. И на вершине его дуги, возле перил моста, она увидела молодого человека. Его длинные золотистые волосы на затылке у основания шеи перехватывала кожаная тесемка. А белая поэтическая блуза вздымалась согласно движениям его рук. Он играл на скрипке, напряженно, со страстью, и ее проход по мосту сопровождала эта старинная и красивая, легкоузнаваемая мелодия.

Она не представляла, как тетушки умудрились так точно описать даже скрипача и его музыку в письме с инструкциями, отправленном ей месяц тому назад.

Но откуда-то они про него узнали.

Перед ним на мосту лежала перевернутая шляпа. Она бросила туда монетку с таким видом, словно бросала ее в волшебный источник, и на мгновение подняла глаза на играющего юношу. Не переставая играть, он качнул своей скрипкой в знак благодарности.

Магали вступила на тот самый тихий остров, где ее тетушки жили уже без малого сорок лет. Никуда не переезжая. Там находился их дом, и они жили в нем с неизменным удовольствием. Они приготовили для Магали квартирку – на шестом этаже над маленьким кафе, имея явное намерение сделать ее своей наследницей, чтобы дать ей возможность вечно продолжать их дело. Вечность не имеет окончания. На то она и вечность.

На этом острове недавно ошеломившая ее суета и спешка Парижа, казалось, исчезли бесследно. Вокруг нее вздымались вековые каменные дома, не взбиравшиеся выше восьми этажей, включая одно здание с покатыми шиферными крышами. С медлительной осторожностью мимо катились редкие машины, вежливо объезжая пешеходов, свободно гуляющих посередине улицы, люди задирали головы, разглядывая старинную резьбу на стенах, или присматривались к своеобразным товарам, выставленным в витринах магазинчиков. Время, казалось, укрыло этот остров своим волшебным плащом: и все здесь прониклись идеей неспешной жизни, ведь все время принадлежало этому острову, и оно не собиралось никуда подеваться в ближайшем будущем. Магали почувствовала, что попала в родственный мир. Тот самый, который не захочет покинуть, и поэтому никто не смел испортить или отнять его у нее.

Во всяком случае, до тех пор, пока Филипп Лионне не вознамерился лишить ее этого тихого уголка.

И с его появлением изменилось и само время.

Газеты объявили дату планируемого открытия его кондитерской: пятнадцатое января, после рождественской суеты. Островитяне затопили «Волшебную избушку» огромными волнами жалости, ежедневно заполняя их кафе и обещая хранить верность с таким пылом, словно считали Магали наивной дурочкой. Никто и не вспомнит о них, если переменчивая жизнь сделает крутой поворот. Она просто не понимала, как вести себя в этой реальности, и предпочла бездействие, хотя мир вокруг нее мог все-таки измениться.

Магали делала все возможное, чтобы те последние три месяца прошли наилучшим образом, стремясь пополнить хозяйственные запасы так, чтобы их хватило еще по крайней мере на полгода вне зависимости от того, много ли клиентов они потеряют. Она готовила свой шоколад с такой самоотрешенностью, что тетушки начали озабоченно поглядывать на нее.

– Магали, как можно так исхудать, имея дело с шоколадом? Что с тобой происходит? Милочка, тебе не обязательно стараться потрясти всех, чтобы аромат твоего напитка долетел аж до самого Тимбукту. Тебя уже и так нахваливают, передавая похвалы из уст в уста. Так что скоро к нам обязательно залетит какая-нибудь принцесса прямо из Тимбукту. Не переживай и успокойся.

Разумеется, у этих женщин, умудрившихся прожить на одном месте почти сорок лет, могло сложиться обманчивое чувство безопасности.

Чуть дальше на их улице вокруг фасада одного дома уже кипела бурная жизнь, рабочие сновали туда-сюда, убирая строительный мусор, и вскоре чистая роскошь нового заведения начала заражать своими сияющими лучами спокойное тихое окружение. Даже их самые преданные друзья на острове, предвосхищая скорое открытие этой фирменной кондитерской, порой заглядывали в ее окна, горя желанием хоть мельком увидеть грандиозные интерьеры: с лепными львами, с полированными колоннами зеленого мрамора, увитыми бутонами роз. И с выставочными витринами… О, разумеется, даже пустые витрины поражали взгляд своими легкими, но очень изящными изгибами. Какая же затейливая выпечка вскоре заполнит их, явив миру прекрасные драгоценные десерты, в недрах этого сказочного чертога?

Над входом водрузили и вывеску с его именем. «Лионне». Золотое фирменное клеймо на фоне дымчато-зеленого фасада явно претендовало на господство на этой улице.

Иногда их пути пересекались. Филипп появлялся в кондитерской, чтобы дать нужные указания рабочим, приглядывал за соблюдением графика работ. Он смотрелся крайне озабоченным и целеустремленным – в джинсах, кашемировых свитерах и дубленках из овчины. Лев, вырядившийся в шкуру убитой овечки, – весьма подходящая маскировка. Магали бросала на него ледяные взгляды, даже не переходила на его сторону улицы и, заметив его приветственный поклон, быстро удалялась еще до того, как он успевал перейти на ее сторону. Впрочем, видимо, он и не собирался догонять ее. Он просто поворачивал голову и смотрел ей вслед странным, донельзя удрученным взглядом.

К Рождеству он прислал им коробку своих непревзойденных восхитительных макарун. Подобно шкатулке с драгоценностями, ее открывали с такой осторожностью, будто внутри могла притаиться гадюка, но обнаружили лишь удивительные миндальные пирожные, окрашенные в тона изысканных самоцветов: рубина, оникса, янтаря, нефрита и изумруда.

К подарку прилагалась почтительная записка: «Avec mes meilleurs voeux, Philippe»[31].

Поскольку он не пытался больше вторгаться в их кафе, где с октября стал нежеланным гостем, Магали с презрительной резкостью отвернулась от подарка и тут же, запаковав три шоколадных гнездышка Женевьевы, отослала ему пакет, но без всяких записок. После чего все три ведьмочки уложили вещи в дорожные сумки и поспешили на юг, чтобы провести Рождество и праздник Нового года с близкими Магали.

Глава 6

– Ты что, поджидаешь кого-то втайне от нас? – спросила Ноэми тоном, в котором подозрительность уживалась с радостью.

Если есть хоть малейшая вероятность, что Филипп задумал пригласить кого-то на семейные рождественские праздники, то его сестре хотелось первой узнать об этом, чтобы начать сплетничать и строить догадки.

Филипп взглянул на столовые приборы и на лишний бокал у себя в руках. Ноэми осторожно высвободила ножку бокала из его пальцев.

– Сколько раз мне придется напоминать тебе? Нас семнадцать, а не восемнадцать!

Сам Филипп, Ноэми с мужем, его племянница, маленькая Осиана, два брата отца Филиппа и Ноэми со своими семействами, их с Ноэми крестный, старинный друг семьи, чья жена несколько лет назад умерла от рака легких, – все съехались к Рождеству, шумная родственная толпа.

– Верно, – согласился Филипп и сосредоточенно отсчитал восемнадцать серебряных ножей из набора, подаренного одной герцогиней его прапрапрапрадеду после особенно успешного приема у короля.

Ноэми отобрала у него лишний нож и опять с подозрением испытующе взглянула на брата.

– Семнадцать, – выразительно повторила она, когда он принялся отсчитывать вилки, предназначенные для праздничной сервировки.

– Я уже умею считать до семнадцати! – гордо объявила четырехлетняя Осиана. – Тебе помочь, Тonton[32]?

Филипп рассмеялся и передал ей часть приборов. Ноэми из кожи вон лезла, стараясь помочь накрыть церемониальный стол для ожидающейся толпы родственников.

Но время летит быстро, и вот уже вся семья оценила праздничные закуски и поднялась из-за стола, желая размять ноги перед второй переменой блюд да обменяться веселыми шутками, поддерживая в детях оживление, чтобы они не заснули до полуночного вручения подарков, однако Филиппа целый вечер не покидало ощущение, что на празднике кого-то не хватает.

Может быть, семейные праздники просто подчеркнули его одиночество? Супружеские пары вокруг выглядели такими счастливыми, несмотря на их ставшую им привычной словесную пикировку, не всегда исключительно добродушную. Его родители внимательно следили за собравшимися, обмениваясь взглядами, в которых читалась родительская гордость. Приятно сознавать, подумал Филипп, что они с Ноэми дали родителям возможность гордиться детьми, даже если он, сын, частенько раздражал отца до безумия.

Отец его был среднего для мужчины роста. А вот мать, уроженка Эльзаса, передала детям гены высоких немецких предков. Но вышло так, что его высокая мать и не слишком высокий отец имели одинаковый рост, что обоих безмерно радовало. Мать лишь изредка вставала на высокие каблуки, желая покрасоваться на каком-нибудь из особых приемов, и в таких случаях отец восхищенно посвистывал.

Филипп вдруг задумался: а как бы они восприняли женщину, которая и на каблуках слегка не достает ему до плеча? Он усмехнулся, вообразив эту черноволосую ведьму в своей семье, сплошь рослой и рыжей. Ему страстно захотелось заманить ее сюда и усадить за стол рядом с собой. За этот вот стол. Во время такого семейного праздника. И он представил себе: вот он, обнимая ее, болтает с родными, а она сидит рядышком, тесно и доверчиво прижавшись к его боку.

Так вот, получается, для кого он пытался пристроить лишний прибор на семейном обеде! У него вырвался тихий смешок. Опять тут, похоже, вмешались его извечные проблемы с выбором? Вчера, в ответ на его рождественское подношение, она прислала ему пакет с каким-то шоколадным мусором. Он послал ей коробку с настоящими драгоценностями, а получил взамен невразумительную шоколадную стряпню – этакую коровью лепешку с торчащими из нее дольками апельсиновых цукатов, похожими на соломинки непереваренного сена. Милый подарочек! Он вызвал у него неудержимый хохот, от которого нахлынула такая слабость, что пришлость привалиться к письменному столу в приступе безысходного желания. К сожалению – безысходного, поскольку он полагал, что эти коровьи лепешки отправлены ему не в качестве дружелюбного дара. Он не осмелился их попробовать. Бог знает, что эта шальная ведьма могла подмешать в стряпню – намеренно или случайно. Возможно, и белладонну. Но они по-прежнему оставались в кондитерской на его письменном столе, и от них, казалось, исходили какие-то таинственные соблазнительные призывы, которые преследовали его повсюду, порождая в нем невероятное искушение, несмотря на изобилие самых изысканных рождественских десертов, приготовленных в его лаборатории.

– Что это тебя так развлекло? – наклонился к нему отец.

О, просто задумался, понравились ли кое-кому макаруны, посланные им к Рождеству… Стало весело.

А его спрятанная в кармане рука вдруг сжалась в кулак, словно физически укрепляя мысленный посыл через разделяющие их расстояния, повелевавший ей попробовать его миндальные шедевры. Но в Париже ли она празднует Рождество?

«Попробуй их! И мир изменится для тебя навсегда. Прочувствуй вкус моего пирожного, и ты будешь таять от блаженства всякий раз, как я взгляну на тебя…»

– Зa dйpend[33]… – отозвался отец. – Если ты послал ей не те, что готовишь по моему рецепту, а свою новомодную стряпню, один из сомнительных шедевров твоего вечного поиска! С оливковым маслом и бананами. Кто же печет миндальные пирожные с l’huile d’olive et banane[34]?

Филипп улыбнулся отцу, который притворялся, что не испытывает ревности, поглядывая на два блюда с десертами, одни из которых приготовил он, а другие – Филипп. После того как Филиппа признали в мире лучшим патиссье, старший Лионне постоянно припадал к этому неиссякаемому источнику гордости и соперничества. Сам он считался одним из лучших до того, как Филипп превзошел его на семейном поприще.

Отчасти Пьер Лионне преисполнялся гордости, поскольку ставил себе в заслугу обучение сына, но иногда тем не менее брюзжал, недовольный тем, что теперь живет в тени славы собственного ученика. Подняв бокал, Филипп предложил отцу выпить.

– Знаешь, папа, мне едва исполнилось четырнадцать лет, когда ты научил меня, как правильно готовить лучшие шоколадные макаруны, – произнес он с усмешкой. – И они мне слегка поднадоели.

– Rebelle[35], – коротко бросил его отец, но с нежностью в голосе.

* * *

Родители Магали в честь Рождества обменялись поцелуями под омелой. Они подарили друг другу особые подарки, которые снились им в долгие месяцы разлуки. Любовь их всю жизнь проявлялась урывками, когда обстоятельства позволяли им оторваться от дел. Мать начала поговаривать о поездке в Штаты с отцом на несколько месяцев, пока лавандовое хозяйство пребывает в зимней спячке.

– Взгляните-ка на мою маленькую parisienne[36]! – воскликнула Стефани, обернувшись к дочери и разглядывая ее модный столичный наряд. – Да, Магали, ты неизменно подтверждаешь мое мнение. Я всегда говорила, что ты умудряешься чувствовать себя как дома в любом месте.

На лице отца отразилось смешанное выражение гордости и тоски. И эта тоска камнем легла на грудь Магали. С самого рождения дочери Стефани во всех поездках возила Магали с собой. Иначе и быть не могло. Но эти постоянные и болезненные расставания, вероятно, нанесли неисцелимую рану их отношениям.

– Ты всегда была очень способной и сильной, – с грустью произнес отец.

Женевьева и Эша, пристально посмотрев на обоих родителей, обменялись понимающими взглядами. Они ничего не сказали, но чуть позже Женевьева незаметно сунула ей шоколадную ведьмочку, а Эша заботливо принесла чашку чая. Может быть, эти женщины действительно познали законы магии, или магия сама собой естественно внедрилась в их жизни, но, откусив немного от помела ведьмочки и глотнув чаю, Магали почувствовала прилив сил.

Она привезла с собой подаренную ей коробку пирожных и подавляла в себе искушение выставить их на стол в качестве особого угощения в конце праздничной трапезы. Но пока ее дед откупоривал бутылки сотерна, чтобы подать это вино к фуа-гра, она, прихватив подарок, незаметно выскользнула из дома и прошлась по их уснувшему на зиму лавандовому полю. Его притягательные силы пребывали в сонном состоянии, и их влияние на ее мать ослабело. Всякий мог бы сравнить ее честолюбивого, непоколебимого и при этом мягкосердечного отца с божественным Аидом, способным удерживать ее мать в своем мире только четыре зимних месяца в году.

Холодный ветер разносил вокруг ослабевший запах дремлющих розовато-лиловых растений. Поежившись в теплой куртке, Магали открыла крышку и заглянула в коробку. В ее сознании неожиданно швельнулась мысль, что она может незаметно взять одно-единственное пирожное прямо здесь, под темным звездным небом, где никто ничего не узнает, и уж тем более этот несносный хвастун Филипп.

Но внезапно их красота, сонное забытье лавандовых полей и тоскливый взгляд отца слились в ней в ощущение неведомой прежде дикой ярости, и, швырнув коробку на землю, она принялась неистово топтать ее, точно ребенок в приступе капризного раздражения, и успокоилась лишь тогда, когда от подарка остались втоптанные в грязь половинки картонной упаковки и раздавленные липкие сладости.

Отчего-то она надеялась, что эта вспышка бешенства вернет ей утраченное спокойствие и уверенность в себе, однако надежда не оправдалась.

Скорее случилось нечто противоположное. После такого варварства в ее душе словно бы появилась странная трещина, и ей никак не удавалось восстановить свою целостность.

* * *

Подали фуа-гра, и Филипп как раз разливал по бокалам сладкий сотерн, как внезапно почувствовал мучительную боль, будто острые каблучки сапожек разбили его сердце на мелкие кусочки и втоптали их в землю. Его рука напряглась и так сильно сжала бутылку, что побелели костяшки пальцев. Ноэми, отвлекшись на мгновение от материнской поглощенности брыкающимся в ее животе ребенком, подняла глаза на брата.

– С тобой все в порядке?

– Она не попробовала их, – мрачно произнес он.

Та… колдунья.

Неужели она просто втоптала его макаруны в грязь?

– Может быть, в следующий раз стоит попробовать классический рецепт? – подначил его отец. – По моим сведениям, женщины обожают шоколад.

И он, положив руку на плечо сына, ободряюще сжал пальцы. Отец понимал, какие чувства может испытывать человек, вкладывающий в свою работу всю душу.

Глава 7

Вернувшись в замерзший Париж, Магали и ее тетушки обнаружили в почтовом ящике приглашение на открытие кондитерской. Филипп Лионне включал их в число гостей в этот знаменательный день.

Приподнятое настроение от рождественских и новогодних увеселений слезло с Магали, будто лохмотья обгоревшей кожи. Она просто застыла на месте, чувствуя, как ею вновь завладевает мрачное уныние. Вот мерзавец! Неужели обязательно было напоминать им об этом проклятом открытии? Она самозабвенно готовила шоколад, но гибель их кафе неотвратимо приближалась.

На протяжении всей следующей недели Женевьева частенько спрашивала ее:

– Милая, с тобой все в порядке? Разве можно так нервничать, когда готовишь chocolat chaud и tartes au chocolat[37]? – И задумчиво добавляла: – Шоколад этого не любит. Может быть, мы чересчур хлопочем? Ты боишься, что от нас сбежит кто-то из наших верных соседей? Но им ведь и в самом деле нет нужды заходить к нам каждый божий день!

– А мне понравилось новое сочетание из абрикосовой начинки с фисташковой крупкой, – словно бы невзначай заметила тетушка Эша.

– Неужели вас совсем не беспокоит наше будущее? – невольно вырвалось у Магали.

Ей не хотелось тревожить их еще больше, обсуждая надвигающееся бедствие, но… как же им удается сохранять такое олимпийское спокойствие?

Женевьева склонила голову.

– Я привыкла беспокоиться о твоей матери. Таков удел старшей сестры. Но оказалось, что у нее все просто прекрасно.

Эша пристально глянула на подругу.

– Ну, почти прекрасно, – уточнила Женевьева. – У нее свой стиль жизни.

– А я боялась уйти из дома, – тихо призналась Эша, вспомнив свою эмиграцию во Францию. – Тогда я была приблизительно в твоем возрасте. Но все получилось прекрасно.

«Бояться надо Лионне!» – мысленно взывала к ним Магали.

Но если от страха нет никакой пользы, то зачем обременять таким страхом жизнь?

Когда обе тетушки скрылись в кухне, Магали прижалась лбом к прохладному стеклу входной двери кафе, скосив гневный взгляд на вывеску с именем «Лионне», горевшую на одном из ближайших домов на другой стороне улицы. Спасла бы она кафе своих тетушек, если бы сумела заставить себя обратиться к нему с просьбой? Нет. А почему? Потому что их горькая участь решилась в тот самый момент, когда он обратил пристальное внимание на этот остров, на эту улочку, в тот самый момент, когда прикупил здесь помещение бывшего оливкового магазина.

Оторвавшись от двери, она подошла к витрине, чтобы поправить замечательную шоколадную елку, которая угрожающе покосилась. Потом она подняла глаза и едва не подпрыгнула до потолка, увидев прямо перед собой синие глаза Филиппа Лионне. Рядом с ним стояла высокая женщина с шелковистыми золотисто-каштановыми волосами, расчесанными на прямой пробор, и явно выдающимся животиком, а он поглаживал ее по спине.

Магали показалось, будто она получила сокрушительный удар в живот. Так Филипп Лионне женат? В прочитанных о нем статьях ей не попалось ни одного упоминания об этом факте его биографии, но, в отличие от американской прессы, французские репортеры не обсуждали его vie privйe[38].

Нет, это же… Минутку. Она оценивающе сравнила их каштановые волосы, одинаковые синие глаза и сходный рост… Нет ли между ними семейного сходства? Почему же она обнаружила его с таким облегчением? Потому что могла бы почувствовать болезненные уколы совести, мечтая поставить на колени отца счастливого семейства?

О да, возможно, и в самом деле поэтому.

– Будет досадно, если ты вытеснишь их из бизнеса, – сказала сестра Филиппа с легкой печалью, когда они отошли от витрины «Волшебной избушки» и направились в сторону Сены. Филиппу отчаянно захотелось вернуться и влететь в то самое кафе, обхватить Магали Шодрон за плечи и стереть выражение ужаса с ее лица, но его остановило присутствие сестры.

Филипп бросил на нее обиженный взгляд.

– Не понимаю, о чем вы все говорите? Неужели мои действия способны разрушить чьи-то жизни?

– Не нарочно, конечно, – с нежностью заметила сестра.

В лицо им ударил пронизывающий зимний ветер, прилетевший с реки и пронесшийся по тихой улочке. Ноэми сегодня работала в его новой кондитерской, внося последние штрихи в отделку интерьера, но когда ребенок стал слишком сильно брыкаться, выражая свое недовольство, они решили немного прогуляться.

– Однако никто не будет ходить к ним, когда поблизости откроется твое шикарное заведение.

Филипп оглянулся на колдовскую витрину, явно сомневаясь в справедливости слов сестры. Иногда ему ужасно хотелось пройти полквартала, чтобы зайти к ним. Просто проскользнуть в чужой мир, словно он чувствовал, что ему необходимо найти вход в него. Даже если для этого ему придется барабанить каблуком в закрытую дверь.

– Ты понимаешь, что можешь украсть всех их клиентов? – продолжала сестра. – Тебе придется признать, что это немного стыдно. Это местечко – как одно из семи чудес Парижа. Таинственное, известное только истинным гурманам заведение.

– А я своих чудес ни от кого не скрываю, – парировал Филипп.

Его сестра странно закашлялась и прикусила губу. Он взглянул на нее с подозрением, но она лишь положила руку на округлившийся живот и, продолжая упорно покусывать нижнюю губу, ничего не добавила.

– И я сказал бы, что мое новое заведение как раз отлично поработает и на них. Моя кондитерская привлечет сюда больше народу, и значит, многие наконец обнаружат это таинственное чудо.

– Верно, – задумчиво согласилась Ноэми. – Твой план может сработать.

– Вот мне и непонятно, почему они не склонны проявлять благодарность.

Он нахмурился, вспомнив, с какой злорадной улыбочкой Магали предложила ему чашку горячего шоколада. Хотелось бы, по крайней мере в дальнейшем, не беспокоиться о том, что она намерена его отравить.

– Ты же понимаешь, что я смогу привлечь сюда людей со всего Парижа, если не со всего мира? Не у каждого хватит терпения отстоять в очереди. И весь мой избыток может перетечь к ним, – щедро прибавил он.

Вообще-то эти ведьмочки не заслужили этого, учитывая то, как Магали обошлась с ним, но вряд ли ему удастся выстроить баррикаду вдоль улицы и разорвать поток прохожих.

– Возможно, что ты и прав.

Его сестра, так же, как и он сам, могла быстро и реально оценить торговую ситуацию. Так бывает, когда ты с детства воспитываешься на принятии подобных решений, и они становятся обыденными, их просто обсуждают за завтраком, а завтраки эти обычно состояли из семейных фирменных pains au chocolat и croissants[39], постоянно признаваемых лучшими в Париже.

– Ты и правда можешь сослужить службу их бизнесу, – не могла не кивнуть с согласием Ноэми.

– Естественно! – возмущенно подхватил Филипп.

Дожидаясь уважительного отношения от собственных родственников, можно умудриться выдавить кровавые слезы из камня. Лишь матери иногда удавалось отдать ему дань некоторого уважения, да и то втайне от отца, чтобы не провоцировать всплеска зависти.

– Ты никогда не заглядываешь в альбом со старыми газетными вырезками? Маман ведь, по-моему, собирает их обо мне?

– Ты хотел сказать, что она собирает вырезки со статьями, где превозносят то одного члена нашей семьи, то другого? – сухо уточнила Ноэми. – Статьи, где обсуждаются наши фамильные достижения? Не забудь среди них мой успех в области оформления наших кондитерских и прочие наши успешные начинания!

Филипп, оценив свой прокол, мгновенно выправил диалог в нужное русло, нацепив маску смирения – на всякий случай не помешает, – но себя в обиду не дал.

– О, разумеется! Тебе нет равных в том, что касается изумительного дизайна кондитерских. – Он сделал легкую паузу, чтобы воздать сестре должное. – И я рад, – он кашлянул, – показать миру новые проекты твоих интерьеров в своих кафе. – Лукавый взгляд на Ноэми. – В любом случае мы с тобой знаем, что очереди к нам вытянутся на целый квартал. И надо сказать, что она… они… могли бы оценить по достоинству этот в деловом смысле немаловажный и продуктивный факт.

Неблагодарная ведьмочка. Он опять оглянулся на ту витрину. Взгляд отозвался противным покалыванием в спине.

– У тебя никогда не возникало ощущения, что кто-то пытается превратить тебя в жабу?

Или в дикого зверя. Находясь рядом с Магали Шодрон и ее соблазнительным шоколадом, он чувствовал, как в нем просыпаются какие-то звериные инстинкты.

– У меня? Нет. Но надеюсь, что и в твоем случае ты не имеешь в виду реальную трансформацию.

Глава 8

В тот день, когда открылась новая кондитерская Филиппа Лионне, в «Волшебную избушку» не заглянул ни один посетитель. Никто, включая верных соседей. Пустота кафе пробила необъятную брешь в душе Магали, почти пропасть, в которую она изо всех сил старалась не рухнуть. А ну как они с тетушками в одночасье потеряют это чудесное заведение?

Ее сердце встрепенулось от облегчения и благодарности, когда она увидела, как мадам Фернан вышла из своего дома ниже по улице и зашагала в их сторону, ее пуделиха резво бегала взад-вперед, едва не попав под колеса медленно проезжающего мопеда, пока затянутая в перчатку рука тщетно пыталась натянуть поводок. Увы, мадам Фернан даже не составила себе труда качнуть своей причудливой широкополой шляпой, чтобы прикрыть стыдливую улыбку, когда продефилировала прямиком мимо их витрины в сторону модной кондитерской.

Теперь он, несомненно, злорадствует, сознавая, как легко переманил у них всех клиентов! Перед их дверью никто не стоял, все толпились у входа в новое заведение Филиппа Лионне. Нет, кого она пытается обмануть? Разве можно потешаться над тем, чего вы не замечаете?

Толпа у входа в его кондитерскую, казалось, ожидала возвещенного глашатаями прибытия короля. «В новом платье»[40], – со злостью подумала Магали, пытаясь вообразить, как Филипп Лионне появляется перед этим ордами, совершенно не ведая о своей наготе.

– Тебе нехорошо, душенька? – раздался возле ее уха озабоченный голос тетушки Эши.

Магали вздрогнула. Ее руки вцепились в изогнутые поручни нарядной витрины, а ее лоб едва не упирался в стекло, словно она раздумывала, не утопиться ли ей в одном из декоративных озер на выставленных там и собственноручно изготовленных ею же тортиков.

– Мне… да… нет… мне хорошо…

Выставить врага голым перед толпой? Что ж, это сладкая месть… Впрочем, врагов надо уничтожать. Желательно – предать гильотине. Или сожжению на костре. В любом случае тут нужно нечто ужасное.

Тетушка Эша протянула ей чашку чая. Магали глубоко вдохнула запах горячего напитка – его пряный аромат, казалось, оживил ее мысли, загнав туманную отрешенность в глубину глаз. Ей ужасно захотелось выяснить, какие добавки использовала Эша, но она знала, что лучше не спрашивать. Раз уж Эша предлагает чай, то можно либо выпить его, либо отказаться, но не задавать никаких вопросов.

– Не могу поверить, что он прислал нам приглашение! – сварливо протянула Женевьева, вытащив из ящичка их кассового аппарата, безотказно служившего с двадцатых годов прошлого века, этот роскошный билет, отпечатанный на плотной бумаге, и постучала им по прилавку витрины. – Да, явившись к нему незваными, да еще с проклятьями, мы могли бы испортить им все веселье!

– Но его можно назвать проницательным и вполне разумным, – вкрадчиво заметила Эша, словно сочла необходимым подчеркнуть такую возможность.

Магали отвернулась. Какой предусмотрительный! Ей снова вспомнилась та коробка с рождественским подарком Филиппа… врага. Ее мучило жгучее любопытство. Какой волшебный ансамбль вкусов могла заключать в себе та коробка? Что она могла бы почувствовать, надкусив хотя бы одну из его миндальных ракушек? Проницательный и разумный… Хм… Она потерла ладонью затылок и шею. О да, Филипп Лионне чертовски умен!

Более того, обходителен и учтив. Вероятно, на Рождество он послал такие же подарки множеству разных людей – надежным поставщикам, влиятельным клиентам, не забыв и о троюродных и четвероюродых родственничках.

Она снова вдохнула аромат чая. Восхитительный! Неповторимый… Попробовать выплеснуть этот волшебный напиток – даже если ей совсем не хочется пить, – на такое ее рука не поднимется. Куда как легче выбросить обратно в море выловленный там сундук сокровищ, не заглянув под крышку. Приблизительно это она и сделала, растоптав миндальные фантазии конкурента.

– Да что ему наши проклятия? – очнувшись, вставила Магали свою реплику. – Они ему совсем не страшны…

Эша оживленно улыбнулась ей с неожиданным одобрением.

– Охо-хо, Магали! – воскликнула Женевьева. – В таком случае не переживай понапрасну. Почти сорок лет помогая всем забредавшим к нам потенциальным принцессам, я многому научилась и, полагаю, смогу заловить для тебя принца, когда ты уразумеешь, кто тебе нужен.

Магали, прищурившись, взглянула на тетушку и выбила дробь носком сапожка. Если она и нуждалась – хотя она не нуждалась – в таком «принце», то причина ее нежелания признаться в этом заключалась вовсе не в том, что, по ее мнению, он недостижим для нее. Скорее уж это могло быть потому, что, по ее мнению, как раз он считал ее ниже своего достоинства, а это не совсем одно и то же. Да если бы она, к примеру, совершенно потеряв ум, решила, что хочет завоевать какого-то принца, то ей уж точно не понадобилась бы в таком деле помощь шестидесятилетней тетушки.

– Мы можем поздравить его, – уклончиво отозвалась она.

– О-го-го! – Женевьева, вытянув губы, одобрительно присвистнула.

Эша выразила одобрение по-своему, молча пригладив складки туники.

– Вы ведь согласитесь, тетушка Эша, что смирение – это дар? – спросила Магали.

– Мое согласие тут ни при чем. А вот твое согласие важно. Если ты полагаешь, что смирение – это дар, достоинства которого предпочла бы иметь в собственной душе, – то конечно.

Магали в нерешительности медлила.

Сидя рядом с ней возле витрины, Женевьева отклонилась за ее спину, якобы чтобы смахнуть пыль с антикварной шоколадной формы, и громко прошептала ей на ухо:

– Не беспокойся. Я совершенно уверена, что провал ждет любого, кто попытается заподозрить тебя в такой добродетели, как смирение.

Это правда, самодовольно подумала Магали. По-прежнему обхватив ладонью пиалу с чаем Эши, она удалилась в их маленькую кухню, выложенную голубыми плиточками. Еще раз глубоко вдохнув аромат напитка, она почти собралась сделать глоток, но все-таки не решилась и поставила чашку на стол. Ее взгляд скользнул по кастрюльке с горячим шоколадом, теперь уже ненужным из-за отсутствия посетителей.

– Ты ведь выльешь остатки, когда приготовишь подарочек? – послышался голос Женевьевы. – Мы не можем позволить себе ненароком покарать… то есть, незаслуженно одарить… смирением первого встречного.

Магали иногда задумывалась, искренне ли верит Женевьева в то, что ее племянница способна придавать своему шоколадному напитку добрые или злые чары. Или она просто предпочитала верить, что, в сущности, далеко не одно и то же.

Магали не обладала такой верой. То есть, если бы кто-то спросил ее, обладает ли она магическим даром, она усмехнулась бы в ответ. Но она не могла бы так же сказать, что сама вовсе не верит в магию. Она всегда обязательно помешивала шоколад с каким-то желанием, ибо всякий раз, окуная в него ложку, чувствовала, будто способна придать напитку желаемое качество.

Для Филиппа она так же традиционно помешала напиток три раза. Мысленно представляя, как слетает с него вся самоуверенность. Живо представляя, как он взирает на нее снизу вверх, а не сверху вниз, что означало, учитывая его рост, что он уже преклонил колени у ее ног. Круговое движение ее ложки замедлилось. Она представила его в разорванной в клочья рубашке. Нуждаясь в ее благосклонности, он смиренно обращается к ней с прошением, а она готова безжалостно отказать ему.

Ее черпачок замер, Магали долго смотрела в бархатистый шоколадный напиток, пока собственные видения не попытались незаметно пробраться к ней душу с явным намерением обокрасть ее. Вздохнув, она налила шоколад в chocolatiиre[41] с изящной ручкой, который Женевьева и Эша на днях выискали на marchй aux puces. Этот сосуд округлой формы и праздничной раскраски, с широкими полосками и загогулинками и с украшенной горошинами ручкой отлично смотрелся бы на пикнике для принца. Она надеялась, что такой кувшин по карману и королевскому шуту.

Заметив его, Женевьева всплеснула руками.

– Ты только взгляни! – ликующе воскликнула она, кивнув Эше. – Мы явимся с настоящими дарами!

– Что касается меня, то подарю ему немного чая, – твердо произнесла Эша.

Но она отказалась назвать, что добавит в напиток.

Направившись к выходу, они огорчились, заметив, что Магали лишь наблюдает за ними из-за витрины.

– Ты что, не идешь с нами?..

Магали покачала головой. Она не понимала, почему Женевьева с Эшей готовы появиться на торжестве Филиппа Лионне, подобно злым феям, задумавшим испортить крещение, хотя сама она боялась, что ее неправильно поймут, если она заявится к этому двору со своими дарами. Но тут уж ничего не поделаешь.

Провожая тетушек взглядом, она заметила, что они даже не подумали одеться потеплее, Женевьева пошла в своем обычном тонком восточном кафтане, Эша – в легких индийских шальварах и тунике, Женевьева шествовала с веселеньким кувшином шоколада, а в руках у Эши был чугунный заварочный чайничек; их вид навевал смутные воспоминания о трех царственных особах с Востока. Правда, им не хватало одной захандрившей персоны.

Ах, черт побери! Сейчас же самое время для волхвов и чародеев, хотя Лионне и не подходил на роль Сына Божия, скорее уж напрашивалось сравнение с сатанинским Князем Мира. И не важно, кем он там себя воображает.

Тетушки удалялись своей дорогой, и за ними струился шлейфом «тихий» голос Женевьевы, каким она по наивности рассуждала при передаче секретов, когда не хотела, чтобы ее подслушали. Правда, когда тетушка таинственно понижала голос, он переходил в басовый диапазон, приобретая такую несущую силу, что матери Магали с очень раннего возраста пришлось запретить ей «тайно» обсуждать рождественские подарки.

– … самомнение, – сценическим шепотом провозгласила Женевьева. – Как ты думаешь, поумнеет ли она когда-нибудь?

О ком это они судачат, шевельнула бровями Магали, соображая. О ней? Вряд ли. Она навострила уши, но теперь отвечала Эша, а она никогда не повышала голос, и его слышали лишь те, кто оказывался в непосредственной близости.

Внезапно Магали почувствовала себя покинутой, одинокой, окруженной лишь ароматом своего шоколада. Словно ей тоже надлежало, по идее, залезть на верблюда и следовать на свет яркой звезды. Пустота их кафе свернулась в ней тугим узлом боли, и она не могла понять, почему так беспечно ведут себя ее тетушки, казалось бы, вооруженные жизненным опытом.

Прижав чашку с чаем к щеке, она опять почти решилась выпить его. Но в очередной раз передумала, поставила чашку на стол и натянула шерстяную куртку. Тонкий хлопок не в ее стиле. Она не представляла, как могут нравиться подобные нелепые наряды Эше и Женевьеве.

Перевернув на двери их табличку «LES SORCIИRES REVIENNENT DANS CINQ MINUTES»[42], Магали взяла чашку с чаем, но направилась не к сияющим злорадным успехом витринам Филиппа Лионне, а в противоположный конец острова, пересекла бульвар Анри Четвертого, названный в честь того самого позеленевшего царственного всадника, который обычно приветствовал ее на Новом мосту. Прогулялась по небольшому скверу, где на скамейках, несмотря на холод, сидели две храбрых души, и вернулась на набережную, проходившую по юго-восточной оконечности острова.

Навстречу ей брела немецкая овчарка их местного клошара, вынюхивая выброшенные остатки пищи, и Магали виновато взглянула на нее, поскольку захватила с собой лишь старую потертую кастрюльку с шоколадом для бездомного владельца собаки. Вечно она забывала взять угощение для тех, кто относился к шоколаду более чем прохладно. Этот клошар – иногда он позволял Магали называть его Жераром, а в ином настроении уверял ее в своем магическом происхождении, говоря, что человеческая оболочка лишь маскирует его истинную натуру, воплощенную в образе одной задумчивой горгульи с крыши собора Нотр-Дам, хотя неизменно утверждал, что он вовсе не бездомный, просто предпочитает жить на свежем воздухе, – взял у нее кастрюльку с шумным одобрением. Магали задумалась, поможет ли в его положении то пожелание счастья, что она подмешала в этот напиток, и решила, что, уж во всяком случае, вреда от того никому не будет. Вокруг больше никого не было, что поначалу тревожило ее, когда Жерар по прозвищу Горгулья еще только поселился на набережной, но за прошедшие годы они привыкли друг к другу. Жерар, однако, бесконечно удручал Женевьеву, ей никак не удавалось настроить его на нормальную жизнь, при всем упорстве попыток, да и, честно говоря, Женевьева обычно обходилась с чужими жизнями так же, как старинный чугунный утюг со скатертями.

Сена по-зимнему бурела, поднявшаяся после недавних дождей, она разделялась на рукава, обтекая стрелку острова. Вдоль набережной выстроились оголенные деревья, предоставляя гуляющим жалкие остатки того лиственного укрытия от городской суеты, что так радовало всех в летнюю пору.

За мысом браслеты мостов через Сену заметно поредели, и вдалеке виднелись лишь арочные пролеты моста Аустерлиц. За ним на левом берегу маячили ярко освещенные и непрактичные высотные здания Национальной библиотеки, возведенные в форме раскрытых книг.

Голый король…

Эти слова вновь исподтишка пронзили ее воображение. А с ними явился образ надменной светской усмешки, и Магали мгновенно представила, как он возбужден собственной наготой, широкими плечами и могучим торсом и помимо того…

Чем – помимо того? Заострившимися скулами? Или тем, что его тощий подбородок выглядел мужественно. Однако уличные или поварские куртки, в которых она обычно видела его, не давали разыграться воображению.

Почему же тогда воображение рисовало ей узкую талию, рельефные мышцы брюшного пресса и главное – его горделивое упоение собственной красотой?

Ну, разумеется, он мог наслаждаться своей наготой. Разве он мог не кичиться собственной красотой и завоеванной славой?

На набережной послышался звук шагов, и Магали насторожилась. Сюда, на ее остров, порой забредали подонки из других округов Парижа, любившие приставать к одиноким женщинам. Тогда Жерар мог помочиться в непосредственной близости от такого ублюдка, что действовало весьма эффективно, пусть и неловко для окружающих.

Ей хватило мгновения, чтобы выхватить взглядом пятнистые практичные кроссовки и объемную куртку, и она успокоилась. Турист. Туристам она симпатизировала. Обычно безобидные, они пребывали в состоянии радостного изумления. За что же их не любить?

Разве что… этот самый турист тащил коробку, вне всякого сомнения, с фирменным логотипом Лионне. А точнее говоря, на каждом углу коробки имелся оттиск знака качества Филиппа Лионне вдобавок к логотипу его, Лионне, собственной кондитерской.

Шнурки одной из кроссовок были развязаны. Вот если бы любитель сладенького сейчас споткнулся и упал, то запросто мог бы вывалить на дорогу свои фирменные макаруны. И тогда уж порадовалась бы немецкая овчарка. Вздохнув, Магали опустила голову, просунула руку под шарф и помассировала затылок. Вероятно, ей действительно не помешало бы выпить чай Эши. При этом было бы славно остаться той же симпатичной особой. Хотя и, прости Господи, желавшей невинному туристу, чтобы тот споткнулся.

Река обнимала остров двумя широкими надежными рукавами, ограждая его от сутолоки большого города. Держа в одной руке невыпитый чай, Магали задумчиво созерцала противоположные берега. Отсюда важные и оживленные, модно одетые люди, гуляющие по набережным, казались всего лишь частью пейзажа. Турист поставил коробку на скамейку и сделал несколько фотографий.

Ее ноги начали побаливать в сапожках, Магали опять бросила взгляд на удобные с толстой белой подошвой кроссовки туриста и лишь на мгновение рассеянно представила их на своих ногах.

Воспоминания тут же унесли ее в прошлое. За океан, в далекую Итаку. Люди, жившие на этом острове в центре французской столицы, никогда не носили кроссовок.

Но ее пристальный взгляд оценил удобное туристское снаряжение, мало чем отличавшееся от той одежды, которую она обычно тайком заимствовала у своего приятеля в средней школе, ей нравились такие свободные и теплые наряды, нравилось думать, что никто их у нее не отнимет. Как, наверное, это приятно – вольготно облачиться в простые свободные брюки и большую теплую фуфайку!

Она невольно передернулась, точно собака, вылезшая из воды. Нет, так далеко заходить бессмысленно.

Но сама идея уже поддразнивала ее. Теннисные туфли. Кроссовки. Как удобно, наверное, бродить в них по городу! Лет в четырнадцать она увлеклась бегом. И даже достигла хороших успехов, проведя первый год в американской средней школе, но потом пропустила весенние соревнования, когда ее матери непреодолимо захотелось провести очередную весну в Провансе, и тренер не позволил ей вернуться в команду. В любом случае при ее маленьком росте она вряд ли хватала бы звезды на легкоатлетическом поприще. Но в то время ей нравился сам процесс бега.

Порой она встречала в Париже бегающих женщин. В основном эти стильно экипированные бегуньи передвигались медленной трусцой и всю дорогу болтали о чем-то со своими спутниками, соперничающими с ними в стильности внешнего вида. Но какую же радость мог подарить настоящий бег!

Проноситься по городу отстраненно, как чайка, и в то же время сливаться с его жизнью. Без модных доспехов, без цокающих каблуков, никакого соперничества, ничего вызывающего. И наплевать, к черту, что скажут другие, увидев ее.

Это была чертовски странная идея, и, возможно, размышляя над этой странностью, она машинально пошла обратно в сторону их кафе. Мысли, казалось, витали вокруг нее, принося облегчение, голова ее склонилась, видимо, одобряя новую идею, и она почувствовала, как исчезло вдруг мрачное напряжение. Подходя к кафе, Магали увидела, что перед их витриной стоит парочка, высокий и стройный брюнет романтического вида с удлиненной стрижкой и выразительным чувственным лицом, и смутно знакомая ей дама, стройная и гораздо менее высокая, чем ее спутник, ее гладкие и прямые темно-русые волосы, согласно нынешней моде, незатейливо рассыпались по плечам. Стиль ее одежды соответствовал тому, что порой обеспечивается бездумно потраченными деньгами. Ее наряд вызывал в памяти витрины запредельно дорогих бутиков на улице Фобур Сент-Оноре, хотя носила она его с утонченной элегантностью, которая едва ли вытекала из одной лишь принадлежности к надменному – bon chic bon genre[43] – обществу. Магали при таких деньгах могла бы одеться в тех шикарных бутиках на Фобур Сент-Оноре, проявив более тонкий вкус.

– Ты права, – произнес мужчина. – Это потрясающе.

Магали улыбнулась.

– Tu vois…[44] – Женщина слегка подтолкнула его локтем в бок. – Я же говорила, что тебе надо это увидеть. – Она правильно говорила по-французски, хотя и с американским акцентом.

Чувственные губы искривила усмешка, когда он взглянул на спутницу, но возразил ей в спокойной манере:

– Я не понимаю только, почему ты, помимо этого, заставила меня пойти на открытие к Филиппу. Он и без нашего появления более чем доволен собой.

– А я вот подумала, что именно мое присутствие могло бы крайне польстить ему, – сухо ответила женщина.

Магали заметила, что в ответ на такое высказывание брови мужчины поднялись, придав лицу скептическое выражение – то ли он не верил, что присутствие этой женщины могло бы крайне польстить Филиппу, то ли сомневался, что чье-то присутствие могло польстить Филиппу больше, чем его собственное, – но он тактично скрыл скепсис, когда спутница остановила на нем взгляд. Тем не менее в выражении ее лица сквозила ирония. Он улыбнулся ей. И она мгновенно растаяла, улыбнувшись в ответ.

Такие надменные красавцы, способные манипулировать женскими чувствами с помощью одной лишь сексуальной улыбки, на редкость… возмутительны. Точно. Точнее не скажешь. Возмутительно. Никому никогда не удавалось манипулировать ее чувствами. И не существовало такой причины, что могла бы заставить ее пожалеть о собственной стойкости.

– Кроме того, он согласился приготовить торт для нашей свадьбы. Ты же понимаешь, что сам не сможешь сделать его. И мы могли бы проявить минимальную признательность, Сильван, просто придя на открытие его новой кондитерской.

– Возможно, я и сам приготовлю маленький пустячок для нашей свадьбы, – сдержанно заметил Сильван.

Женщина прищурилась.

– Сильван, если ты собрался перед нашей свадьбой торчать двое суток в лаборатории, пытаясь приготовить такой «пустячок», который будет способен затмить все, что принесет Филипп…

Магали потрясенно ахнула, ее сердце заколотилось, как у шестнадцатилетней фанатки, готовой швырять свои трусики на сцену к ногам обожаемого звездного кумира. Так он… неужели это сам Сильван Маркиз? Лучший шоколатье в мире? О боже, и он стоит и смотрит на их витрину!

Три угрожающего вида ведьмочки летели над лесом, отправившись в долгое странствие, каждая на своем помеле и с подарком за спиной. Маленькие шоколадные сундучки слегка приоткрыты, в одном виднеется «ладан» золотистых лимонных цукатов, в другом – «мирра», приготовленная из золотистого и темного мелко изрубленного изюма, а в последнем – настоящее сусальное золото. Над лесом покачивается большая восьмиконечная шоколадная звезда с прожилками сусального золота. Скоро им придется ее снимать. На прошлой неделе уже отметили La Fкte des Rois[45]. Но новогодние праздники обычно затягивались на весь январь. Магали и ее тетушки, к примеру, в будущие выходные собирались на очередное пиршество царей, приглашенные их другом, который неделю назад на празднике Царей в «Волшебной избушке» обнаружил fиve в своем galette des rois[46], том самом королевском пироге. Некоторые из людей, выстроившихся в очередь перед кондитерской Лионне, вероятно, покупали его galettes, отдавая кучу денег в надежде украсить домашний стол их собственным кусочком славы в виде пирога с сюрпризом.

Пару раз осторожно вздохнув, чтобы успокоиться, Магали постаралась и приняла вид, исполненный достоинства, чтобы ни в коей мере не показать своего благоговения перед знаменитостью.

– Пардон. – Она уверенно и дружелюбно кивнула Сильвану Маркизу и его спутнице, проходя мимо них, чтобы открыть дверь.

– Бонжур, – пропела женщина с радостной улыбкой и протянула ей руку. Смущенная, Магали протянула свою в ответ и ощутила крепкое рукопожатие. Нет, это не просто очередная американка, а американская деловая женщина, – мгновенно решила Магали. – Не знаю, помните ли вы меня, но я заходила в ваше кафе однажды, несколько месяцев тому назад, когда приехала в Париж на деловые совещания. Меня зовут Кэйд Кори.

Магали внимательно присмотрелась к лицу женщины. К ним довольно часто заглядывали принцессы, и эта, очевидно, была одной из них, но сейчас, покопавшись в памяти, Магали вдруг вспомнила… один осенний денек… когда пожелала кому-то осознать свою собственную свободу…

– Ну как же! – Она улыбнулась. – Шоколад сработал?

Кэйд Кори заинтригованно наклонила голову набок.

– Как так… сработал?

– О-о… пустяки, не стоит вникать… Не хотите ли… ммм… погреться… может быть, горячим шоколадом? – Что? Она посмела предложить шоколад Сильвану Маркизу? – Или… чаем, возможно?

Ее чай действовал гораздо безопаснее, чем напитки Эши. Счастливые люди обычно предпочитали ограничить риск потрясения.

– Прошу вас, заходите.

Пристальный взгляд Кэйд Кори быстро пробежался по интерьеру кафе, когда она первой вошла в салон, и лицо ее озарилось удовольствием. Сильван настоял, чтобы пропустить вперед обеих женщин, придерживая для них двери. Войдя в зал, Магали сразу же обернулась – лицо Маркиза медленно расцветало восхищенной улыбкой.

– Какое чудо!

Она ощутила, как зарделись ее щеки. Похвала самого Сильвана Маркиза!

– Я просто… пожалуйста, присаживайтесь где захотите. Я сейчас… только сброшу куртку… Могу я предложить вам раздеться?

Когда она вернулась, оставив все куртки на вешалке, прибитой к двери, выходящей во двор дома, Кэйд с восторгом рассматривала детские рисунки в меню, а Сильван Маркиз изучал выставочную витрину, стоя в такой близости от нее, что едва не лежал на ней, разглядывая задние стеллажи с антикварными серебряными формами. Глаза его алчно поблескивали.

Кэйд Кори оторвала взгляд от меню.

– Не помню, чтобы у вас было так тихо, – простодушно заметила она. – Это все из-за Лионне? – Вот уж правду говорят: простота хуже воровства! Она спрашивала с такой откровенной навязчивостью, словно они были задушевными подругами, и она имела право все знать.

Магали нахмурила брови, не вполне уверенная, как вести себя в этот щекотливый момент. В общем, она понравилась ей, понравилась исходившая от нее явная и откровенная самоуверенность. Но какое отношение эта самоуверенность имеет к бизнесу Кэйд Кори?

Смутно знакомая фамилия Кори вызывала в памяти ужасные шоколадные плитки, которые ей порой попадались в те детские времена, когда она наезжала с матерью в Штаты. Какая ирония судьбы, что особа с такой фамилией собирается, по всей видимости, замуж за Сильвана Маркиза!

Кэйд нахмурилась.

– Мне нравится Филипп, но если его новая кондитерская погубит это кафе, я убью его.

Магали напряглась, лишь слегка опоздав с защитой от такого удара. Чертовски грубого удара.

Оторвавшись от созерцания шоколадных форм, Сильван повернул к ней голову, с утонченной ухмылкой приподняв брови.

– Тебе нравится Филипп?

Кэйд усмехнулась.

– Не так сильно, как Доминик Ришар, – небрежно бросила она.

Домиником Ришаром звался второй в десятке лучших шоколатье Парижа. Сильван Маркиз отвернулся от стеллажей с формами и, прищурившись, взглянул на невесту. Похоже, она прекрасно осознавала, как вызывающе ведет себя.

Прежде чем она продолжила поддразнивать Сильвана Маркиза или еще хуже – проворачивать очередные ножи в ранах «Волшебной избушки», дверь распахнулась и в кафе вихрем ворвалась Женевьева, сопровождаемая совсем притихшей Эшей. Влетевший с ними холодный воздух мгновенно растворился без следа, поглощенный домашним теплом.

– Бонжур, – приветствовала Женевьева двух посетителей с оттенком сердечного одобрения, а Эша просто с улыбкой взглянула на них. – Как же я рада, что хоть у кого-то еще сохранился изысканный вкус!

– Как все прошло, хорошо? – сухо поинтересовалась Магали, испытывая внутреннее облегчение.

Если бы Женевьева и Эша прекрасно пообщались с Филиппом Лионне, то это было бы ужасно досадно.

– Для начала – нам пришлось силой прорываться в его царство. – Женевьева выглядела так угрожающе, как только может выглядеть авторитетная в шоколадном мире особа изрядного роста. – Там выстроилась очередь, и он, видимо, полагал, что мы тоже должны простаивать в ней.

Сильван Маркиз усмехнулся.

– Какая бестактность с его стороны…

Женевьева театрально взмахнула рукой.

– Я не сказала, что в этом виноват он, но он, безусловно, несет ответственность за лучшее воспитание своих лакеев.

Эша пригладила складочки своей туники, словно они немного помялись.

– Туда устремился весь наш остров.

Магали внутренне сжалась.

– Даже Клер-Люси? И Тьерри? – Она потрясенно застыла.

Не Тьерри ли приветствовал ее букетом роз, когда она отправилась на битву с Лионне? Значит, им изменили все соседи, еще недавно сиживавшие за их столиками и обещавшие свою поддержку?

Эша молча склонила голову.

– Однако мы все-таки прорвались в его кухни, – величественно продолжила Женевьева, – без всякого – нужно ли пояснять? – стояния в очередях. Увидев нас там, должна сказать, он был весьма заинтригован. Однако… – Она умолкла.

Ее губы сжались в дрожащую твердыню, подобную вулкану, за мгновение до того, как из его жерла выплеснется огненная лава.

– В общем, он не оценил наши подарки, – пояснила Эша с таким спокойствием, словно он имел на это полное право и ее это абсолютно не волновало.

Тонкие пальцы пробежали по всей длине ее черной косы, заодно приглаживая все, что попадалось на пути.

Магали сжала кулак в праведном гневе.

– Твой чай? – заставила она себя спросить сначала, из вежливости, словно именно чай был для нее важнее всего.

– Он отставил его в дальний конец стола, мило поблагодарил нас за то, что мы вспомнили о нем, и обещал на днях занести обратно чайник.

Эша слегка развела руками, словно говоря: «Это уже его головная боль». Пристальный взгляд ее спокойных темных глаз устремился на Магали.

– Если тебе преподнесли подарок, то ты волен отказаться от него.

Магали постаралась придать побольше блеска своим глазам, как будто выпила чай, сделанный для нее Эшей, а не выплеснула его в Сену. Но удачные озарения сегодня явно не сопуствовали Магали, поскольку тому чаю предназначалось погрузить ее в сновидения.

– А как с моим шоколадом? – с трудом вымолвила она.

Тем самым напитком, что она приготовила собственными руками, от всего сердца насыщая его желанием видеть перед собой на коленях умоляющего Лионне.

– Отказался, не раздумывая, – твердо сообщила Женевьева, подняв повыше праздничный кувшин. – И попросил нас отнести его обратно тебе.

Магали ахнула так, словно этот шоколадный кувшин наполнили ледяной водой, которую Женевьева вдруг плеснула ей в лицо. Такой откровенный отказ. И к тому же на глазах у Сильвана Маркиза.

– Восхитительный аромат, – мгновенно заявил самый знаменитый шоколатье Парижа, хотя запах, теперь доносившийся из кувшина, стал более слабым и менее экзотическим призраком былого насыщенного аромата. – Я не отказался бы попробовать чашечку.

Магали твердо решила, что нажелает всего самого лучшего в мире этому шоколатье и его невесте. Какой прекрасный человек!

– Только не этот, – поспешно сказала она, забирая остывший кувшин у Женевьевы.

Мысль о том, что Сильван Маркиз будет умолять ее о чем-то, стоя на коленях, казалась просто… нелепой. Для него у нее будет совсем иное пожелание.

– Я лучше приготовлю свежий. Тетушка Женевьева, тетушка Эша, познакомьтесь с Сильваном Маркизом…

Она постаралась незаметно подчеркнуть важность этого представления, зная, что тетушка Женевьева не оказала бы особого уважения и самому президенту страны. Ну, президенту можно его и не оказывать, но не уважать Сильвана Маркиза… в общем, надо знать меру.

– … и с Кэйд Кори, – прибавила она с особенной многозначительностью, чтобы это имя не прозвучало пустым довеском.

Кэйд криво усмехнулась, но выглядела довольной.

– Я помню вас, – сказала ей тетушка Эша. – Кажется, все получилось.

Кэйд слегка прищурилась.

– Что… получилось? – опять спросила она, на сей раз с оттенком большей настороженности.

– Сильван Маркиз… – услышала Магали из кухни задумчивый голос Женевьевы, где, выпив остывший напиток, принялась готовить свежую порцию. – По-моему, я видела вас по телевизору. Вы очень искусны в шоколадном деле, верно? Неужели вы намерены выведать мои секреты?

Наливая молоко и немного сливок в кастрюльку, Магали мысленно застонала, воздев глаза к небесам.

– Фактически, собственно говоря… – начал Сильван, и Магали уронила ложку. Послышался скрип стульев. – Мне хотелось поговорить с вами о ваших витринах.

К тому времени, когда Магали вернулась с приготовленным шоколадом, Сильван и Женевьева уже сидели за столиком вдвоем, углубившись в обсуждение условий, на которых Женевьева поможет ему создать проект исключительно волшебной экспозиции для витрины, а сидевшая рядом Кэйд Кори едва не лопалась от самодовольной радости, с трудом пытаясь прикрыть ее деловым видом.

Совершенно не задетый манерой Женевьевы, воспринявшей его как молодого arriviste[47], Сильван уважительно обхаживал пожилую женщину, всем своим поведением показывая, что она могла бы оказать ему величайшую из услуг.

Кэйд Кори следила за его разговором со сдержанной и такой выразительной любовью и симпатией, что Магали, стоявшая там с подносом шоколада, насыщенного для них сердечными пожеланиями чудесной жизни, внезапно почувствовала себя отчаянно одинокой.

Дверь с тихим жалобным звоном открылась, и она, взглянув туда, радостно улыбнулась. Мадам Фернан! Их старая клиентка со вздохом вплывала в зал.

– Магали, ma petite chйrie[48], надеюсь, ты не откажешься немного приглядеть за Сисси, пока я попробую кое-что у Филиппа? Они не пустили меня с собачкой.

Глава 9

День открытия завершился. В заключение родственники и служащие Филиппа, угощаясь шампанским, подняли бокалы и провозгласили за его успех пару тостов. Кондитерская выглядела чистой и безупречной, и вполне естественно, что ему захотелось продлить ощущение успеха, уже в одиночестве обозрев новые владения.

Насладиться видом гладкого холодного мрамора и поблескивающих стеклянных витрин, стоя посреди богато украшенного лепниной зала, настоящего дворца pвtisseries[49]. Очередь к нему протянулась почти до самого островного мыса. Он самолично неоднократно выходил на улицу, чтобы раздать бесплатно лакомые кусочки десертов и, естественно, осознавая неутоленные ожидания собравшихся, одаривал всех, к их вящей радости, своим благосклонным вниманием.

Однако его затаенная неудовлетворенность проявлялась в покалывающем напряжении спины, прямо между лопаток.

Она не пришла. Не соизволила прийти и стать свидетельницей его успеха, увидеть, какая толпа готова часами простаивать на холоде ради того, чтобы насладиться вкусом его макарун, которыми она пренебрегла. Не пришла посмотреть на его триумф, осознать ценность того, от чего отказалась.

Он собирался сам встретить ее и проводить в зал – никаких очередей для нее! – ввести в лаборатории, в узкий круг семьи и служащих, обойтись с ней исключительно вежливо. Чтобы устыдить Магали этой самой высшей степенью своей обходительности, вопреки ее грубости, заставив изменить мнение о нем в лучшую сторону.

Но она не пришла.

А вот тетушки ее заявились с визитом. Произвели столько шуму!

Впрочем, их появление ничем особенно не омрачило радость открытия, дело ограничилось легкой потасовкой у входа, когда они, прорвав очередь, проникли в кондитерскую. По крайней мере, он не принял от них ничего, что могло бы испортить ему этот день.

Он не выпил их чай, даже не собирался пробовать это зелье, принесенное ему особой, которая считает себя sorciиre[50].

А что до кувшинчика мадемуазель Магали… соблазнительный аромат, вплетаясь в иные запахи, наполнявшие лабораторию, искушал всех. И шеф-повара, тут же оторвавшись от работы, с жадностью взирали на сосуд с шоколадным напитком.

Ему пришлось отказаться и от этого зелья, потому… потому что будь он проклят, если согласится оказать ей честь, попробовав ее шоколад, – после того как она обошлась с его необычайным пирожным так, словно оно ничего не стоит. Вдобавок у него сложилось стойкое убеждение, что Магали пытается превратить его в жабу.

А что он мог сделать с ней?

Пробудить в ней непреодолимое, всеобъемлющее вожделение?

Он взял из малой холодильной камеры одну из тех миндальных ракушек «Desir» и попробовал ее – с тревогой, словно с того дня, как Магали отвергла ее, прошла целая вечность.

Нет, вкус по-прежнему безупречен. Крупинки фисташек на языке, тихий хруст оболочки и мгновенно тающий небесный вкус миндаля, а чуть позже – более плотный и насыщенный – абрикосового ганаша и, наконец, когда вы добираетесь до самой сердцевины, неожиданное легкое похрустывание спрятанного там закаленного карамельного ядрышка.

Малейшее изменение сделало бы пирожное вполне обычным. Он не мог позволить тому сомнению, что она посеяла в нем, погубить свое самое популярное произведение.

Может быть, для Магали необходимо придумать нечто новенькое.

Он положил руку на мраморный стол, позволив проникающему в ладонь холоду настроить мысли на творческий лад.

Нечто еще более оригинальное. То, что могло бы заставить эти карие глаза, сверкающие гневом, расшириться и потрясенно загореться желанием. То, что, попав к ней на язык, обезоружило бы ее совершенно, не позволив губам изогнуться в презрительной усмешке. Нечто совершенно особенное, что под силу сотворить только ему – во всем подлунном мире.

С полнейшим презрением она назвала его «ваше высочество».

Он вдруг улыбнулся, кулак его сжался с такой напряженной силой, что костяшки пальцев больно проехались по мрамору. Вполне возможно, ему следовало бы предложить ей корону.

Глава 10

Дневной улов – одна одинокая посетительница. Печальная блондинка со стильной стрижкой. Погрузившись в раздумья, она сидела за столиком под полкой с остроконечной шляпой средневековой принцессы и пыльной резной совой, весьма зловещего вида. Блондинка – вероятно, по привычке – то и дело кокетливо встряхивала головой, так что перышки ее волос соблазнительно поблескивали, хотя сидела она одна в пустом кафе, а на обслуживающую ее особу эти обольстительные приемчики, очевидно, не производили никакого впечатления.

– А вы как думаете? – внезапно спросила женщина Магали, все еще разглядывая меню и его таинственные письмена так, словно в них заключалась жизненно важная загадка.

И загадки действительно там имелись, учитывая, что писала меню тетушка Женевьева, но они могли легко разрешиться. Если бы эта принцесса обладала находчивостью и живым умом, то взглянула бы на пояснительные детские рисунки на обороте.

Перышки на голове посетительницы вновь взлетели.

– Если мы действительно чудно провели время, а уж интимная сторона… ну, вы понимаете… оказалась поистине волшебной, ничего лучшего я в жизни не испытывала… так почему же с тех пор он ни разу не позвонил мне? Прошла целая неделя.

Магали прошествовала обратно в кухню, подавив желание начать вещать в духе тетушки Женевьевы, и, пристально глядя на шоколад и помешивая его, думала: «Перестань цепляться за первого встречного, а уж если тебе так чертовски хочется мужчину, по крайней мере найди нужного тебе. Ищи самого лучшего».

Женщина без всяких колебаний с ходу опрокинула в себя полчашки, что было удивительно, учитывая высокую калорийность напитка и стройность ее фигуры. Любой мог бы подумать, что такая «модель» с опаской отнесется к употреблению шоколада. Потом вдруг взбодрившаяся красотка промокнула рот тонкой салфеткой – с таким изяществом и ловкостью, что даже не смазала губной помады, а на салфетке остались лишь едва заметные пятнышки, – купила трех шоколадных ведьмочек и, покинув кафе, устремилась дальше по улице. Магали подошла к двери и увидела, что блондинка шла прямиком в салон Филиппа.

Она задохнулась от ярости: «Я вовсе не его имела в виду, желая тебе найти самого лучшего!»

Протопав назад в пустое кафе, она постояла в зале, сжимая пальцы, и наконец заставила себя признать, что здесь давно требуется хорошая уборка. Забравшись на самую верхнюю ступеньку стремянки, Магали встала на цыпочки и как раз смахивала пыль с ведьминских колпаков, когда серебряный колокольчик звякнул в третий раз.

– Une minute! – воскликнула она.

Верхняя шляпа в стопке заколебалась под перьевой метелкой, а когда она потянулась выше, пытаясь поправить ее, угрожающе зашаталась стремянка.

Что-то тяжелое стукнуло по столу, а потом две руки обхватили ее сзади. Ладони поддерживали ее ягодицы, а сильные пальцы прижались к бокам.

Рука Магали с метелкой дернулась, шляпы взлетели в воздух, и тут чьи-то сильные руки сорвали ее с лестницы. Помимо воли загораясь яростью, она зависла в воздухе, но через мгновение ее ноги почувствовали твердый пол. Ей совершенно не понравилось вот так вот барахтаться. И вообще позволять кому-то лишать ее точки опоры.

Шляпы рассыпались, одна шлепнулась ей на голову. Откинув со лба широкие черные поля, она сердито оглянулась. Это был Филипп Лионне. Его руки по-прежнему не отпускали ее, и их прикосновение порождало в ней трепетное желание, спускающееся к лону и поднимающееся к груди.

Он ответил ей таким же исполненным возмущения взглядом, каким она смотрела на него.

– Вы в своем уме?

Его присутствие опять заполнило все помещение. Кроме широких плеч, Магали уже ничего не видела. На одном плече Лионне незаметно повисла узкая лента упавшей шляпы средневековой принцессы.

– Кто же залезает на стремянку в обуви на таких каблуках? И к чему взбираться на самый верх? Вам хотелось грохнуться на пол вместе с этими полками?

Магали ощетинилась.

– Если вам известно, как можно вытереть пыль иначе, то, пожалуйста, покажите мне ваши приемчики. Прошу вас! – И она протянула ему пыльный веничек. – Такой высочайшей привилегии удостаиваются те, кто осмеливается вторгаться в мою жизнь со своим превосходством.

Взглянув на нее теперь уже холодным внимательным взглядом, он взял метелку и, должным образом забравшись на лестницу, начал смахивать пыль с верхней полки. Ему не понадобилось забираться на самый верх, не приходилось тянуться.

Магали взирала на него снизу, губы ее разомкнулись, придав лицу глуповатое выражение. Верхняя часть его бедер была на уровне ее глаз – она отметила атлетический изгиб мышц, выступающих из-под кожаной куртки. Одна нога его стояла на ступеньку выше другой, и натянувшиеся джинсы подчеркнули сильные, прекрасной формы fesses[51] и бедра.

Он протирал пыль на ее полках.

Без комментариев или вопросов, несмотря на недовольно сжатые губы и опущенные уголки рта.

Он смахивал ее пыль. Филипп Лионне.

Почему он пошел на такое беспримерное унижение?

Наверняка уж не потому, что она предложила ему это! Показать ей, насколько он превосходит ее – даже в уборке пыли? Ни один мужчина, озабоченный собственным превосходством, не зашел бы так далеко.

– Это вы послали ко мне ту дамочку? – вдруг резко спросил он.

У нее возникло впечатление, что перед ней медленно закипает котел, установленный сразу на четыре конфорки.

– Какую еще… дамочку? – Она нахмурилась.

– Блондинку. Она просто прилипла ко мне! Явилась с вашим фирменным пакетом. Что вы с ней сделали?

Скрипнув зубами, Магали подумала, что неплохо бы найти эту блондинку и треснуть ее по башке кастрюлькой из-под шоколада. Или, лучше, одним из чугунных чайников тетушки Эши. Неудивительно, что у мадемуазель Ветреницы не складывается жизнь, если она не способна правильно истолковать простые пожелания.

– Нет, я едва с ней знакома. Собственно, незнакома совсем. И не понимаю, зачем бы мне подвергать ее такому наказанию.

Он стрельнул в нее взглядом, который вполне мог бы соперничать с пронзительной остротой кинжала, и закончил протирать полку с ловкостью человека, изрядно поднаторевшего на подобных уборках – что, вероятно, соответствовало истине, учитывая его воспитание на фамильных профессиональных кухнях.

Он требовательно протянул к ней раскрытую ладонь.

Она рассеянно взглянула на нее. Неужели он надеется, что она подаст ему руку? Но ее собственная рука от такой мысли загорелась приятным теплом, и Магали затрепетала, вспомнив жаркое прикосновение его жестких мозолистых ладоней к своему телу. За окнами морозил январь. Отчего же у него такие теплые руки?

Может быть, у него закружилась голова? И ему нужно опереться на что-то, чтобы безопасно сойти с лестницы?

Ее невнятную рефлексию прервало его лаконичное распоряжение:

– Подай мне шляпы, Магали.

Ага. Ах, вот как? Вот он уже и распоряжается! На ее территории?! Да еще перешел на фамильярное «ты»! Хорош, ничего не скажешь! Они еще не стали близкими друзьями, и вообще он не имеет никакого права обращаться к ней подобным образом!

– Прошу прощения, не поняла, – ледяным тоном отозвалась она.

Он бросил на Магали такой взгляд, словно готов был спрыгнуть с лестницы прямо ей на голову.

С другой стороны, ей не следовало испытывать его терпение. Она молча подала ему шляпы. Почему она так покорна? Проявила ли она слабость характера?

Он расставил шляпы по полкам на прежние их места: как будто знал точно, где они стояли, хотя кое-где повернул их чуть под другим углом или немного изменил положение ленточных драпировок, но в целом, когда он закончил, коллекция смотрелась куда лучше, чем раньше. Более причудливо и опасно, таинственно и романтично. Он проделал все за пару секунд, машинально, не осознавая, что делает. И неосознанно придавал последние штрихи всем тем прекрасным изделиям, что готовил в своей кондитерской.

Магали оценила его работу и искоса взглянула на него, когда он спрыгнул с лестницы и встал рядом с ней. Он выглядел волнующе изумительным. Почему же ей не выпала судьба родиться принцессой?

О нет, какая отвратительная мысль. Как она могла подумать об этом? Словно ей хотелось, чтобы он мог счесть ее достойной своей благосклонности. К тому же принцессы столь… столь беспомощны! Им вечно необходимо, чтобы их жизнь приводили в порядок ведьмочки Женевьевы, или шоколад Магали, или чаи Эши.

Но Магали более чем самодостаточна. И не спасует ни перед чем и ни перед кем.

– Не забирайтесь больше на лестницу в такой обуви, – с вызывающей повелительностью произнес он. – На своих сумасшедшей высоты каблучках. Неужели у вас нет и капли здравого смысла?

Отчего же. В своей квартирке под крышей, предоставленная самой себе, она здраво и с удовольствием разгуливает босиком или – когда становится холодно – в шерстяных носках, и тогда ее пальцы обретают блаженную свободу.

– Ах! – воскликнула она. – Так вы вдобавок считаете себя экспертом в сфере женской моды? Как же несказанно мне повезло!

Филипп ожег ее таким взглядом, словно предпочел бы сейчас шарахнуться лбом в непробиваемую стену.

Отлично. Она изобразила приторно-змеиную улыбочку.

Его взгляд тотчас изменился, и желание причинить боль себе переключилось на окружающий мир. Плотоядное желание. Словно, решив не причинять себе боль, он захотел слопать ее.

Магали подалась к нему, но ее каблуки крепко стояли на плитах пола, не сдвинувшись с места. Сердце бешено заколотилось.

– Так вы нуждались в какой-то помощи?

Он вскинул голову, воздев глаза к тщательно очищенным от пыли полкам со шляпами.

– Не стоит благодарности, – сдержанно отвечал он.

Она подавила вздох возмущения.

– Я не нуждалась в вашей помощи.

Интересно, о чем мог подумать Филипп Лионне после такого ее заявления? Только, скользнув по ней пристальным взглядом, он вдруг резко зажмурился. Ее окатила волна обжигающего желания.

Не открывая глаз, он повернул голову в сторону. Она невольно отметила про себя красивую четкую линию его подбородка.

– Я принес чайник.

Взгляд ее переместился с его лица к тяжелому чугунному чайничку, именно он, должно быть, и грохнул об стол – за мгновение до того как Филипп подхватил ее с лестницы. В глубине ее существа зазвучал тихий внутренний голос: «Ты же понимаешь, он подумал, что ты можешь упасть. Ты понимаешь, он подумал, что спасет тебя».

«Мне наплевать, – безжалостно возразил ей другой, более громкий голос. – К тому же он полагает, что одно его злосчастное пирожное стоит всей моей жизни».

– Так вы отведали чаю? – как ни в чем не бывало спросила она, и враждебность в ее тоне сменилась подлинным интересом. Почти симпатией. У них появилось нечто общее; оба они недавно подвергались риску воздействия чая Эши.

Наконец он открыл глаза, потемневшие до пронзительной синевы… Почему от одного его туманного взгляда она чувствует себя полностью беззащитной – на грани мольбы, чтобы он сделал с ней все, что ему будет угодно, – немедленно, прямо сейчас?..

– Этот подарок заставил меня… задуматься, – неопределенно ответил Филипп. – Пожалуйста, передайте вашей тетушке, что ее чай… заслуживает… самых высших похвал…

Он не смог его выпить! Скорее всего. Она попыталась определить это по его лицу. Не мог же он проявить смелости – или вежливости – больше, чем проявила она? Или все-таки мог?

– В знак благодарности я тоже пришел к вам с подарком, – непринужденно добавил он, и она заметила на столе рядом с чайничком коробку, украшенную фирменным клеймом «Лионне».

Магали сглотнула появившиеся вдруг во рту слюнки.

Ее картина мира сузилась до этой коробки – и красивой мужской руки, которая, взяв коробку, элегантно протянула ее ей. На одном пальце Филиппа темнел свежий ожог, по краям ногтя пламенели красные дорожки.

Она облизнула губы.

У нее возникло ощущение, будто он пригвоздил ее взглядом. И наверняка заметил тот промельк ее языка, когда она облизнулась.

– Небольшой экспромт, попытка найти новые сочетания вкусов, – сопроводил подношение Лионне.

Она мысленно обругала себя, что ей пришлось прокашляться, прежде чем удалось внятно отреагировать:

– Я… передам тетушке ваш подарок.

«Только не открывай коробку!» – в отчаянии мысленно молила она дарителя.

Большая уверенная рука безжалостно сняла крышку.

«Ох!»

Ее глазам предстало pвtisserie размером с ее ладошку, обсыпанное зеленой фисташковой крупкой – изящное, нежное, невыразимо изысканное… Середину пирожного украшала корона из половинок клубники мякотью вверх, бочок к бочку, и клубничины напоминали не только самоцветы в короне, но и… раскрытые, обнаженные сердца. Ее охватил странный зуд. Она едва сдержала себя, чтобы не протянуть руку, схватить пирожное – и откусить… Почувствовать на губах фисташковую крупку. Сочность клубники, ее свежий вкус… А под ней… что могло скрываться под фисташковым покрывалом? Сливки или бисквит, слоеная или песочная основа, или таинственная многослойность?

Магали ощутила резкую слабость – столь велико оказалось для нее искушение. Ее рука независимо от нее ухватилась за кожаный рукав, покрывающий крепкий бицепс. Но, опомнившись, она резко отдернула руку.

И подняла глаза.

Филипп как-то умудрился стать еще более величественным. Его синие глаза полыхнули жаждой победы. Казалось, его воля полностью подавила ее, вынуждая тянуться к соблазну.

Ей стало душно, она порывисто втянула в себя воздух. Как удержать себя?

– Раз вы… пришли с дарами… для тетушки Эши… то меньшее, что я могу сделать, – это… предложить вам чашечку горячего шоколада.

Вот так. Кажется, у нее получилось почти гладко, не слишком много вымученных пауз.

Она не сводила с него глаз.

Его губы разочарованно сжались, хотя он уже готов был торжествовать.

– Быть может… как-нибудь в другой раз. – Он продолжал стоять, протягивая ей отвергнутый ею десерт с короной. – Сегодня я перепробовал слишком много сладостей. Профессиональный риск.

Иными словами, ее шоколад недостаточно хорош в сравнении с его десертами, однако при этом он полагал, что она все же не устоит и попробует его подношение – так его следует понимать?

– Ладно. – Собрав всю свою волю в кулак, она равнодушно пожала плечами и отвернулась. – Я уверена, тетушка Эша будет вам очень признательна.

Его руки сжались, и на мгновение Магали показалось, что в нее собираются насильно впихнуть это упоительной красоты лакомство, но тут распахнулась дверь, и в кафе вошли Эша и Женевьева. Струя холодного воздуха винтовой спиралью вплелась в шоколадные ароматы кондитерской, дразня обоняние наслоением морозной свежести на расслабляющий аромат тепла.

Женевьева метнула огненный взгляд на Филиппа, какой могла бы послать восставшая царственная Боудикка[52] на римских захватчиков, а Эша одарила его холодным вниманием Кали, божественной супруги Шивы[53], и обе они, объединив чисто духовные личностные ресурсы, вырвали Магали из-под его влияния и увлекли на кухню.

– Что, собственно, понадобилось этому человеку в нашем заведении? – вопросила Женевьева выразительным тихим шепотом, который в моменты ее возмущения звучал таким громким басом, что, вероятно, его слышали во всех домах на острове Сен-Луи, на улицах он слегка терял силу, но на излете еще тревожил неподготовленные уши туристов, гулявших по набережной. – Человеку, не соизволившему удостоить нас своим вниманием? Пренебрегшему угощением из нашей кондитерской? Неужели он явился молить о прощении?

Магали, схватив ложку, в сердцах стукнула ею по дну кастрюльки с новой порцией шоколада. Несмотря на слой шоколадной массы, утолщенное днище из стали и меди жалобно звякнуло. Обжигающая капля брызнула Магали на палец.

– Да как-то не похоже! – продолжила басить Женевьева. – Чем ты собираешься облагородить напиток? Может быть, подмешаешь в него нечто вроде пробуждения желания мольбы о прощении? – мстительно развила она мысль в желаемом направлении.

– Шоколад не подходит для мести, Жени, – безмятежно возразила ей Эша, хотя милосердия в ее интонации не прослеживалось. – Ты и сама это отлично знаешь, ведь мы уже все обсудили!

– Осознание необходимости просить прощение является весьма важным уроком, – благочестиво продекламировала Женевьева, по-прежнему тем басом, что проникал за любые стены. – Более того, это может уберечь его от бесконечных тревог. Или, может быть, ты опять пожелаешь ему смирения? Хотя чтобы до него что-то дошло, ему явно понадобится не одна порция.

В кухне вдруг стало настолько душно, словно из нее выкачали весь воздух. Магали оглянулась на маячившего в арочном проеме Филиппа. Его взгляд пробежал по ее лицу, плечу и спустился по руке к ложке, погруженной в кастрюльку с шоколадом. В глазах его сквозили настороженность и враждебность, смешанные с восхищением.

«Смирение?..»

Магали подняла руку и изящно слизнула с пальца горячую шоколадную каплю.

Филипп глубоко вздохнул и развернулся. Она послала ему вслед негодующий взгляд. Но он удалился, не повернув головы. Тихо прозвенел серебряный колокольчик.

Неужели он снова ушел? Потискал ее за задницу, поглазел, как она готовит шоколад, – и надменно слинял? Опять?

– Какое удовольствие ему просто так таскаться туда-сюда? – обиженно произнесла Женевьева с изрядной долей недоумения.

Магали бросила на нее откровенно подозрительный взгляд. Не окрасил ли ее обиженно-удивленный тон оттенок уважения?

Все они вышли из кухни и взглянули на тот коронный десерт, что остался в открытой коробке на столике под ведьминскими колпаками.

– Это для тебя, тетушка Эша, – немного помедлив, еле слышно произнесла Магали. – Он хотел поблагодарить тебя за твой чай.

– Очень сомнительно, что пирожное для меня, – усмехнулась Эша. – Презент открывают лишь перед той особой, кому он предназначен.

Глава 11

Весь уклад жизни тихой улочки резко переменился. Просто и естественно. Филипп нанял для своей кондитерской команду из двадцати кондитеров и их помощников, и все они заслуживали внимания, большинство из них были молоды, многие одиноки и почти все мужеского пола. Ни свет ни заря они прибывали из города, потом выходили в свободные часы на ленч и перекуры, а в конце дня, закончив труды, вышагивали по улице сдержанной и уверенной грациозной походкой, а их жаждущие, исполненные любопытства глаза, казалось, пожирали взглядами каждую деталь местной жизни, поначалу они просто выискивали, где поесть, но потом начали охотиться за всеми соблазнами, кои могла им предложить эта улица.

Некоторые из вновь прибывших выглядели к тому же весьма привлекательно, и все они заставили местных дам задуматься, не пора ли им углубленно исследовать новые вкусы и фактуры.

Магали почти не сомневалась, что Клер-Люси подцепит нового кавалера, просто постояв на своем крыльце в завлекательной позе, но вместо этого она смущенно удалилась в свой игрушечный магазинчик. И усердно занялась обновлением витрины, создавая ретровыставку игрушечных автомобилей, исключительно редких и стильных моделей, о каких лет двадцать тому назад мечтал любой мальчишка, хотя редкому счастливчику удавалось их раздобыть.

Эми, владелица художественной галереи на противоположной стороне улицы, вновь сама взялась за кисть и принялась писать свои картины в предрассветные часы перед фасадом кондитерской Лионне – «для образного отображения десертов», – как объясняла художница всем проходящим мимо нее и интересующимся кондитерам. Филипп и его шеф-повара останавливались возле художницы, потом Филипп рассмеялся, а немного позже Магали узнала, что Эми пригласили зайти с ними в кондитерскую еще до открытия.

Магали не хотелось говорить, почему сама она вскочила в такую рань и теперь разглядывала сверху из своего обзорного окна уличную жизнь.

Окна дома Женевьевы, Эши и Магали обрамляли эффектные шоколадные лианы с острыми колючками. Такие же окружали и их большое, высотой от пола до потолка, окно витрины, создавая зловещее обрамление для трехмерной живописной сцены с фигурками ведьмы и принцессы в башне, и эта композиция тонко перекликалась с той, над которой они работали по заказу Сильвана для его шоколадной кондитерской.

Наложив последние детали композиции, Магали перешла на другую сторону улицы, чтобы оценить общее впечатление, и нахмурилась, охваченная внезапным сомнением. Ей вдруг представилось, что при виде колючих зарослей какому-нибудь забияке мгновенно захочется вытащить меч из ножен.

Помрачнев еще больше, нервная и раздраженная, она вернулась в кондитерскую и нечаянно так щедро нажелала находчивости дамочке в бриллиантах, переживавшей за обманутого супруга, что вскоре увидела, как эта самая дамочка заруливает прямиком к Филиппу и заходит в двери его кондитерской.

«Я имела в виду вашу находчивость в семейной жизни! – мысленно кричала ей вслед Магали. – А не находчивость, ведущую к этому захватчику!»

И в растрепанных чувствах она вылила в раковину всю оставшуюся порцию шоколада.

Позже, тем вечером, Магали нащупала под вешалкой с уличными куртками дверную ручку и, открыв щеколду заветной дверцы в стене кухни, выскользнула в другой мир.

Дверь во внутренний двор была такой маленькой, что только она сама, Эша и ребятишки могли без труда пройти в нее. Женевьеве приходилось сгибаться. И Филиппу тоже пришлось бы. Возможно, одним из последствий маленького роста Магали стало то, что она так и не научилась склонять голову.

Морозный воздух пробрал ее до костей, когда она вступила на булыжную вымостку внутреннего дворика. Возле дальней стены темнел давно не работающий старинный фонтан с небольшим бассейном под львиной мордой, поросшим травами. Ей хотелось очистить его и вновь запустить воду. Женевьева пока сопротивлялась. А тетушка Эша высказала сомнения по поводу простоты восстановления фонтана, предположив, что на одни водопроводные работы уйдет целое состояние. Взгляд Магали вдруг зацепился за фонтанного льва, его стилизованная голова очень напоминала лепные потолочные украшения в углах кондитерских Лионне. Но их лев, казалось, давно таился тут, припав к земле, поджидая, когда она разбудит его, дав шанс на новую жизнь.

Держась подальше от фонтана, Магали направилась через двор к белой двери, за которой начиналась винтовая лестница. Узкая и крутая, она карабкалась и карабкалась, минуя второй этаж, о реконструкции которого иногда заговаривали тетушки, но пока лишь заполняли его комнаты разными затейливыми находками с блошиного рынка, минуя апартаменты тетушек на третьем этаже, а также и четвертый, пятый и шестой этажи, которые они сдавали богачам или по каким-то особым случаям – так сейчас, к примеру, четвертый этаж снимал знаменитый американский актер, и он лишь изредка появлялся там по выходным между съемками фильмов. Лесенка взбиралась и на седьмой, верхний этаж, к квартирке Магали, она состояла из небольшой, но полной воздуха студии с большими окнами, начинающимися в полуметре от пола и заканчивающимися под самым потолком, крошечной кухни и спальни, где так хорошо размещались и кровать, и кресло для чтения в уютном уголке, что между ними еще оставались свободные проходы, чтобы ходить, не натыкаясь на мебель, и такую роскошную квартирку мог позволить себе далеко не каждый парижанин. Этот дом подарила Женевьеве, когда она была в возрасте Магали, одна влюбленная особа, жена влиятельного политика. И именно этот подарок привнес в жизнь молодой Женевьевы романтику и могущество. Магали во веки веков не смогла бы вообразить, что кто-то смог бы отказаться от части своих владений в самом центре Парижа.

Бесплатное жилье Магали в этом доме стало для нее величайшей привилегией, поскольку на те деньги, что она зарабатывала в «Волшебной избушке», ей никогда не удалось бы снять даже комнату в подобном местечке. Она подчеркнула воздушность квартирки белыми покрывалами и светлыми полупрозрачными шторами, которые легко шевелились от ветерка за голубыми жалюзи, и она с удовольствием поднималась ежедневно из волшебного тепла маленького кафе в свою башню из слоновой кости.

В шкафу она хранила лавандовое саше, эту ароматическую подушечку мать сделала для нее из лаванды с их фамильных полей. На стене висела картина одного местного художника, страстного приверженца собственного импрессионистического стиля, изобразившего лавандовые поля в виде голубовато-фиолетовых расплывшихся клякс. Но семейные фотографии она хранила в основном в толстом альбоме на полке рядом с кроватью. Отчасти потому, что небольшие размеры помещения требовали крайней простоты обстановки во избежание беспорядка, а отчасти потому, что на многих снимках запечатлелись годы ее учебы в школе и друзья, с которыми она потеряла связь, поэтому ей нравилось хранить их в укрытии альбома, где они не имели возможности случайно навеять ей грусть. Войдя в квартиру, она перво-наперво скинула сапожки, убрав их с глаз долой, и натянула шерстяные носки в розовую полоску и с вышитыми на них смешными котятами. Пальцы ее ног разогнулись в блаженном облегчении. Одним из ее любимых моментов дня был первый шаг в этих игривых пушистых носках. Сняв тщательно подобранную дневную экипировку, Магали влезла во флисовые брючки в едва заметную розовую клетку и свободный кусачий вязаный свитер розового цвета, поверх которого еще накинула объемистый и толстый махровый халат. Потом вытащила заколку из прически, и волосы свободно рассыпались по плечам, и их корни, казалось, тоже вздохнули с облегчением.

Взяв клементин[54] из вазочки, стоявшей на маленьком столике, она начала очищать шкурку, аромат эфирных масел заполнил комнату, а кисловатый цитрусовый вкус показался на редкость приятным и освежающим после целого дня, проведенного с шоколадом.

Потом она постояла у окна, раздумывая, стоит ли ей куда-нибудь выбраться вечером, может быть, позвонить своим парижским друзьям по университету или отправиться в театр, стоит ли ей чем-то разнообразить жизнь, или предпочесть наслаждаться уютом в уединении.

Она была ранней пташкой, особенно зимой, но это могло быть скорее следствием, а не исходной причиной склонности пораньше нырнуть в кровать и закутаться в теплые одеяла. Такими зимними вечерами Магали нравилось как можно раньше забираться в кровать, но, очевидно, не стоило, поскольку это тревожило тетушек, полагавших, что ей следует почаще ходить на танцы. Саму ее это тоже немного беспокоило, учитывая, что, возможно, они правы, и то, что порой мучительное одиночество выстраивало вокруг нее свои мощные стены, угрожая закрыть все ходы и выходы во внешний мир.

Нельзя исцелиться от одиночества, наслаждаясь им в надмирной высоте, на блаженно уединенном острове. Магали все понимала. Но средства для решения многих своих проблем сейчас казались ей ужасно сложными. Они казались ей грубыми, бесцеремонными и брутальными, словно пытались содрать с нее кожу жесткой мочалкой для чистки кастрюль, она с трудом представляла, как осмелиться выйти куда-то с мужчиной, или пойти на танцы в один из ночных клубов Парижа, или на худой конец просто посидеть с приятелями в барах за пределами этого тихого острова.

В средней школе она приобщилась к вечеринкам и, уже вернувшись в Прованс, с удовольствием отплясывала до утра во время новогодних каникул или на свадебных пирушках, но здешние более грубые танцы ее ужасно раздражали, вынуждая толочься в толпе практически незнакомых друг с другом людей. Лишь изредка один из немногочисленных друзей из здешнего университета, дружба с которым побила все рекорды длительности, мог уговорить ее на такой подвиг. Но гораздо больше ее привлекала перспектива вечера с книжечкой под теплым светлым одеялом.

И все-таки иногда, уже свернувшись с книжкой в кровати, она сожалела о недостатке смелости и чувствовала себя удручающе одинокой.

Важно было запастись по-настоящему увлекательной книгой.

Сегодня вечером она, постояв у окна, доела клементин, а потом добавила в качестве ужина йогурт и подавила вспыхнувшую в воображении картину уютного теплого ресторанчика, где она могла бы посидеть с приятным спутником, улыбающимся ей через стол, подливающим в их бокалы вино, пока они обсуждали меню.

При более внимательном рассмотрении образ приятного спутника из ее видения скрылся в туманной дымке.

Не следует ужинать с тем, кто считает, что основным горячим блюдом должны быть именно вы.

Поплотнее запахнув банный халат, она придвинулась к горячей батарее под окном, стараясь слегка отклониться от ледяного стекла. Выдалась холодная, ясная ночь, она разглядела даже три звездочки в небе, столь редко появлявшиеся над Парижем.

Последний раз попытавшись собраться с духом, Магали чуть помедлила и, сбросив наконец тяжелый махровый халат, юркнула под одеяла. Потрясенная начальным холодом пустовавшей постели, она, дрожа, свернулась клубочком, плотно подоткнув вокруг себя одеяла.

Острое одиночество, царапнувшее ее сердце, когда она наблюдала за Кэйд Кори и Сильваном Маркизом, вдруг всплыло из таинственной копилки памяти и вновь схватило ее своей когтистой лапкой. Ей захотелось человеческого тепла, чтобы кто-то разделил с ней постель, и она могла прижаться к нему, чтобы они вместе победили это первое леденящее прикосновение шелковистых простыней. Пылкий, мускулистый, сильный, с той светской и плотоядной усмешкой, он мог бы жарко обнять ее, поделившись жаром своего тела.

Натянув одеяло на голову, Магали попыталась выкинуть из головы образ золотисто-каштановой шевелюры и мускулистых плеч. Но они незаметно возвращались в обрывочных видениях, даже после того как она, уже дочитав книгу и закрыв глаза, начала засыпать. Ворочаясь с боку на бок, она представляла, как ласковая рука обнимает ее, прижимается к животу… Зарываясь головой в подушку, чтобы выбросить из головы эти нереальные мечты, она все равно грезила о теплом дыхании, щекочущем волоски на ее шее. Ей представлялся его смех, уверенность в собственных силах и бесстрашие перед ней.

Может быть, ей надо почаще ходить на свидания. В их маленьком кафе, однако, трудно встретить интересных мужчин. Но по крайней мере к ним заходят застенчивые скромники, хотя общение с ними у нее до сих пор никак не складывалось.

Ни с того ни с сего перед ее мысленным взором вспыхнула жуткая картина: Филипп Лионне расчленяет какого-то бедного скромнягу, сбрасывает отрезанные части тела с набережной в темную воду и, кровожадно усмехаясь, смотрит, как проплывают они мимо острова. Он защитил свои владения.

От этого видения ее бросило в жар.

От гнева. От яростного гнева. Наглый захватчик, он не имел никаких прав на ее остров.

Может быть, ей лучше помечтать о Сильване Маркизе? Он дьявольски привлекателен. Почти женат, правда, на принцессе, но такие талантливые люди обычно всегда женятся на принцессах. Но разве из-за этого она не может себе позволить втайне помечтать немного о нем?

Всякий раз, однако, как ей удавалось представить четкий черноволосый образ, откуда-то сверху на него наплывал другой, и ее пальцы уже пробегали по рыжеватой челке на его лбу, или по золотисто-каштановым завиткам на мускулистой груди, или зарывались в густую гриву и…

Может быть, ей пора начать считать овец.

Бесчисленных овец.

И пока она занималась этими ночными подсчетами, удрученный светский лев томился от жажды.

* * *

А неподалеку, в квартале Марэ[55], Филипп Лионне стоял в одиночестве в своих апартаментах, прижавшись обнаженным плечом к оконному стеклу. Поразивший его кожу холод постепенно начал пробирать его до костей. Долго вглядываясь в ночной полумрак, словно взгляд его мог проникнуть сквозь стены многочисленных домов и узреть заветное кафе на острове Сен-Луи, он устало потер глаза.

Ему нужно отоспаться. Сегодня он поднялся в половине пятого утра. К тому же день опять выдался эмоционально сложным благодаря очередной богатой красотке, появившейся в его кондитерской с пакетом от Ведьмочек в руке и набросившейся на него как любвеобильная кошка. Он не понимал, почему Магали навязывала ему этих дамочек – то ли в качестве отвлекающего маневра, для собственной защиты, то ли в надежде, что он погубит свою жизнь, влюбившись в случайную искательницу приключений. Ни один из этих вариантов не мог закончиться успешно для нее, но от ее упорных попыток его сердце раздирали адские мучения.

Как могла она даже подумать о такой глупости! Это доводило его до исступления. Уж он-то, будьте уверены, ни за что бы не стал подсылать к ней мужчин!

И он собирался ее проучить. Заставляя страдать после каждой особы, которую она будет подсылать к нему.

И еще он просто сходил с ума, разумеется, подозревая, что Магали способна изобретать любовные напитки еще более искусно, чем те зелья, что могут превратить его в жабу. Господи, но ведь это ни больше, ни меньше, как идиотская чашка шоколада, и вдобавок более низкого качества, чем любая его продукция…

Нет, просто-напросто надо больше верить в себя. Если некая особа, напившись ведьминского шоколада, еще соблазняется и его витринами, то это лишь подтверждает, сколь велик его кулинарный талант. И каждому ясно, что он достаточно велик для победы над одной маленькой упрямой ведьмочкой.

Тьфу, пропасть, что за наваждение!

* * *

Магали слегка забеспокоилась, когда продавец в магазине спортивных товаров отвлек ее от пары стильных кроссовок и предложил посмотреть какие-то третьесортные. Бесспорно, у него сложилось впечатление, что ей безразлично то, как она выглядит, но бессмысленно злиться на этого недотепу.

– Je vous promets[56], – с важным видом заявил он, – они такие удобные, что в них можно даже спокойно спать.

В отделе одежды она выбрала черные трикотажные брюки и элегантную облегающую курточку, отлично подчеркивающую стройность ее фигуры и явно показывающую, что бегать она будет из чистого удовольствия, а не по причине лишнего веса. Ей было все равно, что станут думать о ней люди, кому она попадется на глаза.

Она ни с кем не поделилась своими планами. Просто на следующее утро незаметно выскользнула из дома в предрассветный, еще сонный город. Ей не хотелось выглядеть эксцентричной чудачкой, этакой заезжей сумасбродкой.

На острове царила тишина. Ведьминский колпак церковной колокольни проявился темным силуэтом в первых робких лучах света.

Магали быстро направилась к набережной, постаравшись не замедлить шаг перед витриной Лионне. Однако невольно заметила там драгоценный сундук: подлинный антикварный сундук для драгоценностей, рожденный рукою мастера несколько веков тому назад. «Вероятно, он подкупил своей выпечкой какого-то коллекционера, и тот прислал ему такой раритет», – раздраженно подумала она. Сундук установили с легким наклоном, позволив высыпаться из него горстке фирменных макарун, подобных сокровищам, ради которых даже монашка могла бы продать душу дьяволу: кроваво-красные пирожные, заполненные темным шоколадным ганашем с гранатовыми оттенками, вспыхивающими чистым золотом, одна ракушка поблескивала отполированным ониксом, другая поражала яркой изумрудной зеленью, а ее соседка горела янтарным светом.

Магали ускорила шаг. Спортивные веб-сайты рекомендовали размяться перед бегом, и поэтому сейчас никто из островитян, увидев ее, не мог бы подумать, что она ведет себя как-то странно. Над аркой моста, ведущего к Нотр-Дам, небо на востоке слегка порозовело. Мост пустовал, даже скрипач еще видел свои музыкальные сны. Полное безлюдье. Предрассветный Париж тише спящего сладким сном ребенка, так же покоен, как утонченные и деятельные придворные королевы в редкие моменты монаршего отдыха.

Бег давался Магали удивительно легко. Она ощущала себя свободной. Сейчас, без всякой вычурной дневной брони, она могла полностью отдаться своим чувствам, сливаясь с утренним городом.

Веб-сайты советовали начинать пробежки с пяти километров, чередуя бег с ходьбой. И как раз ходьба оказалась для нее самой трудной. Когда она сбавляла темп, у нее появлялось ощущение нехватки цокающих высоких каблучков, ощущение беззащитности и неловкости. Она пробежала по набережной и улицам даже больше, чем советовали бежать начинающим, наслаждаясь быстро сменяющимися городскими пейзажами.

* * *

В два часа дня она отперла двери кондитерской (тетушки отказывались подавать десерты людям, не съевшим сначала нормальный обед), готовая выдержать очередной вялый день редких визитов старых habituйs, вызывавших своей жалостью лишь раздражение, да залетных дамочек, мечтающих разнообразить жизнь волшебством. Но в первую очередь она заметила у входа смутно знакомого человека. Тощий, высокий и оживленный, с умным угловатым лицом. Молодой, самое большее ее ровесник. И от него исходил запах… запах карамели и бананов. Фактически от него пахло Филиппом Лионне.

Внимательно посмотрев на него, она осознала, что видела эту смутно знакомую личность, когда он наряду с другими молодыми людьми выходил в перерывы из лаборатории Лионне и рыскал по окрестным улицам. Под ногтями у него остались следы какой-то зеленой массы, и такого же цвета полоска украшала щеку. Точно, он занимался пирожными. Он работал одним из шеф-поваров у Лионне.

Парень улыбнулся, и глаза его лестно заблестели, когда он рассмотрел ее.

– Вы уже открыты? Всякий раз проходя мимо, я разглядываю вашу витрину, и больше не в силах сопротивляться.

За неимением возможности соблазнить самого принца, подкуп одного из его подданных казался Магали на редкость привлекательным. Она улыбнулась и жестом пригласила его зайти.

Глава 12

Две недели понадобилось Филиппу, чтобы понять одну из причин, почему аромат шоколада Магали, кажется, издевается над ним, навязчиво проникая повсюду даже в ее отсутствие: его служащие, возвращаясь с каждого чертова перерыва, приносили этот аромат с собой на своих одеждах. Один из кондитеров нагло прошагал на рабочее место с запачканными шоколадом усами, а теперь еще испачкал белый рукав куртки, с виноватым видом стерев его с лица под сверкающим осуждением взглядом Филиппа.

А ведь ему еще ни разу не удалось завлечь ее в свою новую кондитерскую. От этой мысли ему захотелось что-нибудь разбить.

Вместо этого он еще больше разозлился. Putain[57], он заставит ее пожалеть об этом.

Журналы и блоги рассыпались восторгами по поводу новых витрин Филиппа: «неотразимы», «воплощенный соблазн», «тактильный, вкусовой и зрительный экстаз», «чистейшая трагедия пройти мимо, не имея шанса зайти внутрь», и, наконец, «никто не останется равнодушным…».

За исключением одной заносчивой особы.

Она сводит его с ума.

Она не попробовала ничего из богатейшего изобилия сладостей, выставленных в его витринах. Он даже не видел, чтобы она хоть на секунду задержалась у его витрин. Все ее поведение свидетельствует о том, что они ни в малейшей степени не привлекают ее.

Господи, а еще она подсылает к нему озабоченных красоток. Он вложил в новые витрины всю свою душу. А она ведет себя так, словно ничто в них не вызывает в ней искушения. Словно она продолжает преспокойно спать по ночам.

А вот ему не спалось. Он просыпался, мечтая о chocolat chaud.

И как же ароматен тот темный густой шоколад! Помешиваемый в теплой кухонной каморке хрупкой ручкой с защищенными безупречной броней маникюра холеными пальчиками, без защитных доспехов она ведь вообще не показывалась во внешнем мире. Роскошный горячий шоколад замешивался в крохотной кухне, где его аромат мгновенно одурманивал любого входящего. Что же она подмешивала в напиток? Какие-то желания или проклятия?

«Я выпью его, да, выпью! – мысленно пообещал себе он. – Если ты не осмеливаешься попробовать ни одно из моих творений, то мне достанет смелости попробовать твои!»

Похоже, скоро он будет готов на коленях умолять ее соизволить попробовать его pвtisseries. Фирменные пирожные! Пирожные знаменитого Филиппа Лионне!

Он широким шагом вышел на улицу, чтобы глотнуть свежего воздуха, но не собирался больше торчать возле «Волшебной избушки». Не его вина, что ближайший сквер находился в ее конце улицы. И что ему необходимо хорошенько размять ноги.

Несмотря на все свои внутренние зароки, он взглянул на другую сторону улицы.

Высокий черноволосый мужчина, постояв возле витрины ведьмочек, открыл их дверь и с видом хорошего знакомого зашел внутрь.

Филипп буквально окаменел. Сильван? Какие, черт возьми, дела могут быть с ними у Сильвана Маркиза? И ему, конечно, было не наплевать, что именно интересует тут Сильвана. Этот шоколатье искусен в изготовлении конфет – Филипп отдавал ему должное, – хотя его сфера деятельности едва ли могла вызывать конкурентное беспокойство у фирмы самого Филиппа Лионне. Но прежде всего его встревожило то, что вообще мог делать этот шоколатье на этой улице? Это были владения Филиппа. И вторжение сюда… Огромная когтистая лапа царапнула его истерзанную душу. Пробовала ли она конфеты Сильвана? Поила ли его своим зельем?

Нервной размашистой походкой он устремился дальше по улице.

Когда Филипп вошел в кафе-кондитерскую, серебряный колокольчик оповестил о его приходе тихим предупреждающим звоном. Магали, Женевьева и Сильван сгрудились за маленьким столом над раскатанным листом бумаги, головы Сильвана и Магали сблизились настолько, что упавшие черные пряди поэтически удлиненных мужских волос смешались с подобными черными локонами женской прически.

У Филиппа перехватило дыхание, ярость заколотилась в нем громоподобной дробью огромного барабана, лишая возможности воспринимать любые иные звуки.

Он знал, что Сильван Маркиз последнее время напряженно трудился, изобретая для новых сортов своих конфет пылкие названия в честь очаровательной миллионерши, которая таяла от одной его улыбки; Филипп как раз недавно согласился приготовить piиces montйes[58] для их свадьбы. Но, в конце концов, хорошо ли он знал натуру Сильвана? По виду он, безусловно, прожженный дамский угодник. А как интимно сплелись их волосы! И Эша еще принесла им поднос с чаем и шоколадом. Вот Сильван мог его пить без опаски. Его тут никто не пытался усмирить. А глаза Магали лучились от удовольствия. Гневные мысли так бешено запульсировали в голове Филиппа, что вскоре уже начали гудеть в ушах густым басом, оглушительно и навязчиво.

– Сильван, – произнес он ясным спокойным голосом, видимо, надеясь, что внешнее спокойствие вернет ему и способность разумно мыслить.

Женевьева посмотрела поверх его головы, бросив суровый взгляд на дверной колокольчик.

– Пора нам отладить эту балаболку. С чего это вы надумали опять заявиться сюда?

Сильван, оторвавшись от бумаг, быстро протянул руку и обменялся с Филиппом рукопожатием.

– Филипп… Как идут дела в новой кондитерской?

– Как и ожидалось, – бросил Филипп, что прозвучало почти скромно, поскольку он мог бы признаться, что «побил все предыдущие рекорды», и у него в голове не укладывалось, почему эти ведьмочки взглянули на него так, словно он невыносимо тщеславен и с него надо бы сбить спесь.

Его почти не волновало мнение двух пожилых женщин, но от испепеляющего пренебрежения в глазах Магали кровь в нем едва ли не закипела.

Только Сильван, видимо, по достоинству оценил его ответ.

– Мои поздравления. – Он вновь пожал ему руку. – Ради этого вам пришлось адски много трудиться.

Сильван, вероятно, понимал, каких трудов стоит добиться успеха в их мире изысканной гурманской кулинарии. И безумие заключалось в том, что единственная персона в этом кафе, которую Филиппу хотелось схватить за грудки и выдворить вон, как раз отдала ему дань должного уважения.

– Чашечку шоколада? – предложила ему Магали с иезуитской улыбочкой.

Пристально глянув на нее, он слишком глубоко вздохнул, и аромат ее шоколада не только заполнил его легкие, но и, казалось, пролился каплей на его язык. Черт возьми, на что же похож его вкус?

Поддавшись порыву выдворить Сильвана Маркиза со своей территории, он сунулся в кафе ведьмочек с пустыми руками, не имея при себе ничего для ответного искушения Магали. И сейчас остро почувствовал грубую неловкость собственного появления. Вот Сильван наверняка притащил им в подарок свои гнусные треклятые конфеты. И их она, вероятно, с наслаждением съела. Putain de bordel de merde![59]

Он попытался разглядеть, каково содержание того рулона, над которым они склонились. Какие-то наброски? Нечто причудливо сказочное. Поработав в прежние годы с этим шоколатье над особыми заказами, Филипп узнал четкий, размашистый стиль Сильвана. Второй стиль отличался прихотливой извилистостью линий, точно сказочные кружева вплетались в упрощенный комикс, а третий угловато загадочный почерк, похоже, говорил о представительнице старшего поколения. И этот последний, должно быть, принадлежал Женевьеве. Означало ли это, что прихотливые смешные переплетения изобразила Магали?

Отклонившись назад, он облокотился на их выставочную витрину в поисках точки опоры, которая бы позволила ему подавить нарастающее и грозящее полностью завладеть им страстное вожделение. Никогда больше он и близко не подойдет к ней без соблазнительного подношения. Без какого-нибудь мучительно и безумно соблазнительного пирожного.

Все три женщины холодными взглядами уставились на его локоть, упершийся в их витрину.

Но он и не подумал убрать его. Холодная, ровная твердость стекла служила ему отличным заземлением.

Филипп лихорадочно подыскивал в уме вескую практическую причину своего нежеланного вторжения. Пожалуй, раз он не в силах владеть собой, ему надо просто перестать ходить в их сторону. От последней мысли на лице его появилось трогательно печальное выражение.

– Я случайно заметил Сильвана и решил переговорить с ним. Хотел посоветоваться относительно одного из тортов к вашей свадьбе, – добавил он уже непосредственно для Сильвана.

Ведьмочки, все как одна, смерили его еще более острым – если такое возможно, – осуждающим взглядом. Он вдруг задумался: почему они добиваются от него какой-то мотивации для прихода к ним? Может быть, по их разумению, он должен просить у них прощения за само свое существование?

Что ж, по крайней мере, он ненавязчиво выдал то, что Сильван собирается жениться. На тот случай, если сам Сильван предпочел не упомянуть об этом Магали.

Сильван, черноволосый шельмец, глянул на него озадаченно, выразительно приподняв свои гибкие брови.

– Вам нужно мое мнение о вашей задумке? – равнодушно уточнил он.

– Но ведь заказ для вашей свадьбы, – многозначительно подчеркнул Филипп.

Безусловно, это вполне благовидный предлог.

– Ладно. – Сильван слегка усмехнулся, его проницательный взгляд с быстротой молнии сверкнул по лицу Филиппа и Магали. – Я всегда рад дать вам любой профессиональный совет.

Le salaud![60]

– Почему бы нам не поговорить на свежем воздухе?

Рука Сильвана лежала на части рисунков, почти касаясь руки Магали, оба они в счастливом согласии сжимали карандаши.

– Пока у меня здесь еще есть дела, – ответил Сильван, выглядя при этом таким довольным, что Филиппу захотелось его ударить. – Но я заскочу к вам, когда закончу.

Филипп опять попытался украдкой рассмотреть рисунки. Сильван поднял руку, и бумага, свернувшись в рулон, накрыла руку Магали, и все рисунки окончательно спрятались.

Локоть Филиппа сильнее надавил на стекло витрины, рука сжалась в кулак.

– Это моя улица, Сильван, – забыв об осторожности, раздраженно заявил он.

Все три женщины впились в него пылающими взглядами, и тогда он действительно почувствовал, что в кафе запахло порохом, обстановочка накалилась добела. Женевьева величественно поднялась из-за стола и прошествовала к двери.

– Сожалею, мы откроемся только через час. Впрочем, и тогда вас вряд ли порадует наше обслуживание.

От такой очевидной лжи лицо его вспыхнуло бесплодной яростью. Похоже, ему никогда не удастся поладить с ними. Магали уже терпеть его не может; а сам он на каждом шагу совершает дурацкие оплошности. А ведь ему всего лишь хотелось завладеть ее сердцем и увлечь за собой туда, где они могли бы в подобающей интимной обстановке продолжить страстную схватку в иной сфере.

Ему удалось напоследок встретиться с ней глазами. И через мгновение – putain de merde! – он почтительно позволил шестидесятилетней особе выпроводить его из злосчастной «Волшебной избушки» на отрезвляюще холодную улицу. А Сильван при этом ухмылялся, видимо, воспринимая жизнь как восхитительный спектакль.

* * *

– Ваша улица? – сухо уточнил Сильван часом позже.

Лаборатория сегодня уже закрылась, но Филипп задержался.

Филипп резко погрузил венчик в яичные белки и принялся энергично взбивать их вручную. У него имелись отличные миксеры для этой цели, но иногда такое усердное манипулирование помогало забыть о душевных муках.

– Да, моя. Я имею на нее определенные притязания.

Сильван опять открыл было рот, намереваясь осадить коллегу по кондитерскому цеху, но передумал и промолчал. Немного погодя, следя за тем, как растет белковая гора под скоростным венчиком, он поинтересовался – таким тоном, будто заранее знал, каков будет ответ:

– Полагаю, вы не ищете легких путей?

Подсыпав в белки сахарной пудры, Филипп еще быстрее заработал взбивалкой.

– Нет.

Сильван неодобрительно покачал головой, начал что-то говорить и вновь оборвал начатое. Когда белки застыли пиками, он наконец сказал:

– Вам ведь известно, Филипп, почему я попросил вас приготовить десерты для моей свадьбы?

Филипп взглянул на него с изумлением.

– Потому что я лучший.

– Вот именно. – Сильван, казалось, счел его слова вполне справедливыми.

Приятно хоть иногда поговорить с человеком, который понимает разницу между самонадеянной заносчивостью и справедливой самооценкой.

– В конце концов, в той сфере, что использует пудру, яичные белки и подобные кулинарные ингредиенты. – И Сильван сделал жест рукой, явно освобождая шоколадную продукцию Филиппа от претензии на превосходство. – А посему вы не нуждаетесь в моем вкладе в ваши piиces montйes.

– Разумеется, не нуждаюсь, – раздраженно буркнул Филипп.

Можно не сомневаться в язвительности Сильвана, способного заставить его признаться в том притянутом за уши предлоге появления в кафе. Он вытащил венчик с классически прилипшей к нему воздушной белой пеной.

– Вы пили ее шоколад? – вдруг само собой вырвалось у него.

– Да. – Сильван, поглядывая на него, изогнул губы в утонченной злорадной усмешке.

Филиппу отчаянно захотелось продолжить взбивание, но при этом он мог лишь испортить сделанное, и перевзбитые белки просто придется выбросить.

– И как? – спросил он шоколатье, считавшегося лучшим в мире в своей области.

Усмешка Сильвана стала еще более, если такое возможно, злорадной.

– Вам стоит попробовать при случае, – уклончиво бросил он.

Филипп в сердцах швырнул венчик обратно в миску, и все вокруг него усеяли пушистые белые хлопья. Сильван смахнул белую каплю со своих черных бровей и потрясенно поднял их.

– Я не стану пробовать ее шоколад, пока она не попробует что-нибудь мое! – разъяренно почти прорычал Филипп. – Хоть что-нибудь. Пусть даже сахарную песчинку с моего пальца. Хоть что-нибудь… мое.

Брови Сильвана изумленно задвигались.

– Она ни разу не пробовала вашей выпечки?

Putain de merde![61] Какого дьявола он проболтался об этом человеку, чья невеста готова была сесть в тюрьму только ради того, чтобы раздобыть побольше его шоколада?

– Ни единого раза? Почему? Может быть, у нее диабет? Нет, вряд ли. Я видел, как она ела шоколад.

А вот сам Филипп не настолько близко знаком с Магали, чтобы видеть, как она ела эти треклятые сладости. И у него опять вырвался лишь раздраженный возглас.

Сильван так долго взирал на него со скептической жалостью, что Филипп уже едва сдерживал желание опрокинуть ему на голову миску со взбитыми белками.

– Eh, bien, tu n’es pas dans la merde[62], – наконец дружелюбно произнес Сильван.

С каких это пор Сильван стал с ним на «ты»? Они оба знали, что обращение на «вы» являлось основным правилом выживания для профессионалов, иногда конкурирующих в смежных областях. Неужели Филипп оказался в настолько плачевном положении, что было невозможно удержаться на нейтральном «вы»?

– Мерси, Сильван, я и сам знаю, как глубоко увяз в дерьме.

Сильван непринужденно сделал широкий шаг назад, вероятно, чтобы избежать близости угрозы от перевернутой миски с белками. Сунув руки в карманы куртки, он стоял там, спокойно глядя, как Филипп начал подсыпать толченый миндаль во взбитые белки, еще не оставляя надежды, что эти самые будущие макаруны получатся у него превосходно.

– А давно ли ты задумался о сахарной песчинке на твоем пальце? – притворно ухмыльнувшись, спросил Сильван.

– Убирайся отсюда к черту, Маркиз.

Глава 13

Магали закончила подвешивать лунный серп и в тот же момент услышала, как какой-то нетерпеливый дикарь загрохотал дверной ручкой. Пожалуй, их ждет хлопотливый денек!

Она любит такие…

Прошла неделя с тех пор, как тетушка Женевьева на глазах Сильвана Маркиза выдворила Филиппа Лионне из кафе, и Магали уже начала подумывать, что он решил отказаться от любых дальнейших столкновений. К тому же она вдруг начала ловить себя на том, что подмешивает странные пожелания в шоколад его сотрудников, когда те забредали к ней. Она должна была признаться себе, что, видимо, ее не оставляла надежда, что именно они могут помочь ей нащупать брешь в его обороне.

Но когда она задержалась – на тайной предрассветной прогулке – в то утро перед его витринами, идя на пробежку, на самом видном месте она увидела новейшее творение Лионне: на бледной ванильной поверхности миндального печенья пламенели два скрещенных сахарных клинка, очерченные кроваво-алыми каплями костянок малины.

Значит, противостояние продолжается! В то утро пробежка доставила ей особое удовольствие.

Начальная пятикилометровая дистанция уже увеличилась на три километра. И даже переход на спортивную ходьбу вызывал меньше неловкости, словно свобода бега передавалась ее непринужденной размашистой походке, сводя до минимума любые суждения встречных прохожих.

Пять лет она прожила на острове Сен-Луи, воспринимая его как огороженный каменной стеной сад, и всякий раз, выходя за его пределы, ощущала себя воительницей на поле битвы в чуждом ей царстве. Но длинные извилистые набережные Парижа с арками городских мостов, с гуляющими по ним холодными ветрами – их она уже тоже начала причислять к своему миру.

В пять или шесть утра ей не грозило затеряться в толпе, когда людская сутолока сводит любого до полного ничтожества; в такую рань редко встретишь и одного человека, и вообще она чувствовала себя настолько свободной, что это ее не волновало.

Дверная ручка снова загрохотала. Нетерпеливый дикарь стоял перед входом без шляпы, несмотря на обещанный снег, и его золотистые волосы пышной волнистой гривой спускались к шее. Голубых глаз некоторых людей можно просто не замечать, бывает, даже после долгих лет знакомства вы не можете вспомнить наверняка их цвет. Но только не цвет глаз этого посетителя. Они и сквозь оконное стекло пронзали ее, безошибочно отыскав среди угрожающих колючих зарослей и мрачных, припорошенных снежком елей из темного шоколада. За елями в глубине «леса» маячила шоколадная башня, из верхнего оконца которой изящно спускалась длинная коса, искусно сплетенная из узких полосок лимонных цукатов.

Дикарь возле кафе стоял слегка скособочившись – за его руку держалась девчушка с такими же, как у него, голубыми глазами.

Ну, он в своем репертуаре! Решил использовать ребенка, чтобы проникнуть в «Волшебную избушку». Понимая, что самому ему вход заказан.

Она спустилась со стремянки, стараясь не показать, как болят ее ноги после пробежки. Следя, чтобы ее движения были изящными, она едва не забыла отклонить в сторону только что подвешенную луну из темного, почти черного шоколада. Луна покачивалась возле самого ее лба. Посетитель ростом повыше мог бы уткнуться в нее лицом, просто подойдя слишком близко к выставочному стенду, но тетушкам как раз нравилось устраивать в кафе такие рискованные экспозиции.

Отодвинув засов, Магали открыла дверь, пропустив в нее посетителей, следом за ними в кафе ворвался вихрь холодного ветра. Воздух с улицы освежил прекрасный густой настой шоколада в маленьком помещении, и лишь на секунду к нему примешался запах роз и солнечного тепла в дуновении ветра. Светский лев в облаке запаха роз? Над чем же он сейчас трудится?

Она насмешливо ему улыбнулась.

Он в ответ резко оскалился, показав клыки.

– Это оружие или щит? – указав взглядом на девочку, спросила его Магали.

– Отмычка, – ответил Филипп и закрыл за собой дверь, утвердив таким образом свой приход.

Обдумывая ворожбу к его любовному шоколадному зелью, она намеревалась пожелать ему влюбиться в какую-нибудь отвратительную лягушку – в то время как он пребывал бы, однако, в полной уверенности, что перед ним подлинная принцесса.

– А вы колдунья? – с затаенным восхищением спросила девчушка, оглядываясь кругом.

Магали в свою очередь разглядывала ее. Такие же, как у Филиппа, рыжеватые волосы рассыпались по плечам крупными пружинистыми завитками, выбившимися из-под лавандовой пажеской шапочки – буйная природа давала о себе знать и здесь.

– Это… неблагоразумный вопрос.

Девочка вздохнула и на мгновение застыла с открытым ртом, разглядывая шляпы с остроконечными колпаками и остальную утварь и украшения – подарки мастеров и художников: мозаики, вышивки и рисунки, странные, разных форм, чайники и часы с кукушкой из леденцов – и надо же, как раз в этот момент из часов вдруг вылетела ведьмочка и зловеще расхохоталась.

Эти часы вечно опаздывали на пять минут.

– А мой дядюшка – король! – доверительно сообщила девочка.

Она картинно взмахнула ручкой, явно подражая телеведущим глупых телешоу, и добавила:

– Le Prince des Pattiscirers![63]

Магали, полуотвернувшись, чтобы малышка не видела ее лица, презрительно усмехнулась, адресуя усмешку упомянутой королевской особе среди кондитеров.

«Король» ответил ей такой же усмешкой, недвусмысленно говорившей, что он был бы не прочь вонзить хищные зубы в уязвимо тонкую, как у хрупкой газели, шейку. Да еще с медлительным наслаждением слизывать языком ее кровь со своих клыков. Его маскулинность против ее женственности наводила на мысли о поединке в джунглях, где побеждает сильнейший, вот только в кондитерском мире внешняя оболочка бывает обманчивой. Очень обманчивой!

– Ну конечно! Разве кто-нибудь станет спорить? Король среди королей! – издала легкий смешок Магали.

Филипп слегка повел широким плечом, всем своим видом показывая, что, мол, он решительно не виноват, что все как один признают его кондитерское превосходство.

– Вот видишь! – радостно запрыгала девочка. – Теперь ты понял, тонтон? Я же говорила тебе, что ты настоящий король!

Магали постучала по полу носком сапожка.

– О да, и ведет он себя исключительно по-королевски. – И тихонько добавила, тоже не для детских ушей: – Сатана, кстати, тоже царствует. В мире падших.

– Я полагаю, этого ангела низвергли туда, превратив в зверя, – негромко ответил Филипп Лионне. – И дело не обошлось без колдуньи…

Племянница услышала его слова и оживилась еще больше:

– Если вы умеете колдовать, то не могли бы вы по волшебству найти для него прекрасную принцессу? – озабоченно спросила девочка у Магали.

Магали и Филипп переглянулись.

– Да, конечно, милая крошка! Если я встречу принцессу, то непременно отправлю ее к твоему дядюшке.

Дядюшка отреагировал на то, что услышал, неожиданно очень усталым взглядом.

– Не беспокойся, – успокоила Магали девочку. – Сюда к нам частенько забредают принцессы…

Шоколадный лес в их витрине с припорошенными сахарной пудрой елками и летающими между ними ведьмочками привлекал внимание самых разных принцесс, надеющихся найти волшебное снадобье, способное осчастливить их в этом мире.

Впрочем, их тянуло и к кондитеру Лионне. Не случайно он выставляет в своих витринах соблазнительные драгоценности, сладкие лакомства, сулящие райское наслаждение. А принцессам подавай все, но главный приз, который они хотели бы заполучить, – это активно преуспевающий принц.

– Послушай, а сама-то ты, случайно, не принцесса? – спросила вдруг Магали, наклонившись к своей неожиданной собеседнице.

– Я пока еще не решила. Думаю, мне хочется стать феей. Или, может быть, укротительницей слонов…

Разумно. Филипп мог бы долго торчать столбом, мог даже окаменеть, не дождавшись приглашения к столу, но ради будущей феи Магали пригласила их за один из угловых столиков.

– Bonjour! – усевшись напротив племянницы, Филипп многозначительно пожелал Магали доброго дня своим самым смиренным, бархатисто-загадочным голосом.

О нет, он что-то задумал, а не просто так решил преподать ей урок хороших манер! Причем на ее территории, куда ему не удалось бы зайти, не захвати он с собой четырехлетнюю «отмычку» с кудрявой шевелюрой. Опустив руки, Магали до боли вонзила пальцы в ладони, чувствуя, что не в состоянии заставить себя пожелать ему того же «доброго дня».

Вместо этого она вручила дядюшке и племяннице по экземпляру меню в ярко-кремового цвета обложке, с неразборчивыми эзотерическими названиями напитков на одной стороне и пояснительными детскими рисунками на другой. Иногда, когда позволяли дела, Магали разглядывала эти рисунки. Ей было интересно знать, что дети изображают чаще всего, и пыталась понять их фантазии. Дети часто рисовали ведьм и волшебниц, но большинство набросков остались для нее загадочными и непонятными.

Девочка долго разглядывала рисунки.

– Мне хочется вот таких фиалок и мяты, – с опаской прошептала она, оглянувшись вокруг, словно опасалась, что ее тайное желание могут подслушать.

Магали одобрительно улыбнулась. Ей нравились люди с оригинальным мышлением.

– Да, безусловно. Три лепестка, три листика и шоколадную ведьмочку… Устраивает?

Глаза девочки просияли.

– А для месье? – Лицо ее, когда она спрашивала, было самое невозмутимое, хотя она затаила дыхание в ожидании того, что месье ей ответит.

Поймав ее взгляд, тот обворожительно улыбнулся:

– Я бы выпил минеральной воды. Перье, если можно.

Магали незаметно прикусила губу, напомнив себе о присутствии за столом четырехлетнего ребенка.

– Кажется, перье нам сегодня пока что не завезли. Поэтому, что, если…

Его широкая ладонь лежала поверх таинственно притягательных названий меню, словно заранее их все отвергая.

– Тогда, пожалуйста, эвиан…

Она втянула в себя воздух.

– …или, если у вас нет и этой минеральной воды, – добавил он вежливо, опередив ее возможный отказ, – меня устроит просто водопроводная. Я не привередлив.

Да ты просто мерзавец, вот ты кто! «Не привередлив!..» Нет, вы слышали?..

– А можно мне тоже нарисовать картинку? – спросила тем временем девочка. – Я хорошо рисую, правда!

– Конечно. – Тетушки будут глубоко тронуты. – Ты окажешь нам этим большую честь. Мы дорожим каждым детским рисунком. – Магали была рада переключиться на девочку, а то, чего доброго, могла бы сорваться – и уж тогда прощай ее репутация!

– Кстати, в витринах Сильвана появилась новая чудесная экспозиция, – с напускным равнодушием «вспомнил» Филипп. – Особенно мне понравилось, как одна ведьмочка ищет, где она похоронила свое сердце. И ее сердце оказывается одной из шоколадных конфет. Так мило… Просто очаровательно! Рождество миновало, но скоро уже Валентинов день… – Филипп Лионне заливался и заливался, не думая останавливаться, нахваливая «находки» Сильвана Маркиза.

Судя по его голосу, отметила про себя Магали, задумка Сильвана отнюдь не казалась ему очаровательной. А в интонации, с какой он витийствовал о коллеге, она уловила насмешку. Злую насмешку, которую он не хотел выпускать наружу – и в присутствии девочки, и получая явное удовольствие от их игры самолюбий.

– И сколько же времени вы провели тут вместе, трудясь над эскизами к этой витрине? – продолжил Филипп. – Что, и Кэйд ничего не имела против?..

Против чего Кэйд могла возражать?

– По-моему, это как раз была ее идея.

К тому же у Кэйд сейчас хватало своих забот; ее сестра недавно попала в больницу, и она проводила там много времени, возвращаясь к Сильвану только по вечерам. Магали уже выяснила, кто такая эта Кэйд Кори. Наследница миллиардов шоколадной империи и похитительница шоколада – последние месяцы весь Интернет и разные печатные средства массовой информации бурно обсуждали ее жизнь, но Магали не обращала на эти обсуждения никакого внимания, пока не познакомилась с ней сама. Хотя, когда она отыскала соответствующие статьи и вникла в их содержание, парижские эскапады Кэйд показались ей просто захватывающими. Будучи наследницей одной из крупнейших в мире фирм, производящих дешевые шоколадные плитки, Кэйд вела себя по-донкихотски, очевидно, поглощенная защитой и поддержкой мелких кустарных производителей, однако досадно, что ей, видимо, взбрело в голову, что и «Волшебная избушка» нуждается в ее покровительстве, зато Сильван Маркиз не вел себя как благотворитель. Ему попросту понравился стиль их кафе. Он откровенно сообщил всем, что они участвовали в разработке и оформлении его витрины, и держал теперь стопку их визиток возле кассового аппарата.

– В основном над экспозицией Сильвана Маркиза трудилась тетушка Женевьева.

Филипп беспокойно поерзал на стуле, нога его дернулась, будто ему хотелось пнуть что-нибудь, чтобы дать выход неудовольствию.

Магали пожала плечами.

– Как бы то ни было, это не настоящее сердце колдуньи…

Сюжет с ведьминым сердцем – таков был ее вклад в экспозицию Сильвана Маркиза. Разумеется, его посетители могли думать, что оно настоящее, и счесть это si romantique[64], но ни одна ведьма, достойная ее шоколада, не доверит своего сердца какому-то колдуну.

– А настоящее спрятано в вашей витрине? – внезапно спросила девочка. – Настоящее ведьмино сердце. Я увидела его там. Оно выглядывает из корзинки.

Да, но оттуда выглядывал совсем крошечный, едва заметный краешек засахаренного розового лепестка! Какая восприимчивая и проницательная девчушка… Жаль, что ей приходится щеголять своей особенной восприимчивостью перед невосприимчивым к тонким душевным движениям дядюшкой. Что уж тут говорить о неуловимых вибрациях… Овладев собой, Магали подарила девочке самоуверенную одобрительную улыбку, постаравшись отбросить мысль, что Филипп Лионне завладел только что опасной тайной.

– Верно. Она забрала его обратно под свою защиту, догадавшись, что кто-то пытается его украсть.

Она скорее почувствовала, чем увидела оцепенение Филиппа, поскольку упорно не удостаивала его взглядом. Несмотря на то что он нагло вытянул свои длинные ноги в проход, и это мешало передвижению возле стола.

Прозвенел серебряный дверной колокольчик, и две женщины, закутанные в теплые куртки и шарфы, войдя в кафе, начали изумленно оглядываться.

– Мы искали новое заведение Лионне, – сообщила одна, – но здесь у вас так изумительно!

Пальцы Филиппа выбили барабанную дробь на листке меню, но он не проронил ни слова.

Магали улыбнулась потенциальным клиенткам.

– Мы известны нашим горячим шоколадом, если у вас есть желание попробовать что-то вкусное.

Она усадила женщин прямо перед носом у короля кондитеров и таинственно удалилась вместе со своим сердцем.

В кухонной каморке Магали выбрала два старинных украшенных эмалью подноса из их разномастной коллекции – тетушки никогда не покупали новых вещей, не обремененных жизненной историей. Сначала она приготовила поднос для Филиппа. Налила воды из-под крана и подогрела ее, сделав противно тепловатой, после чего наполнила графин. Рядом поставила ликерную рюмку размером с наперсток, одну из двух старинных ликерных рюмочек с блошиного рынка – купив их, тетушка Женевьева заявила, будто сразу почувствовала ту огромную joie de vivre[65], что изведали многочисленные поколения их бывших владельцев. Для девочки Магали выбрала премиленькую полупрозрачную фарфоровую тарелочку, окаймленную причудливым золотым узором, и аккуратно выложила на нее три фиалковых лепестка и три листика мяты, а в серединку посадила одну ведьмочку из темного шоколада. Ведьмочки Женевьевы выглядели весьма натурально, с ними уж точно никому не захотелось бы столкнуться на темной улице.

На второй поднос она поставила голубой кувшинчик в стиле ар-деко. Трижды слегка промешав томящийся на плите напиток, она окунула в глубину деревянную ложку, и из кастрюльки немедленно вырвалось обволакивающее ароматное облачко. Магали всегда особенно нравились завершающие моменты доведения до готовности горячего шоколада, когда она представляла, что ее напиток изменит кому-то целый день, целую неделю, возможно даже целый год. «Приятного дня грез, – пожелала она тем женщинам в ходе последних манипуляций. – И пусть вечер у них будет более счастливым, чем утро».

Она зачерпнула шоколадный напиток – такой густой, что она просто физически чувствовала, как он медленно стекает по стенкам ее черпачка – и аккуратными порциями принялась наливать в кувшинчик, остановившись лишь на два пальца ниже верхнего края посуды. На дамский поднос также добавились две синие фарфоровые пиалки другого стиля. И около каждой она положила по белой салфеточке.

Тетушкам нравилось слегка осложнять удовольствие своих клиентов: к такому невероятно густому, греховно роскошному горячему шоколаду полагалось подавать лишь одну маленькую салфеточку для вытирания губ. Обычно было забавно следить, кто перепачкался в шоколаде, а кто умудрился сохранить чистоту.

Сначала она принесла поднос на столик Филиппа, молча поставив его поближе к нему, чтобы не мешать девочке рисовать. Ребенок воодушевленно раскрашивал выданный Магали кремовый лист бумаги – это было множество треугольничков. Шляпки, догадалась Магали. Она дождалась, когда Филипп попробует тепловатую воду, а потом, на минуточку удалившись, вынесла следующий поднос. Запах от него струился за ней по салону, дразня обоняние всех, кто находился поблизости, а учитывая маленькие размеры кафе, Филипп просто не мог не почувствовать всей соблазнительности одуряющего аромата.

Поставив поднос на столик, где сидели две гостьи, ошибившиеся с кондитерской, Магали удалилась за стойку с кассовым аппаратом. Оставаясь под сводами стенных ниш, она по-прежнему находилась вблизи клиенток и видела все, что там происходит.

Взгляд темных глаз Филиппа устремился на этот вероломный поднос. С вкрадчивой хищной грацией, как у неожиданно потревоженной кошки, его пальцы сжались в кулак. Девочка в этот момент ухватила пальчиками фиалковый лепесток и отправила его в рот, ее глаза блаженно зажмурились.

Дамы за столиком начали потягивать шоколад, обмениваясь одобрительными кивками. Глаза Филиппа неотрывно следили за их реакцией.

– Si, si bon, – с томным вздохом проворковала одна. – C’est dйlicieux[66].

– Вкус – просто райский! – поддержала ее визави. – Вот что значит счастливый случай! Я так рада, что мы ошиблись…

– Сомневаюсь, что у Лионне можно попробовать что-то более восхитительное, – вторила ей приятельница. – Чего стоит один только запах этого шоколада!

Филипп посмотрел в глаза Магали, и его ресницы с золотистыми кончиками одним взмахом будто смели все богатство попавшихся на пути его взгляда фигурок, масок и стареньких экзотических сувениров, привезенных сюда для тетушки Женевьевы одной любительницей шоколада, вернувшейся из Папуа – Новой Гвинеи. Магали ответила ему вызывающим взглядом.

Достаточно выразительным и долгим, чтобы он понял, от чего оказался. Ей хотелось, чтобы он страдал, сознавая свое упрямство.

– Пожалуйста, не стоит благодарности, – тихо, едва слышно произнес он, когда она опять прошла мимо их с девочкой столика, – пользуйтесь моими клиентками. – Она чуть не захлебнулась от гнева, в то время как он наслаждался своей педантичной сдержанностью и не скрывал этого.

Она не могла поверить в такое бесстыдство этого наглеца! Он с легкостью захватил их прекрасный, благословенно сокровенный островок в центре Парижа, украл всех их завсегдатаев и теперь еще полагает, что ей следует быть благодарной за парочку отбившихся от его стада овечек, забредших сюда по ошибке в поисках модного бренда?! Ну уж нет, это как раз все их посетители стали заблудившимися овечками, по ошибке забредшими к Филиппу Лионне! Она и ее тетушки принципиально избегали рекламы своего кафе. И что? Неужели, по его мнению, она должна теперь благодарно ему поскулить, как скулят собачонки, которым бросили косточку со стола?

– Осиана, дорогуша, может быть, уже пора отдать мадемуазель Шодрон твой подарок?

Эти слова заставили Магали напряженно застыть.

Да этот Филипп Лионне еще и мошенник! Каков?! Девочка порылась в снятом со спины рюкзачке. Невинном красном рюкзачке со множеством вышитых на нем бабочек и цветком, успевшим потерять один лепесток. Но сейчас рюкзачок оказался троянским конем, поскольку там скрывалась коробка – бледно-розовая, с золотой росписью, поздравлением ко Дню святого Валентина. И Осиана ее достала – с помощью, разумеется, проныры-дядюшки.

Магали сжала губы. «Кtre chocolat»[67], – мысленно поклялась она.

У нее и без того текли слюнки от запаха свежеприготовленного шоколада – и ей безразлично, какими деликатесами задумал ее искушать Филипп Лионне!

– Как вы… любезны.

К сожалению, почти наверняка, представляя ее в качестве жертвы, Филипп изрядно попотел, скрупулезно обдумывая соблазнительные ингредиенты очередного своего блистательного творения. Магали сделала движение проворно забрать коробку, чтобы поскорее унести ее с глаз долой, но…

Ах… Слишком поздно. Заблудшие овечки за соседним столиком уже пожирали глазами коробочку и того, кто ее передал Магали. Разумеется, они могли видеть время от времени его фотографии в каких-то изданиях среди тех пяти миллионов журнальных статей – или его самого в телевизионных показах, где он пользовался бешеной популярностью.

Они начали смутно догадываться, кем он мог быть… неужели тот самый…

– Нет-нет, сначала откройте! – воскликнула Осиана, не выпуская из рук свой край коробки. Филипп, которому определенно следовало бы строже следить за поведением девочки, предпочел ни во что не вмешиваться. Его губы лишь слегка изогнулись, свидетельствуя о том, какое садистское удовольствие он испытывает.

Взволнованное личико девочки не позволило Магали отказаться открыть подарок.

– С удовольствием, – ровно сказала она.

Осиана не виновата, что ее коварный родственник решил использовать четырехлетнюю крошку для доставки взрывоопасного подношения.

Но она не сделала никаких попыток открыть крышку.

Осиана не вытерпела.

– Regarde![68] – нетерпеливо поторопила она Магали.

Как и большинство детей ее возраста, она еще не освоила вежливого «вы» по отношению к малознакомым или взрослым людям, и поэтому ее обращение прозвучало значительно дружелюбнее по сравнению с отчужденным «вы», установившимся между Магали и Филиппом после краткого эпизода с упавшими шляпами. Осиана подталкивала пальчиками края кремово-розовой крышки.

Но тут сверху легла большая мужская рука – чтобы предотвратить случайное повреждение несомненно хрупкого содержимого коробки. Магали почувствовала, что бешено заколотившееся сердце готово выпрыгнуть у нее из груди. Почему он продолжает мучить ее?

Что ж, она понимала, почему он продолжает мучить ее. Потому что ему хотелось победить ее в их поединке. Ему хотелось в итоге с удовлетворением подтвердить собственную неотразимость.

Он снял крышку и застыл в ожидании, приготовившись насладиться эффектом, точно влюбленный, делающий предложение своей девушке и отрывший шкатулочку с обручальным кольцом. Из-за соседнего углового столика донесся восторженный шепот.

Волнообразные утонченные формы лепестков розы из белого шоколада, казалось, трепетали, исполненные живой жизни… Как ему удалось сотворить подобное чудо? Пристально разглядывая маленькую сердцевину, она увидела изящный золотисто-кремовый куполок, сделанный из какого-то совершенно непонятного ей продукта. И она так и не поймет, из чего это сделано, если не попробует. Два завитка темного и светлого шоколада перекрещивались посередке или любовно сплелись. Из-под них еле заметно проглядывали золотистые крошечные кусочки засахаренных… грейпфрутов, – предположила она, – погруженных в мягкое углубление золотисто-белого крема. Словно в глубине этих сливок таились драгоценные самоцветы.

Интересно, сделал ли он это чудо до или после того, как увидел ажурную башню в их новой витрине? Неужели он читает ее мысли – или способен так быстро откликаться на них?

И над таким деликатным подарком трудились вот эти грубые руки? Большие, на вид очень неловкие…

– Боже! – восторженно воскликнула за ее спиной дама. – Какая бесподобная красота!

А ее соседка прошептала с легким сомнением:

– Так это что… и есть Филипп Лионне?

Она выдохнула его имя с таким благоговением, словно думала, что узрела за соседним столиком самого принца Уэльского, наследника английского престола.

– Mon dieu! Qu’est-ce que c’est romantique![69]

«Пожалуй, он только что опять украл этих двух заблудших овечек», – вдруг пронзило сознание Магали. Протащив в рюкзачке племянницы это сражающее наповал оружие в их доверчивое кафе, он, подобно злонравному фавну с его свирелью, сыграл на струнах женской души свою лучшую из мелодий, завлекая язычниц-гурманок к роскошным витринам своей кондитерской.

– Ну как, тебе понравилась розочка? Понравилась? – Звонкий голосок Осианы пробился сквозь туман замешательства Магали.

Магали медленно перевела взгляд с подарка на лицо Осианы.

– Она прекрасна, – поборов себя, признала она.

От такой красоты у Магали защемило сердце. Кажется, именно таким и было предназначение этой розы.

Прозвенел серебряный колокольчик, впустив в кафе еще трех посетителей – пожилую пару с уже достигшим совершеннолетия ребенком, специально отыскавшим «кафе, которое так полюбилось Сильвану Маркизу». Поначалу отвлеченные причудливым интерьером кафе, они тоже заахали, едва в поле их зрения попал цветок Лионне.

– О-о… – протянула дама, издав страстный вздох. – Можем мы заказать такое же?

– О нет, это для нашей колдуньи! – громко и доверительно заявила ей Осиана. – Только… – она вдруг умолкла, а потом прошептала: – Ой, мне же сказали… не говорить такое… при ней… – Но через мгновение опять громко и гордо она объявила: – Зато розочку сделал мой дядя!

– Oh, c’est si, si romantique![70] – страстно прошептала первая из двух посетительниц за соседним столиком. – Сам Филипп Лионне, – тем же шепотом сообщила она вновь пришедшим, не в силах противостоять желанию поделиться с кем-то такой сногосшибательной новостью.

Филипп по-прежнему не сводил глаз с Магали. Его сильные руки все так же спокойно предлагали ей коробку с пагубным подарком. Все это казалось коварной ловушкой, и он выглядел таким изголодавшимся, словно готов был проглотить собственное произведение искусства вместе с ее пальцами, когда она коснется лепестков розы.

Магали протянула руку, но совершенно осознанно не стала касаться цветка, а просто приняла из его рук коробку. Когда Магали накрыла коробку крышкой, их руки на мгновение соприкоснулись, нежные женские пальцы и мозолистая мужская рука. Она скорее почувствовала, чем услышала тяжелый вздох Филиппа. Он не издал ни звука. Но, подняв на него взгляд, она увидела, что его глаза полыхают огнем.

– Спасибо, – сказала она девочке.

– Но это от моего тонтона… – прошептала Осиана. – Он даже не позволил мне помогать.

– А вы, вы ведь… Филипп Лионне? – спросила одна из женщин, сидевшая за столиком за спиной Магали.

Она вытащила из сумочки рекламный листок с изображением «зимней коллекции» фирменных макарун Лионне – каждый из сортов выглядел потрясающе соблазнительно.

– Вы не могли бы подписать мне вашу рекламу? – смущенно пролепетала она. – На самом деле мы спешили в вашу кондитерскую, – порывисто добавила она, словно желая убедить его в том, что они не предали его, а случайно зашли к Магали. – Мы немножечко перепутали…

– Oui, bien sыr[71], – ответил Филипп, с трудом совладав с собой, но его ярость сменилась милой, фальшиво всепрощающей улыбкой для этих двух своих будущих верных клиенток.

Не в силах смотреть на то, как прямо в ее укромных владениях он ставит автограф на рекламе своих треклятых миндальных ракушек, Магали решительно удалилась, унося подарочек в кухонную каморку. Коробка жгла ей ладони. На мелких голубых плиточках стола, так любимых ее тетушками, хоть чистить их было сущее наказание, эта розовая коробочка выглядела вопиюще опасной. Словно ее тайно подкинула сюда злая фея-крестная.

Стиснув зубы, так что скулы ее занемели, Магали сосредоточенно взирала на кастрюльку с шоколадом.

Струя свежего воздуха проникла на кухню из открывшейся двери кафе, и Магали мгновенно почувствовала величественное появление тетушки Женевьевы. В тесной кухне мгновенно создалась взрывоопасная атмосфера. Слышались приглушенные голоса, тante[72] Женевьева, протиснувшись мимо вешалки, ступила на кухню. И в тот же миг ее фигура в бирюзовом кафтане и взметнувшиеся полы накидки заполнили все пространство. Накидки опять вошли в моду, что весьма порадовало Женевьеву, ибо ее старый плащ совсем обветшал.

– Неужели он сам мог до такого додуматься – втереться в наше кафе, прикрываясь ребенком? – заполыхала от самых дверей Женевьева.

Посетители в зале могли сразу заметить, как зарябила вода в их бокалах.

– Если бы им дали воду… черт побери! – выругалась себе под нос Магали.

– Главная опасность проклятий в том, – укоризненно заметила ей Женевьева, – что большинство из них растворится в твоем шоколаде. А потому придется их вылить. Подумай, какие это потери продуктов!

– Да нет, это я себе… я забыла поставить на поднос воду…

Они никогда не подавали шоколад, не добавив к нему бокала воды. Шоколад Магали отличался особенной густотой.

Магали быстро наполнила водой хрустальный графин для двух дам и вынесла его к столику. Женевьева поспешила за ней.

– Ах, вот оно что… Хмм… – Ее слегка разочаровала причина проклятия. – И все-таки что с тобой происходит? – в упор спросила она у Магали.

Разговоры у них обычно велись без стеснения и оглядки на посетителей, среди которых многие стали для них почти что друзьями.

– И походка у тебя сегодня какая-то странная.

– У меня? Ничего подобного, – негромко возразила тетушке Магали.

Она так старалась ходить спокойно и ровно! От пробежек у нее болели все мышцы – а особенно икр и бедер. Болели даже бока. Возможно, ей следовало внимательнее изучить на спортивных сайтах рекомендации по срокам увеличения беговых дистанций?

– Да-да, именно странная, – подхватил Филипп, передвигая листок с рисунком обратно к племяннице.

При этих словах у Магали противно засосало под ложечкой.

– Так вы еще намерены учить меня правильно ходить? – шепотом огрызнулась она.

По губам Филиппа пробежала ироническая усмешка.

– Ну, если серьезно, то вполне мог бы…

Возмущение окатило ее горячей волной.

– Тогда вам следует быть более внимательным, – запальчиво отвечала она. – В моей походке нет ничего странного.

И в тот момент, когда она начала разворачиваться, чтобы доказать это, его голубые глаза оторвались от рисунка, и их взгляды встретились. Он смотрел на нее напряженно и властно. На мгновение она потеряла способность двигаться, пригвожденная к месту.

– Уж я постараюсь, – проворковал он. – Впервые вы удостоили меня таким предложением. И готов обещать, что не пренебрегу им.

Теперь, отдавая себе отчет, что его глаза неотрывно следят за ней, она удалялась от него на кухню действительно деревянной походкой, словно его руки нагло ласкали ее, не давая и шагу спокойно ступить. Какого черта она ответила ему на его замечание? Нельзя давать озабоченному вами мужчине неограниченные права пялиться на вашу задницу.

Особенно такому наглецу, как Филипп Лионне. Однако она вдруг затрепетала всем телом, уже готовая сделать ему гораздо более откровенные предложения.

– Не могли бы вы дать автограф также и мне? – с придыханием попросила вторая из «заблудших овечек».

Магали вооружилась ложкой и с мстительным удовольствием начала помешивать шоколад: «Пусть тот, кто выпьет этот напиток, получит то, что заслуживает». Такое пожелание, естественно, подразумевало заслуженное наказание.

Никто ведь не назовет это проклятием! И она могла подать такой напиток одновременно и дядюшке, и племяннице. Девчушка наверняка заслуживает самого лучшего, верно? А когда эту порцию шоколада она поставит перед носом Филиппа… вот тогда и посмотрим!

Когда она вынесла поднос в зал, Филипп уже подписал второй рекламный буклет и вежливо отвечал на вопросы восторженных почитательниц.

Магали решительно проскользнула между столиками и поставила поднос перед Филиппом.

Тот уставился на кувшинчик. Блестящая поверхность темного горячего шоколада, казалось, отпрянула в бездонные глубины сосуда, способные навеки погубить любую человеческую душу. Он с нарочитой небрежностью, точно невольно, поднес руку к лицу, пытаясь защититься от одуряющего аромата.

– Небольшая благодарность за оригинальный рисунок Осианы, – с улыбкой пояснила Магали. – За счет заведения.

Вторая рука Филиппа обхватила ликерную рюмку с тепловатой водой.

– Мы непременно зайдем к вам завтра! – пообещала ему особа, сидевшая за соседним столиком.

– Так именно там так великолепно готовят? – спросила Филиппа дама из пришедшей позже троицы. – Там сделали ту прекрасную розу? Значит, у вас тут поблизости есть своя кондитерская? Mon chйri, дорогой, как ты думаешь, – повернулась она к супругу, – может быть, нам лучше сразу пойти туда?

Магали наклонилась к Филиппу, словно собиралась расцеловать его в знак благодарности.

– Вы все равно проиграете, – прошипела она ему в самое ухо.

Рука Филиппа взметнулась, словно только и ждала такой возможности, его пальцы вцепились ей в прядь волос и не дали рывком поднять голову. Удерживая ее так, он прошептал ей в ответ:

– Нет, милая. Проиграете вы.

После чего отпустил ее волосы и позволил ей удалиться.

Глава 14

Магали стояла в пушистых теплых носках в своей башне из слоновой кости, размышляя о тщетных усилиях превратить яичные белки в подошву. Термин «подошва» ее раздражал. Кому могло прийти в голову, взглянув на волнистую створку блестящей гладкой миндальной ракушки, назвать ее этим словом? И какой зануда упорно добивался совершенства этой «подошвы», если она все равно никогда, как ни старайся, не получается хорошо?

Вероятно, ей следовало бы купить книгу рецептов Филиппа. Его красивые, гладкие макаруны нагло искушали с суперобложки книги, стоявшей на полках книжного магазина «Жибер Жён». И она была не очень далека от такой покупки, имея в своем распоряжении лишь одну кулинарную книгу.

Но нет, она лучше сгорит на костре, чем позволит себе купить это издание – его издание. Она не могла даже позволить себе спуститься в лучше оборудованную кухню их кафе, чтобы тетушки не увидели ее тщетных попыток приготовления этих пирожных. Да, ей никак не удавалось испечь приличные макаруны. Она взбила белки. Добавила в них какао и старалась перемешивать крайне осторожно. А это трудно – правильно замешать в белки какао и миндальную муку. Потом она разложила массу по кружочкам, нарисованным на пергаменте. И испекла печенья в точности так, как говорилось в рецепте. А из духовки вылезли растекшиеся и плоские crкpes[73], прилипшие вместе с бумагой к противню. А когда она отдирала их от бумаги, они разваливались на кусочки, и на вкус печенье оказалось сухим и крупитчатым.

Поэтому на следующее утро, выполнив очередные поручения, изобретенные для нее тетушками, она стояла перед витриной кондитерской Филиппа, хмуро разглядывая его знаменитые идеальные pieds[74], маленькие рифленые створки миндальных ракушек, их идеально приподнявшиеся гладкие края и поверхности без малейшего намека на крупчатую структуру. В отличие от ее тусклых и сухих бурых уродцев, его шоколадные ракушки выглядели соблазнительно и аппетитно.

И там же красовался коронный десерт, который Филипп уже предлагал ей попробовать. И розочка. Роскошная. Безупречная. Дразнящая.

– Добро пожаловать, заходите, – раздалось за ее спиной хрипловатое журчание знакомого голоса.

Вздрогнув, Магали попыталась скрыть свой испуг. Поворачиваясь, она уже разозлилась на него – за то, что поймал ее врасплох, за то, что продолжал готовить эти чудесные десерты и выставлял их каждый треклятый день на самых видных местах в своих витринах, за то, что испугал ее и теперь, видя это, самодовольно улыбался.

Он стоял очень близко, блокируя ей любые возможные пути отступления, кроме двери в свои владения. Его позиция оставила открытым только этот путь. Она оказалась стоящей так близко к нему, что ей невольно пришлось коснуться его краем куртки.

– Merci, – холодно отвечала она. – Non.

– Вы могли бы порадовать меня своим присутствием.

Он поддразнивал ее. И она поняла это. Видимо, он воображал себя царем зверей, приглашавшим на трапезу трепетную лань. Или, возможно, воображал себя королем, пожелавшим облагодетельствовать бездомную нищенку.

– Je t’invite[75], – мягко прибавил он.

Она презрительно усмехнулась, услышав «тебя». Каков наглец! Он пожирал ее глазами с проницательной хищнической ухмылкой, ничуть не обескураженный холодным ответным взглядом. Что оставляло ей возможность… Какую же? Ответить чрезмерно интимным «ты» или продолжать говорить ему «вы», оставив без внимания его фривольное «ты», каковое этот наглый мерзавец в своем царственном величии, вероятно, считал совершенно уместным для себя обращением.

– Я не собираюсь сдаваться, – четко произнесла она, с презрительным видом раздув ноздри.

Он взглянул на чистое искушение, выставленное в его витрине за ее спиной. Внезапно она страшно испугалась, что он может заметить след ее по-детски отпечатавшегося на стекле носа. Она гордо вздернула подбородок, полностью подавив желание обернуться и самой взглянуть на эту стряпню, ради тайной проверки. Его взгляд вернулся к ее лицу и задержался на подбородке.

– Поступай как хочешь, – бросил он самодовольным насмешливым тоном, хотя глаза его гневно посверкивали.

Она хотела гордо удалиться, но не знала, как обойти его без непосредственного столкновения, не попросив позволить ей пройти, ведь открытым оставался лишь путь в его кондитерскую. Но, черт побери, она не желала пользоваться ни одним из этих вариантов отступления.

Она воинственно вздернула нос. А он продолжал стоять неподвижно, взирая на нее с высоты своего роста. Но вот осознание того, почему она продолжает стоять, начало закрадываться в его голову. Хотя он не сдвинулся ни на шаг с запоздалой вежливостью. О нет. Его синие глаза, мрачнея, дважды смерили ее с головы до ног, и когда они вновь устремились на ее лицо, то их встретило выражение полнейшего презрения. Магали прожила в Париже уже пять лет. И за эти годы бессчетное множество раз становилась объектом еще более наглых и навязчивых раздевающих взглядов. Он оценил ее реакцию сердитым прищуром. Гнев в его глазах стал более жгучим, готовым выплеснуться в бурном кипении, подобно шоколаду из кастрюльки, перегретому до закипания и готовому превратиться в безнадежно испорченное варево. Филипп больше не обращал внимания на ее фигуру. Но и не отступил. Просто стоял как вкопанный, преграждая путь и пристально глядя ей в лицо. Его присутствие казалось ей все более значительным и подавляющим, словно неукротимое желание уплотнилось в ней до осязаемости.

Он не дотрагивался до нее, однако она кожей ощущала его подавляющее воздействие. Как ему такое удавалось? Будь то в его кабинете во время их первой встречи или в их тесной кухне, да всякий раз, когда он приближался к ней. Как ему удавалось воспламенять все ее тело? Почему в моменты близости к нему она чувствовала себя, с одной стороны, ужасно сильной, точно могла наброситься на него и сражаться на равных с этим верзилой, вдвое здоровее ее, а с другой стороны – невообразимо слабой, точно какая-то тайная, роковая часть ее могла дать предательскую слабину в ходе этой схватки?

Он спокойно торчал перед ней столбом, казалось, намереваясь удерживать ее целую вечность. Да, ей-богу, терпения ему не занимать, а что еще – как не терпение – оставалось человеку, вынужденному до одурения долго помешивать кипящий в кастрюле сахарный сироп, с неусыпным вниманием оценивая процесс карамелизации и дожидаясь идеального мгновения. Такой человек ни за что и никогда не позволит себе сократить или пропустить этап производства, не станет искать легких путей, изготавливая свою изысканную выпечку. Самообладание. Терпение. Упорство. Выдержка. И опять самообладание.

Она решительно подбоченилась и с удивлением обнаружила, что ее локти даже не коснулись его. Ей казалось, что он буквально обвился вокруг нее, и, лишь выставив локти, можно заставить его отстраниться.

– Вы что, думаете, что доведете меня до кипения, как кастрюлю с карамелью?

Гнев в его глазах сменился сверкающим изумлением, и он вдруг рассмеялся. Не тем громким звенящим смехом, которым ознаменовал их первую встречу, а более мягким, озарившим его лицо каким-то внутренним светом. Теплая волна удовольствия прокатилась по Магали, лишив ее сил, превращая все ее тело в какую-то ватную массу, хотя она сопротивлялась, пытаясь укрепить себя слабеющим волевым усилием. Она ничуть не боялась его, но этот его смех неожиданно ужаснул ее. Само воздействие его смеха.

Он улыбнулся, словно обнимая ее ласковой улыбкой и предлагая разделить его удовольствие.

– Честно говоря, я думал о меренгах, но рад, что вы вообразили себя карамелью.

Меренги приходится долго и интенсивно взбивать, чтобы растворились все до единой мельчайшие частички сахарной пудры, и только тогда белковая масса обретала идеальную упругую гладкость. Именно этот этап никак не удавался Магали; ей не хватало терпения. Карамельный сироп гораздо горячее, он кипел и бурлил расплавленным золотом, и приходилось держать процесс под строжайшим контролем, поскольку очень легко можно упустить нужный момент и позволить карамели сгореть.

Черт побери. Она почувствовала, что сама приближается к точке сгорания, возмущенная внезапно открывшимся ей предательством собственного тела.

В его глазах еще искрились огоньки смеха, по-прежнему приглашая ее покинуть этот холодный день и уютно свернуться в его теплых объятиях. Синева его глаз стала невероятно яркой. Каштановая шевелюра, казалось, испускала солнечный свет, обещая, что замерзшие на зимнем холоде пальцы, зарывшись в них, обнаружат драгоценное тепло.

– А меня, как вы полагаете, меня можно уподобить горячему шоколаду?

Она резко покачала головой. Нет, вот уж нет. С шоколадом все просто; густой и успокаивающий, он всегда ее слушался и никогда не противодействовал ей.

По его лицу пробежало облачко разочарования. Что еще он себе вообразил?

Что его можно расплавить и перемешать?

Ох, что за наваждение! Ее так неудержимо тянуло к нему, что захотелось защититься от его близости, но за спиной поблескивало лишь гладкое стекло, и рукам не за что было уцепиться, чтобы удержаться от падения.

– Шоколад внимает моим просьбам, – овладев собой, резко произнесла она и наконец повернулась, чтобы пройти мимо него.

При этом ее руки с широко расставленными локтями по-прежнему упирались в бока. Многие парни в ночном клубе посторонились бы перед решительно подбоченившейся дамой, но Филипп дождался этого прикосновения, заметил, как ее локоть отдернулся назад, рука опустилась, а плечо оказалось прижатым к его груди. Он даже не вздрогнул от столь тесного соприкосновения. Вероятно, из-за толстой куртки он просто ничего не почувствовал.

Прижимаясь к нему правым боком, Магали подняла голову и стрельнула в него сердитым взглядом. Он же, склонив голову, посмотрел на нее с полнейшей серьезностью.

– Вы никогда ни о чем не просили меня, Магали.

Кошмар, с какой же сокрушительной силой прозвучало ее имя в его устах! Она вдруг поняла все те сказки, что предупреждали об опасности открытия своего настоящего имени. Но его заявление прозвучало настолько возмутительно, что она замерла в повороте, все еще касаясь плечом его груди.

– Я просила вас не приходить в мое кафе!

– Ничего подобного. Вы пытались угрожать, что прогоните меня. Но никогда ни о чем не просили, Магали. Хотя прекрасно знаете, что я мог бы уступить вашей просьбе.

И он освободил ей путь. Молча удалился в свою кондитерскую, царственной поступью прошествовал в свой тронный зал.

* * *

Когда она, выполнив поручение Женевьевы, вернулась из магазина «Жибера» с новыми пачками рисовальной и чертежной бумаги, эмоции продолжали бурлить в ней, и Магали отчаянно пыталась выбросить из головы образ искусной руки, помешивающей кипящий карамельный сироп. Как посмел он подумать, что она способна попросить его хоть о чем-то? Никогда. Будто она могла… смиренно обратиться к нему с просьбой.

На самом деле могла… В день их знакомства она пыталась заставить себя попросить его, чтобы спасти их с тетушками кафе. Но, попав в те его роскошные королевские владения, она осознала, что просто не может сыграть роль… нищей попрошайки.

Мрачно глянув на посетительницу, сидевшую за одним из столиков в глубине салона, Магали не сразу признала в ней Клер-Люси.

– Чао, – бросила она краткое приветствие.

Раз Клер-Люси не сохранила верность Магали, то и сама она не видела причин для того, чтобы уделять особое внимание этой продавщице игрушек. Клер-Люси теперь зачастую распивала днем чаи в кондитерской Лионне. Вероятно, скромно примостившись в уголке, она надеялась на то, что на нее обратит внимание один из интересных шеф-поваров, а такое поведение просто доводило Магали до безумия.

Разумеется, могло быть еще хуже. Клер-Люси могла таскаться туда именно потому, что его изделия настолько восхитительны, что любая женщина, разок попробовав их, уже и думать не могла ни о чем другом.

– Привет, – хмуро откликнулась ей Клер-Люси.

С чего-то вдруг расхрабрившись, она потягивала один из чаев тетушки Эши. Если она заказала его по рассеянности, то тетушка Эша могла пожелать ей духовных сил, и тогда Клер-Люси, забыв о слабости, будет готова на любые подвиги. И это отвадит ее предавать друзей.

– Мне понравилась твоя новая витрина со старинными машинками, – сухо заметила Магали.

– А у вас появились симпатичные колючие заросли, – ответила Клер-Люси.

– Разумеется. – Магали испытала легкое самодовольство.

– Какие же еще игрушки, по-твоему, могут понравиться привлекательным деловым парням?

– Вероятно, ты сама, – пожав плечами, заметила Магали.

Клер-Люси вспыхнула и попыталась пригладить тугие кудри своей прически.

– Надеюсь, Клер-Люси, тебя не может всерьез порадовать идея стать чьей-то игрушкой.

– А что ты собираешься делать в День святого Валентина?

– Ничего, – торжествующе произнесла Магали.

Прошел очередной год, а стены ее крепости остались по-прежнему неприступными. Разве она не права в своей стойкости?

– Я тоже ничего, – уныло откликнулась Клер-Люси.

– Ну вот и умница, – похвалила ее Магали. – Можешь зайти к нам, как в прошлом году. У нас всегда славная уютная атмосфера для женщин, не желающих становиться игрушками.

Клер-Люси возмущенно взглянула на нее.

– Ты же знаешь, Магали, что мне нравятся игрушки.

– Ну, тогда я сдаюсь, – соврала Магали, поскольку не сдавалась она никогда.

И, резко развернувшись, она удалилась на кухню и принялась готовить шоколад.

Тетушка Эша, продолжая спокойно раскрашивать яичными белками лепестки роз, с улыбкой на нее посмотрела.

– Женевьева внизу в подвале, решила отыскать какие-то из наших старинных форм для шоколада.

– Я имела в виду, что, может, и славно быть игрушкой для какого-то славного парня, если, конечно, мне удалось бы стать для него такой же очаровательной, как Барби, – с мечтательной тоской произнесла Клер-Люси, вновь увидев Магали в проеме арки.

Если бы тетушка Женевьева услышала ее слова, то явилась бы из подполья, разверзнув каменные плиты, словно разгневанная богиня из адских глубин.

– Но вместо этого все они воспринимают меня как Рэггеди Энн[76]. – Она вновь пригладила кудри.

«Во-первых, – подумала Магали, – они сами выбирают для себя такие игривые прически, но, во-вторых, я сильно сомневаюсь, что мы с тетушками поступаем правильно, спасая этих глупых принцесс». Казалось, скоро им придется просто хватать их за волосы и распрямлять их нелепые кудряшки.

Она вернулась на кухню и сурово взглянула на плавящийся шоколад. «Ты могла бы попытаться найти истинного ценителя, стремящегося найти настоящую желанную подругу и способного по достоинству оценить красивую женщину».

Клер-Люси выпила ту чашку шоколада до последней капли и теперь сидела с задумчивым видом.

Потом, еще погруженная в свои мысли, она расплатилась и, выйдя из кафе, направилась вниз по улице.

Подойдя к двери, Магали увидела, как Клер-Люси, перейдя на другую сторону, остановилась перед кондитерской Лионне, пригладила волосы, расправила плечи и толкнула входную дверь.

Магали прижалась лбом к стеклу выставочной витрины, потом отломила большую шоколадную колючку и принялась удрученно ее жевать.

* * *

«Возможно, она все-таки тайно околдовала меня, – подумал Филипп, сменив роскошную кожаную куртку и кашемировый свитер на легко стирающуюся поварскую одежду, надев ее поверх тонкой трикотажной рубашки. – Может быть, волшебное зелье разлито в самом воздухе их избушки».

Иначе почему же теперь он мог думать только о ней? О том, как выпадает из ее неизменно безупречной прически заколка и волосы свободно рассыпаются по плечам. Или они спускаются ниже плеч? И как будут выглядеть ее черные локоны, если он их взъерошит. Если он взъерошит их пальцами, удерживая ее голову на подушке и продолжая целовать неуступчивые губы.

Пока он мысленно овладевал ею, воображение рисовало ему самые соблазнительные образы. Они раскалывались на множество прихотливых видений одновременно, и в них она позволяла ему играть с ее шелковистыми волосами или сама проводила ноготками по его груди и, сжимая его ягодицы, стремилась завладеть им безраздельно.

– Я намерен заняться карамелью, – сообщил он Оливеру. – Нынче утром у меня определенно карамельное настроение.

Отдавая должное Оливеру, надо сказать, что он никак не показал своего облегчения. Никто не раскалял сахарный сироп так смело, как Филипп, и лишь в момент наивысшего накала он добавлял лучшее во Франции растопленное сливочное масло, а вот Оливеру редко удавалось не упустить нужный момент готовности сиропа, и из-за этого карамель частенько у него подгорала, хотя он редко ошибался, готовя другие десерты. Он уже начал считать карамель своим проклятием, сильно огорчаясь по этому поводу, поскольку ее производство нуждалось в хорошем caramellier[77], чтобы у Филиппа оставалось больше свободного времени для творческих изысканий.

Но в это утро Филиппу удалось перекалить и сжечь сироп, что, вероятно, было зловещим признаком, учитывая, что мастерски готовить карамель он научился лет в четырнадцать.

Именно в тот момент, когда он витал в мечтах, сжимая в объятиях Магали, его нос уловил вонь жженого сахара, а дверь лаборатории открылась, и в нее заглянула молодая полноватая особа в каштановых кудряшках.

– Привет, – застенчиво произнесла она, обводя пытливым взглядом помещение, словно искала кого-то.

В одной руке она держала пакетик с темно-коричневым клеймом ведьмочки.

Филипп почувствовал, как лев в его душе выпустил когти. Грозно оскалил клыки. Как она могла, как могла она по-прежнему пытаться спастись, жертвуя ему других женщин?

– Простите, мы здесь работаем, – решительно заявил он. – Законы гигиены. Никому из посторонних в лаборатории находиться нельзя.

Филипп кивнул ближайшему стажеру, давая понять, что тот должен вывести вон эту последнюю жертвенную принцессу Магали.

Грегори, стоявший ближе к двери, опередил стажера и послал Филиппу укоризненный взгляд.

В чем дело? Неужели ему еще полагается быть вежливым с жертвами Магали? Может быть, им самим лучше не пить ее треклятый шоколад. Если сам он мог устоять, то не понимал, почему кто-то другой может проявить столь глупое слабоволие.

– Извините, – доброжелательно обратился Грегори к вошедшей. – Вам что-нибудь нужно?

– Мне просто стало любопытно. – Она нерешительно помолчала, бросив на него загоревшийся надеждой взгляд. – У меня магазин игрушек на этой улице. Меня зовут Клер-Люси.

– Грегори Дюмон, – дружелюбным тоном представился ей кондитер. – Не обращайте внимания на месье Лионне. Итак, вы только что из «Волшебной избушки»? И как вам их шоколад? Разве он не лучший в своем роде?

Грегори предложил кудрявой даме пройти в зал, и дверь лаборатории за ними закрылась.

К счастью для него. Поскольку, учитывая то, что в кондитерской Лионне за столиками тоже подавали горячий шоколад, у Филиппа сразу зачесались руки от желания запустить в своего сотрудника кастрюлькой с испорченной карамелью.

«Я готов убить ее, – подумал он. – Но не раньше, чем она взглянет на меня своими бархатными карими глазами, умоляя о новом изысканном наслаждении».

Не раньше, чем она познает его вкус.

Глава 15

Город молчаливо приветствовал Магали, подобно не желающему просыпаться возлюбленному. И тот утренний возлюбленный, пусть еще и неосознанно, безраздельно принадлежал ей. Оголенные деревья на набережных чернели на фоне медленно светлеющего неба, тонкая полоска золотой дымки уже уцепилась за горизонт. Огни иллюминации, обычно украшавшей по ночам здание Лувра, погасли. Напоминая мощные древесные стволы, темнели остроконечные купола толстых башен Консьержери. В те предрассветные мгновения вокруг нее царило утонченное, исполненное древнего благородства спокойствие.

Звук ее шагов по мостовой был сейчас тише и мягче напористого дневного перестука каблуков сапожек. Сена поблескивала внизу черненым серебром, в прибывающем свете постепенно проявлялась буроватая зимняя окраска водного потока. Беговую дорожку Магали ограничивали с одной стороны гранитные парапеты верхних набережных, а с другой – ряд раскинувших оголенные темные ветви деревьев.

В этих пробежках весь ее гнев и защитная броня против Филиппа казались излишними. И когда он возникал в ее мыслях, воображаемые картины вызывали у нее улыбку. Она видела, как он заливисто смеялся, когда в его руках взорвался кондитерский мешок с ганашем.

После первого же километра бега улетучивалась тревога о сложностях, выпавших на долю «Волшебной избушки». И сейчас ей казалось, что они сумеют свести концы с концами, зарабатывая на одних только служащих Филиппа Лионне. Готовя для них горячий шоколад, она продолжала желать им прекрасной жизни, исходя из того предположения, что самое лучшее для них – это покинуть Его Заносчивое Высочество и просто проводить дни в их кафе, но пока ее сокровенные мысли, видимо, до них не доходили.

Она мельком взглянула на готическую башню Сен-Жака, возвышавшуюся вдали слева в створе боковой улицы, загадочную и отчужденную, но теряющую с рассветом ту нереальную, колдовскую магию, что исходила от нее под ночным небом или в полнолуние. Фонтаны перед мэрией еще отдыхали в зимнем покое, на площади пустынным холодом поблескивал ледяной каток, а изысканная красота ренессансного фасада заставляла забыть о жестоких трагедиях, которые здания парижской ратуши видели на протяжении многих веков.

Повернувшись, она посмотрела за реку на темную громаду Нотр-Дам, окаймленную золотисто-розовым облачным ореолом. Тяжело дыша, Магали продолжала бежать, едва обратив внимание на маячившего впереди парня в уличной одежде с перекинутым через плечо ремнем спортивной сумки. Когда она поравнялась с ним, ход ее мыслей прервало странное любопытство, и она повернула голову в его сторону.

И внезапно остановилась, словно наткнувшись на жесткий барьер вытянутой руки. Она отскочила в сторону, но он даже не попытался ее удержать.

– Магали?! – Филипп Лионне собственной персоной таращился на нее, изумленно приоткрыв рот и уронив сумку на землю.

Еще мгновение Магали пребывала в мире своего тихого чудесного утра. Но вот она сосредоточилась и устремила на него пристальный взгляд.

На последнего человека, перед которым ей хотелось бы предстать в таком идиотском виде, с раскрасневшимся от морозного ветра и внутреннего жара лицом, вспотевшим, но холодным, с волосами, стянутыми в «конский хвост», в сине-черном спортивном костюме, кое-где пропитавшемся потом и облегающем разгоряченное тело, беззастенчиво обозначающем выпуклые прелести ее фигуры.

Его волосы влажно поблескивали. Разве здесь поблизости есть какой-то спортивный зал? Видимо, он тоже занимался спортом, но после этого принял душ и переоделся в обычную элегантную уличную одежду. И теперь шел создавать очередной дьявольский деликатес, который она увидит в его витринах, вернувшись на остров. Магали почувствовала, как ее спина уперлась в парапет, который в подобные моменты удерживал рассеянных пешеходов от падения в Сену. На сей раз он не положил руку рядом с ней на ограду, закрывая путь отступления хотя бы в одну сторону. Ну еще бы! Ведь сейчас она выглядит непристойно вспотевшей.

Лицо Филиппа выглядело странно… добрым. Может быть, он тоже добреет после утренних тренировок, обретает новую чистоту и легкость? И деловую сосредоточенность? Потому что он выглядел как обычно, очень сосредоточенным. На ней. Подняв руку, она рукавом смахнула капельки пота со лба.

– Вы бегаете, – мягко произнес он.

Он изучал ее лицо с откровенным интересом.

– Вот уж не представлял, что вы любите бегать, – еще мягче и тише, словно разговаривал сам с собой, добавил он.

Казалось, он осуждал себя, словно полагал, что уже представлял ее во всех возможных жизненных ситуациях. Что звучало оскорбительно. Как он мог даже подумать, что познал все грани ее натуры?

Если, конечно, не проводил много времени, воображая ее в самых…

От такой вынужденной остановки частота ее дыхания и биение сердца, казалось, ничуть не замедлились. Ужасно несправедливо, что ему удалось увидеть ее в таком неприглядном виде. Однако воздух свободного рассвета еще наполнял свежестью грудь, и такая встреча показалась ей, как ни странно… приятной неожиданностью.

Магали захотелось увидеть, каким он был двадцатью минутами раньше, потным и грязным, всеми силами преодолевавшим бремя спортивной нагрузки.

Она с трудом перевела дух. Несмотря на то что она перестала бежать, ее сердце колотилось все быстрее.

Или десятью минутами раньше, когда он выходил из душа, и его разгоряченное тренировкой мускулистое тело поблескивало в каплях воды…

Согнувшись, Магали прижала одну руку к животу, а другой ухватилась за парапет. Возможно, она опять переусердствовала с дистанцией. У нее слегка закружилась голова.

Она почувствовала на своем плече его руку, и это ее остро потрясло. Кому-то захотелось коснуться ее разгоряченного потного тела? Чудеса…

– Зa va?[78] – озабоченно спросил он.

Она тряхнула головой, откинув «конский хвост» на спину, и посмотрела на него – смущенно и недоверчиво. Она не доверяла не столько ему, сколько самой себе. От доброго голоса этого светского льва, от его искренней участливости Магали вдруг окончательно лишилась сил. Нет, во всем виновата пробежка. Она совсем ослабела из-за дурацкого бега. Все ее тело стало каким-то… размягченным. Смягчилась даже ее мятежность.

– Non, не все, – ответила она, поразившись собственной честности.

Нет, такая откровенность никак не может быть приятной.

К ее изумлению, она вдруг взлетела в воздух, а потом почувствовала под собой холод каменного парапета и объятия крепких рук, удерживающих ее в сидячем положении и оберегающих на тот случай, если она вздумает хлопнуться в обморок или свалиться в реку.

Не хотел ли он просто избавиться от нее, сбросив в воду? Еще бы, можно знатно повеселиться, одним махом покончив с врагом. Хотя она, скорее всего, не умерла бы, а только переохладилась.

Он смотрел на нее, его синие глаза сияли ошеломляюще близко. Сейчас, когда она сидела на парапете, их глаза оказались на одном уровне. Она даже разглядела лучики его радужки, темные ресницы с рыжеватыми кончиками и еле заметные стрелки морщинок, разбегавшиеся от уголков глаз.

– Зa va? – повторил он.

Она молча вглядывалась в его лицо.

Он слегка склонил голову, так же, как во время их первой встречи.

И продолжал пристально смотреть на нее. Холод высушил ее вспотевшее лицо. Но сердце все так же билось с такой безумной силой, что кровь, казалось, выплескивалась ей в вены со странными толчками. За его спиной потрескивали раскачиваемые ветром голые ветви деревьев. Он усадил ее между двумя зелеными контейнерами продавцов книг, и они частично укрывали ее от ветра, но с реки все-таки долетали вихревые воздушные потоки.

Спасительный остров находился прямо за рекой. Надо только дойти до моста. И он мог видеть его за ее спиной, мог видеть ее надежное убежище. Она же видела только его.

– Может быть, вам полезно есть побольше сладкого, – предположил Филипп с задумчивой мягкостью, словно предлагал вариант сюжета волшебной сказки. – Может быть, в этом все дело.

Лежавшая на ее бедре рука поднялась и обхватила запястье, а прижавшийся к нему жестковатый большой палец явно пытался нащупать пульс.

Магали поняла, что он нашел его, потому что палец остановился. А сам Филипп замер в напряженном ожидании, точно лев перед прыжком. Почему же ее сердце никак не успокаивалось? Она же прекратила бег. Может быть, он вздумает приписать это…

Чуть изменив положение тела, он подался к ней, не отрывая взгляда от ее глаз.

– Я предпочитаю шоколад, – сумела выдавить она, все еще учащенно дыша… только потому, что не успела восстановить дыхание после слишком быстрой пробежки.

Его большой палец опять начал продвигаться по ее руке, нырнув под рукав, а указательный палец нащупывал тонкие вены и сухожилия, продолжая искать точку биения пульса.

– Я мог бы приготовить вам шоколад, Магали. Но вряд ли осмелюсь.

– Я сама умею готовить шоколад, – с трудом пробурчала она.

– Безусловно. – Он робко ей улыбнулся.

– И Сильван Маркиз умеет, – добавила она, пытаясь бросить вызов своему проклятому пульсу.

Его глаза раздраженно вспыхнули, а рука на ее запястье слегка напряглась, но он лишь укоризненно покачал головой. Его лицо приблизилось еще на сантиметр, туда, в ее предрассветное убежище между книжными ящиками.

– Но вы же пока не пробовали моего…

У нее едва не потекли слюнки, и вовсе не от желания шоколада. Сейчас на редкость неудачное время для такого разговора. Она чувствовала себя ужасно… беспомощной. Ужасно уязвимой.

Отлично известно, что в течение нескольких часов после бега вы остаетесь уязвимы для любого рода заразы. О чем она думала, так беспечно вдыхая его запах? Подобный смертельной болезни, он, казалось, проникал в нее с волнующей быстротой.

И к нему не примешивались сладкие ароматы ванили, розы или лайма. Сейчас от него исходил запах простой чистоты. Запах мужского тела, недавно вылезшего из-под душа.

– Возможно, – осторожно, с намеком на опасную вкрадчивость, предположил Филипп, – вы боитесь.

Она прервала пробежку уже минут пять назад, но ее грудь продолжала бурно вздыматься. И он по-прежнему держал руку на ее пульсе.

– Я не ем отраву. Но живу, не испытывая перед ней страха. По-моему, ничто не повредит мне, если я сама того не позволю, – вызывающе отвечала она.

Его руки на ее бедре и запястье сжались, и он порывисто притянул Магали к себе, словно искушаемый желанием доказать ошибочность такого ответа. Их губы едва не соприкоснулись. Оказавшись почти что в его объятиях, она заметила, как приблизилась его грудь, раздуваемая глубоким вдохом. Ее охлажденное ветром лицо согрел бурный выдох, и он предостерегающе воскликнул:

– Магали! Тебе хочется разбудить во мне зверя?

Восторженное смятение взвилось в ней залпом ракетниц, способным через мгновение расцвести в небе огненными букетами фейерверка. А что он сделает, разбудив в себе зверя?

– Он уже пробудился, – удалось прошептать Магали.

Его взлетевшая рука порывисто легла на ее затылок.

– Нет, пока нет.

И через мгновение Филипп резко припал к ее губам.

И тогда взорвались сверкающие огненные букеты. Сжигая воздух, с пронзительным ошеломляющим свистом, и внезапно Магали показалось, будто она взлетает к небесам вместе с салютом. Ее руки в поисках точки опоры скользнули по рукам Филиппа и вцепились ему в плечи, ощутив крепость напряженных мышц под слоями кожи и кашемира. Она и представить себе не могла, что ощущение его близости под затрепетавшими ладонями с такой невероятной всеобъемлющей мощью разольется по всему ее телу.

Она прижалась к нему, ее руки, пробежавшись по его спине, зарылись во влажной шевелюре, охлажденной зимним ветром. Голова Магали склонилась, губы приоткрылись, и их поцелуй мгновенно превратился в жаркую страстную схватку. Утоляя нестерпимый взаимный голод, они никак не могли насытиться друг другом.

Поцелуйная баталия затянулась. Филипп крепко ее обнимал, а она обхватила ногами его спину и прижалась к его животу, невольно огорчаясь наличию так мешавшей сейчас одежды и тому, что в таком положении на парапете она сидела несколько выше его сокровенного места соития.

Сталкиваясь и разделяясь, их языки и зубы продолжали интимное узнавание, жадные губы непрерывно открывали все более соблазнительные ощущения. Ее спортивная курточка и футболка не представляли никакой преграды для его рук, но сама Магали, раздосадованная его плотной кожаной курткой, быстро проникла под нее, и ее пальцы, проскользнув под свитер, обрели ощущение теплой упругости живого тела.

Вздрогнув от первого неожиданного прикосновения ее холодных пальцев к его груди, Филипп сделал судорожный вдох, вобрав в себя ее дыхание. Но после момента колебания он еще теснее прижался к ней и предоставил ее замерзшим рукам полную свободу действий.

Свет фар проехавшей по бульвару за спиной Филиппа первой утренней машины на мгновение выхватил их из таинственного сумрака. Стенами иллюзорного интимного убежища им служили все те же два зеленых ящика, а крышей – сумеречное предрассветное небо. И сам Филипп. Обнимая и жадно целуя Магали, он давал ей надежную защиту от любых взглядов, его рука мягко поддерживала ее затылок.

Ее руки, блуждая по его телу, ощущали крепкие, упругие мышцы спины, живота и груди, еще разгоряченные утренней тренировкой.

Они целовались до самого рассвета, когда сумерки вдруг прорезал робкий розовый луч, словно забытая краска смущения на божественном лице любопытной Авроры. И Филипп продолжал целовать Магали, не обращая внимания на дорожный шум уплотнившегося потока автомобилей. Однако вскоре он услышал пару насмешливых автомобильных гудков. И лишь яркий свет фар положил конец их разгулу.

Отстранившись друг от друга, они встретились потрясенными взглядами.

На какое-то время оба застыли в молчаливом оцепенении. Лицо Филиппа выглядело совершенно беззащитным. То есть ее собственное лицо, должно быть, тоже… Магали вдруг так резко отстранилась от него, что едва не свалилась в реку. Он мгновенно обнял ее, чтобы предотвратить падение.

Мысль о необходимости спасения породила в ней дикое желание ударить его, оттолкнуть. Хотя она не понимала, от чего ей, собственно, надо спасаться. Она порывисто повернула голову, слегка задев уголком рта и щекой его губы. Словно желая проверить сейчас, когда прошла первая необузданная страсть, не захочется ли ему поцеловать ее более нежно, к примеру, в мочку уха.

– Мне надо… мне надо закончить пробежку, – отрывисто прошептала она.

Что она говорит? Господи, какая глупость. Бессвязный лепет. Imbйcile[79].

– Магали. – Он выдохнул ее имя необычайно нежно и соблазнительно.

Она сползла с парапета и, выставив локти, заставила его отстраниться.

– В общем, пора заняться укреплением сердечно-сосудистой системы, – пробормотала она.

– Не думаю, Магали, что тебе есть смысл беспокоиться о замедлении сердцебиения, – заметил он, попытавшись использовать эту неумолимо колкую правду в качестве шпильки, способной ее к нему прикрепить.

Она мысленно отмахнулась от его слов, силясь придумать достойный ответ.

– Я должна закончить пробежку.

Какая трогательная ложь.

– Магали.

Этот призыв заставил ее обернуться, хотя она уже развернулась и сделала первый шаг уйти вон. Его мускулы напряглись, и он застыл в угрожающей напряженности, точно перед прыжком.

– Пытаясь убежать, ты с каждым шагом будешь все больше ощущать себя до смерти перепуганной зеброй.

Глава 16

Ко времени возвращения в свою квартиру ей так надоело представлять себя зеброй, что она проклинала и проклинала окончание сегодняшней пробежки. Но как еще она могла ускользнуть от него? Просто уйти? Так он пошел бы с ней рядом. Поймать такси? В шесть утра? И вообще – любой отрыв требовал бега. Она подозревала, что он мог тайно злорадствовать, вспоминая ее отступление, вне зависимости от ее мотивов.

Нет, она не убегала, как до смерти перепуганная зебра, разбудив в нем льва. Да и в ее колдовском мире он представлялся ей жабой. Или все-таки… хищником? Жаба – это не то. Не его случай. Возможно, она предпочла бы превратить его в кого-то более крупного, с теплой гривой, в которую так приятно зарываться руками.

Но сама она не могла избежать роли зебры. В противном случае чем бы она тогда закончила? Полосатой шкурой перед его камином?

Однако роль зебры ее решительно не устраивала.

Чувствуя дрожь в усталых конечностях, она с трудом преодолела все шесть этажей до квартиры. На пути в душ она задержалась около зеркала и поймала свое отражение.

«Конский хвост» распустился, спутанные ветром волосы рассыпались по плечам. Лицо начисто лишено макияжа. К слову, она им, можно сказать, пренебрегала, но как же велика разница между легкой, незаметной корректировкой природных данных и простодушным, даже растерянным выражением глаз, видом исхлестанных ветром щек и губ. Ее вспотевшее лицо приобрело помидорный оттенок.

Нет, вид ужасный, просто в голове не укладывалось…

Как он мог целовать ее, если она так ужасно выглядела?

Включив горячую воду, Магали залезла под душ, и его живительные струи с неисчерпаемой лаской обтекали усталое тело, словно возвращая ее в утраченные теплые объятия.

Наконец она вылезла из душа, но лишь потому, что вода постепенно стала теплой и даже прохладной, хотя благодаря такому охлаждению к ней частично вернулись силы. Но растирая себя досуха огромным белым махровым полотенцем, Магали вновь начала дрожать, ее тело оказалось слишком чувствительным, слишком давно жаждавшим живого сердечного тепла и человеческой близости.

За пять лет упорного изучения парижской моды она достигла значительных успехов в попытках стать истинной парижанкой. В то утро она выбрала для себя впечатляющие доспехи, способные сразить любого. Мягкие шелковые складки облегали плечи: легкий сдвиг в сторону большого выреза с готовностью обнажал то или другое плечо, складки свободно ниспадали между ее грудей вместе с ныряющим декольте, очередная фантазия, и вырез смещался на спину, обнажая шею и приоткрывая изгиб спины. Под декольте туники таились обласканные шелком соски ее грудей, ткань струилась, облегая и тонкую талию, и бока, доходя до верхней половины бедер. Тонкие узорчатые легинсы, напоминая старомодные ажурные чулки, обтягивали ее ноги и исчезали под подолом туники. Уши она украсила подвесками в виде крупных зеленых, отделанных филигранью листьев. Полчаса Магали уделила прическе, с безупречной небрежностью уложив все игривые локоны шиньона.

Ее ноги почти полностью скрылись под высоченными сапогами. За ними она специально съездила в квартал Марэ. Считая эти сапоги слишком дорогими, она долго откладывала покупку, опасаясь к тому же, что они вполне могли выйти из моды в этом же году. Но ей ужасно хотелось походить в таких стильных кожаных ботфортах, облегающих даже бедра. И вот теперь их грубая фактура чудесно контрастировала с нежным шелком.

* * *

Когда Филипп зашел в «Волшебную избушку», Магали вдруг почувствовала себя… затрепетавшей зеброй.

Нет. Не совсем. Никакая зебра не задрожит от удовольствия, предвкушая, что ее поймают.

В его руках не было никакой фирменной коробки. Сегодня искушением предстал он сам.

Его цепкий взгляд прошелся разок по ее фигуре, ботфортам, скрывавшим половину бедер, и декольте, завершавшемуся на мягком взлете ее груди. Чувственно изогнутые губы сдержанно сжались, давая молчаливую оценку ее доспехам, а в синих глазах сверкнуло более откровенное определение: зебра.

«Нет, ничего подобного, – вызывающе сверкнули в ответ ее глаза. – Давай-ка попробуй поймать меня. Мои зубы тоже остры и опасны».

Возможно, решив, что добыча от него никуда не уйдет, Филипп отвернулся и взглянул на ее дружелюбного и кудрявого собеседника.

– Кристоф, – хладнокровно произнес он, пряча желание растерзать беднягу и расчистить поле битвы для себя самого.

Кристоф, уже познакомившийся с Магали и минут пятнадцать сидевший за угловым столиком, восторженно улыбнулся Филиппу и приветствовал его поднятием чашки, наполненной шоколадом. Он спокойно поднес ко рту ароматный напиток, а Филипп так сжал зубы, что на его скулах обозначились желваки.

– Мне следовало догадаться, что вам тоже приглянулось это заведение. Как удачно, что Кэйд поведала мне, где оно прячется.

Вид Филиппа недвусмысленно говорил, что ему чертовски хочется вырвать из рук улыбчивого нахала его шоколад и вышвырнуть на улицу этого сластолюбца, ведущего знаменитый кулинарный блог «Гурман». Не имея никаких особых поводов радоваться, Магали все же испытала чувство сердечной привязанности, увидев столь откровенную ревность. «По крайней мере, – подумала она, – мне удалось смутить его разум. О господи, ведь он наверняка запомнил, как утром я таяла от наслаждения под его поцелуями…»

– Мне нужно поговорить с Магали.

Кристоф выглядел очень довольным.

– Mais, bien sыr![80] – Сделав вид, что поглощен отправкой сообщения, блогер незаметно перевел свой мобильник в режим фотокамеры. – Не обращайте на меня внимания.

Филипп поджал губы.

– En fait[81], я собиралась показать Кристофу пару наших фирменных рецептов, – заметила Магали. – Ему захотелось написать о нас в своем блоге.

Филипп перевел взгляд с нее на Кристофа, а потом взглянул в сторону кухни. На скулах его опять обозначились желваки. Он резко мотнул головой.

– Свежо предание.

Она вздернула подбородок.

– Pardon?[82]

Он не сводил напряженного взгляда с ее шеи. В конце концов в полном смущении она прикрыла ее ладонью. Из-за глубокого выреза грудь внезапно показалась ей едва ли не обнаженной. И от этого она испытала возбуждение, ощущая, как затвердели под шелком соски.

Выражение его лица неожиданно изменилось. Стало мягче и задумчивее. Он развернулся, почти заслонив ее от взгляда Кристофа, и подался вперед. Его локоть ударился о выставочный стенд. Он не думал, что она отступит – безусловно, в ее ли характере отступать? – но теперь они оказались в непосредственной близости. Филипп пригнул голову, якобы для того чтобы не задеть лунный серп, но благодаря этому его лицо оказалось почти на одном уровне с ее вздернутым носом. Казалось, нагнувшись, он заключил Магали в свои объятия, хотя даже не касался ее. Шоколадный полумесяц медленно завертелся над его головой.

– Магали, – тихо произнес он, глядя на ее губы.

Они мгновенно загорелись. Ей показалось, что они загорелись от вспыхнувшего в них огня, придавшего им пламенную яркость, излишнюю мягкость и полноту.

– Магали. – Его рука слегка коснулась локонов, игриво вырвавшихся из заколки.

Блогер, открывший миру историю Похитительницы Шоколада, не сводил с них заинтересованных глаз. И держал перед собой мобильный телефон.

– Тебе нужно какое-нибудь ожерелье, – продолжил Филипп.

– Что?

Его взгляд устремился на ложбинку, ныряющую в вырез туники, прикрывавшей ее груди, и взгляд тот был настолько пылким, словно он погладил ее пальцем.

– Oui, lа[83]. Что-нибудь в зеленой гамме. Очаровательное зеленое колье. Оно должно поддерживать желание постичь нечто непостижимое.

Магали глубоко вздохнула, отчего его глаза, уже созерцавшие ее груди, резко расширились. Каким-то чудом ей удалось изогнуть губы в улыбке, сверкнувшей стальным блеском рапиры.

– Так, теперь вы еще намерены учить меня, как следует наряжаться, чтобы мужчины пялились на мою грудь? И что бы я, бедняжка, делала, если бы вы случайно не вторглись в мою скромную жизнь?

Филипп сжал зубы, и ей вдруг на мгновение показалось, что он готов пробить головой любую преграду. А поскольку ближайшей к нему преградой была ее голова, то ситуация могла мгновенно стать чертовски опасной. Как же назывались те твердолобые динозавры из школьного учебника, которые дрались на турнирах, сталкиваясь головами? Из-за постоянных переездов в детстве и учебы в школах с разными системами образования ее знания в некоторых областях были обрывочными.

Совершенно забыв о болтавшемся над ним месяце, Филипп выпрямился – да так резко, что лунный серп, столкнувшись с его головой, закрутился с бешеной скоростью. Он поднял руку и с легкостью поймал и остановил шоколадный спутник, а ей для этого понадобилась бы стремянка. Удерживая месяц над их головами, Филипп вдруг положил другую руку на ее скрещенные под грудью руки, и они почти скрылись в его большой теплой ладони.

Несмотря на утренние страсти, Магали так потряс этот неожиданный вульгарный жест, что она невольно застыла, глаза изумленно распахнулись, и на него устремился ледяной взгляд.

Поднимая руку, он нарочно начал поглаживать ее, воспламеняя кожу под тонким шелком, небрежно сдвинул вырез туники, прижал ладонь к оголившемуся плечу, и наконец его пальцы завладели ее подбородком, не позволяя уклониться в сторону. Их глаза сцепились.

– Тебе придется уступить мне, – уверенно заявил он.

Ей – придется уступить? Так вот как он воспринял их поцелуи?

– Чтобы я уступила тому, кто не в силах устоять даже перед вспотевшей особой с растрепанными волосами?

Ее слова поразили его. Она опять полностью завладела его вниманием, но теперь синие глаза угрожающе прищурились. Магали ухмыльнулась. Неужели ей удалось задеть его за живое?

Он наклонился к ней – так близко, что его дыхание защекотало ей ухо.

– А вы полагаете, что рабыни целыми днями обмахивают меня опахалами, заливая в мой рот превосходные вина? Приглашаю вас, Магали, посетить мою лабораторию в любое время. Поверьте, мне тоже приходилось изрядно попотеть у плиты.

– Именно таких женщин вы, видимо, и ищете, – презрительно фыркнув, заключила она.

Но последний укол уже не достиг цели. Его губы изогнулись, их уголки приподнялись в сладострастной усмешке, точно облизали все ее тело от кончиков пальцев ног до… до самой груди. Пламенный жар, пробужденный его сладострастием, загоревшись в груди, проявился и на ее лице густым румянцем.

– Я с удовольствием, безусловно, устрою для тебя другой увлажняющий разогрев, – прошептал он ей на ухо.

И пока она в отчаянии пыталась осмыслить его слова, он отступил назад. Легко. Словно они мило поболтали о пустяках.

– Итак, Кристоф. – С хозяйским видом Филипп уверенно уселся за столик напротив кулинарного блогера.

Тот мгновенно спрятал свой телефон.

– Насколько сильно вам хочется увидеть процесс изготовления моих фирменных макарун?

В глазах Кристофа вспыхнула восторженная алчность.

– А вы серьезно?

– Держитесь подальше от этой кухни, – Филипп кивнул головой в сторону каморки с голубыми плитками, отчего возмущение Магали мгновенно достигло точки кипения, – и я докажу вам серьезность моего предложения.

Он поднялся из-за столика и направился к выходу, но по пути задержался перед Магали, пока Кристоф спешно собирался, чтобы последовать за ним.

– Кстати, Магали…

Он вызывающе вскинул голову и так самодовольно ухмыльнулся, что ей захотелось влепить ему пощечину. Но Филипп склонился к ней, едва не коснувшись лица, и ее сердце екнуло и заколотилось с бешеной скоростью, как нынешним утром.

– Я готовлю карамель на более высокой температуре, чем любой другой шеф-повар, – прошептал он. Он почти свел вместе большой и указательный пальцы, так что между ними пролез бы только листок бумаги. – Разогреваю до точки, близкой к воспламенению. Полагаю, процесс вам может понравиться.

Глава 17

Когда Филипп наконец закончил общаться с Кристофом, ни разу не попытавшись его придушить, он, вернувшись в кафе Магали, обнаружил, что та сбежала.

По крайней мере, ему понравилась эта идея: она сбежала в паническом страхе и трясется от ужаса, опасаясь, что он теперь неотступно будет ее преследовать. Может быть, ему и не следовало бы доводить дело до такой конфронтации, но она свела его с ума, когда после утренней встречи на набережной вдруг опять ощетинилась ежиком, вырядившись в свои победительные доспехи. А он-то! Уже размечтался, что она готова к капитуляции.

Как бы то ни было, но она отсутствовала. Только Эша с милостивым видом позволила ему войти и предложила чашечку чая.

О господи. Эти особы просто не могут отказаться от попыток превратить его в жабу. Вертя в руках чашку с чаем, он направился к кухонной арке, желая убедиться, что Магали не прячется за одежной вешалкой. Она вполне могла спрятаться там – такая миниатюрная. Но увы. За одеждой никто не прятался. Он проскользнул в синюю каморку, желая незаметно выплеснуть чай в раковину, как вдруг заметил…

Под куртками и вешалкой… кое-что интересное. Маленькую, едва заметную дверь.

Он оглянулся на Эшу, но она как раз стояла спиной, тихо беседуя у выхода с собравшейся уходить посетительницей.

Сдвинув одежду к стене, Филипп открыл дверцу. Резко дохнувший на него холод словно смеялся на тем, что он не накинул одну из тех курток, что висели на вешалке. Но он не услышал завываний ветра. Перед ним открылся мощенный булыжником внутренний дворик. По одной стене карабкался к небу ковер плюща, но в остальном там царила зимняя обнаженность. От дальней стены на него уставились глаза львиной морды, припавшей к чаше фонтана, забитой землей и опавшей сухой листвой.

Оглядевшись, в стене справа Филипп заметил еще одну дверь.

За ней начиналась узкая крутая лестница, поднимавшаяся в окружении простых оштукатуренных стен, что никак не позволяло предположить, куда она может его привести. Он осторожно поставил ногу на нижнюю ступеньку, почти ожидая, что сейчас его остановит оклик или повергнет в паническое бегство грозное появление Женевьевы. Или самой Магали… Его жажда усилилась. В предвкушении противостояния с Магали. Интимного противостояния.

Но он не услышал ни звука, кроме собственных осторожных шагов по ступенькам. Прибавив скорость, Филипп начал подниматься быстрее.

К моменту как он достиг шестого этажа, его сердце глухо колотилось, хотя быстрый подъем по лестнице дался ему без особых усилий. Филипп перевел дух, пристально глядя на последнюю дверь, нервы его напряглись до предела. На двери не было никакого глазка. Она даже не узнает, кто хочет видеть ее. Как могла она жить без дверного глазка? Безумное легкомыслие. Тем более в Париже.

И дверь-то толком не закрыта. Он взглянул на дверную ручку. Дверь не заперта вовсе, готова распахнуться от первого же незначительного толчка!

Он тихо постучал. Дверь слегка приоткрылась, и он придержал ручку, чтобы не вторгнуться без приглашения. Никакого отклика.

– Магали?

По-прежнему никакого ответа.

Если она принимает душ с незапертой – можно сказать, открытой – дверью, то он мог бы убить ее.

– Магали? – опять позвал он чуть громче.

Тишина. Может быть, что-то случилось? Неужели, войдя в свою квартиру, она упала или ударилась головой? Может быть, кто-то вломился к ней… не потому ли и дверь открыта?

Он заглянул в прихожую.

– Магали?

Распростертого тела на полу не валялось. Вообще никаких признаков человеческого присутствия, и даже спрятаться там было негде. Значит, с ней все в порядке. Ее просто нет дома.

Страх Филиппа заметно уменьшился, и он смог обратить внимание на интерьер комнаты, вдруг явившей ему волшебную сказку супрематической белизны. Возбуждение прокатилось по нему, озарив ярким внутренним светом. Он вступил в сокровенное убежище ее души.

За струящимися складками светлых газовых штор маячили темные глаза окон. Белизну стен обогащал какой-то легкий, почти неуловимый оттенок; его сестре, наверное, удалось бы назвать этот цвет – возможно, дымчатая голубизна, голубоватая дымка. На одной стене темнел всплеск голубовато-фиолетового – как ему показалось, лавандового – цвета. Живописное изображение поля лаванды. Так, значит, именно подавленный прованский говор слышался ему порой в ее речах. Хотя к нему примешивалась еще какая-то речевая особенность. Странный легчайший акцент чем-то напоминал манеру разговора Кэйд Кори, но столь отдаленно, что вряд ли Магали могла быть американкой. Откуда же она родом? Почему он еще почти ничего о ней не узнал?

Узкая кровать с легкой небрежностью покрыта белым пуховым одеялом. Пустующая кровать. С кривой ухмылочкой он подумал, что могла бы сделать Магали, если бы сейчас спала в ней и, пробудившись от дразнящего поцелуя, обнаружила его стоящим перед ней на коленях. Пробуждение спящей красавицы в своей башне.

Он не сомневался, что ей понравилось бы его почтительное преклонение. Но поскольку он застал бы ее в уязвимом положении, да еще поцеловал бы, то… судя по утренней встрече и ее последствиям, Магали, скорее всего, залепила бы ему звонкую оплеуху.

В своих фантазиях он не представлял ее на коленях. Но, безусловно, видел лишенной всяческих доспехов, безоглядно доверившейся ему…

Филипп подошел к окну, отлично понимая, что следует поскорее уйти отсюда. Но ему ужасно захотелось узнать, видна ли из ее окон вывеска его заведения. Он развел в стороны дымчатые шторы. Перед ним открылась надмирная красота. Слева за островом серебрилась Сена. А справа проступали величественные очертания собора Нотр-Дам. И дальше – окутанный дымкой стремительный взлет Эйфелевой башни. Его сердце сжалось при мысли, что она стоит тут одна вечерами, глядя на эту сверкающую стрелу.

И, разумеется, в такой роскошной панораме вывеска «Лионне» вовсе не бросалась в глаза, не доминировала, как ему хотелось бы, но все-таки Магали могла видеть его кондитерскую. При желании она могла стоять здесь и каждый день наблюдать за его приходом, насылая на него колдовские заклятья. Может быть, поэтому, когда он входил в магазин, у него всегда чесалась спина. Оглядевшись, он заметил верные признаки белковой массы на отмокавшем в раковине формовочном листе. Она пыталась избавиться от приготовленной стряпни.

Макаруны? Его губы растянулись в злорадной усмешке. Неужели она пыталась бросить ему вызов в его же игре? И если так, то где результаты?

Он окинул взглядом комнату в поисках мусорного ведра. Вот сейчас он действительно мог перейти грань приличий, и ему следовало бы бежать отсюда до того, как захочется порыться в комоде с ее бельем.

Хотя… ему всегда хотелось узнать, какое нижнее белье она предпочитает. Есть ли малейший шанс, что ей нравятся черные кружева, как позволяют допустить некоторые из ее нарядов? Или ей нравится нечто воздушное и белое, как интерьер ее комнаты?

Он бросил взгляд на встроенные ящики под кроватью. «Проверь ее мусорное ведро, Филипп! – мысленно воскликнул он. – Не будь придурком». Он заглянул в тумбочку под раковиной. И с мрачным торжеством улыбнулся, сразу увидев закрепленное на дверце мусорное ведро. В нем валялись обломки безе. Плоские, пересушенные – грубые и жалкие попытки подражания. Явно не способные удовлетворить ее страстное желание. Волна жара окатила его, когда он представил, с каким огорченным лицом она вычищала углубления, выбрасывая испорченные пирожные в мусорное ведро. Продолжала ли она и здесь щеголять на высоченных каблуках или стряпала босиком? Интересно, накрашены ли ногти на ее ножках так же воинственно, как на руках, или здесь в уединении она позволяет открыться своей истинной натуре? Подходит ли она к окну, чтобы взглянуть на вывеску «Лионне»? Воображала ли она, как душит его?.. И жаждала ли она его, мечтая вонзиться зубами в его фирменные пирожные? Или просто, желая вкусить первопричину, мысленно вонзала зубы прямо в его плоть?

С лестницы до него донесся знакомый перестук каблучков, и, не дожидаясь ее появления, он быстро захлопнул дверцу тумбочки. Факт, что она жаждала его пирожных в попытке сделать жалкое им подобие, мог стать его секретным оружием.

Когда ее шаги стали громче, он по-хозяйски небрежно прислонился к окну. Будь он проклят, если позволит поймать себя на том, что едва не уподобился фетишисту, обожающему нюхать женское белье, а такой собственнический вид, уж во всяком случае, ввергнет ее в безумие.

Она резко остановилась на пороге, в первое мгновение взглянув на него с каким-то странным выражением. Потрясения? Страстного желания? Или у него порочное представление о действительности? И кроме того, разумеется, в глазах ее полыхала ярость.

– Что, черт возьми, вы себе позволяете?

В одной руке она держала пару фирменных пакетов одного из бутиков квартала Марэ. Ему вдруг представилось, как гнев в ее взгляде сменился любовным огнем, и – да, он вообразил, как она советуется с ним, зайдя в магазин за покупками. Все равно за какими, пусть даже выбрать какие-нибудь дурацкие кроссовки. Прелесть такой сцены заключалась в ее радостном, непринужденном настрое, в желании поделиться с ним своими планами. Какая безнадежно возбуждающая фантазия! Безнадежная, потому что легче, наверное, слетать на Луну.

– Спасительное вторжение, – вместо приветствия произнес он.

Ее взгляд сводил его с ума. Подбородок вздернут, шея оголена, и в итоге он мог бы лишь, приняв вызов, жадно припасть к ее нежной плоти. Волна чувственного, смешанного с восторгом страха пробежала по ней за мгновение до того, как она вдруг осознала, что именно могут сделать его обнаженные в усмешке зубы. Она предпочитала взирать на него с притворным презрением, но ее глаза, блуждавшие по его телу, приводили его в сумасшедшее возбуждение. Сознает ли она, как часто выдают ее невольные взгляды? Порою он замечал, как Магали, спохватившись, пытается спрятать от него внутреннее волнение: прикрытые ресницами глаза – и быстрый, непроизвольный взгляд, пробежавшись вниз по всему его телу, через мгновение взмывал вверх, когда она обретала силы. Или иногда, стремительно взлетая, ее взгляд замедлялся и останавливался, впиваясь в его губы, или пробегал по плечам, или задерживался на руке. Она доводила его почти до безумия.

Но сейчас ей сразу удалось совладать с собой. И она не прятала глаз.

«Да. Смотри на меня. Я явно не тот, кого ты хотела бы видеть. Ты не приглашала меня. Но я могу заставить тебя обратить на меня внимание».

– Дверь оказалась открытой, – проговорил он. – Незапертой. Неужели, живя в центре Парижа, вы частенько бываете столь легкомысленной?

– Это наш дом, – раздраженно бросила Магали. – Тетушки Женевьевы. Кто может войти сюда?

Он приподнял брови и, помахав рукой, достаточно громко прищелкнул пальцами, давая ей убедиться, что она видит перед собой того человека, которому это удалось. Боже, как же ему нравилось, когда она вот так высокомерно мерила его взглядом!

Не желая признать свою неправоту, она лишь еще выше вздернула носик.

– Если бы дверь оказалось запертой, то, я уверена, вы могли бы выбить ее одним ударом.

– А разве замок у вас не врезной? – недоверчиво прищурился он.

Он перевел взгляд на дверь, темневшую за ее спиной. Черт побери, действительно нет!

– Магали. Вы что, безумны?

– Весь этот дом принадлежит тетушке Женевьеве.

Он знал это. Прежде чем купить здесь кондитерскую, он просмотрел списки всех домовладельцев на острове. Такая собственность, несомненно, являлась одной из причин, позволявших этим женщинам держать маленькое кафе в таком безумно дорогом районе. Этот дом стоил ужасно дорого. Вопрос только в том, как они умудрялись платить за него налоги? Уж конечно, они выживали не за счет тех ничтожных доходов, которые приносило им кафе с пятью столиками.

– Когда наше кафе закрывается, уличную дверь запирают, и в дом могут попасть только мои тетушки, я сама и наши жильцы, снимающие квартиры.

Жильцы. Это объясняло возможность выплаты налогов за такую недвижимость.

– И вы никогда не давали курьерам или торговцам кода для входа во двор? – сухо поинтересовался он.

Они же держали торговое предприятие. И, вероятно, добрая половина поставщиков Парижа знала входной код для доставки заказанных товаров.

– Мы отлично знаем наших поставщиков.

Bien sыr[84], как и любых служащих, хоть раз исполнявших для них роль курьера.

– Кроме того, мои тетушки заметили бы, если бы сюда проник кто-то посторонний, – заявила она с исступленной уверенностью.

Ему показалось, что он готов задушить ее.

– Никто, однако, не остановил меня.

Она мрачно глянула на него, словно это было очередным доказательством его подлой натуры.

– Магали, поставьте вы хоть самый простой замок на дверь! И запирайте его.

– Нет, это просто невероятно! – внезапно взорвалась она, к его глубочайшему удовольствию. – Мало того, что у вас хватило наглости вломиться ко мне, так вы еще торчите тут, читая мне нотации! Выметайтесь отсюда!

Он молчал, глядя на нее исподлобья, и взгляд его, кажется, говорил: «Попробуй вымести меня!» Он невольно прикусил язык, представив последствия. Ему вовсе не хотелось, чтобы его воспринимали как громилу, способного без разрешения вломиться в квартиру женщины и отказываться уходить. Но ей действительно удалось разбудить в нем зверя. А ведь она пока даже не подпоила его тайком своим колдовским зельем.

– Мне не приходилось слышать, чтобы королей выгоняли в такой грубой манере. Не то чтобы я осмеливаюсь причислять себя к царственным особам, но вы сами на этом настаивали, – прибавил он тем кротчайшим тоном, что способен разъярить и ангела. – Более того, обычно за свой приход король получает вознаграждение.

«Поцелуй, к примеру», – мысленно добавил он, не рискнув произнести это вслух. Пусть она винит только себя за то, что пробудила в нем эту безумную страсть.

Но Магали смерила его уничтожающим взглядом, который заставил его задуматься: а не собирается ли она дать комментарии к некоторым из сказок, утверждая, что кое-кто из заблудившихся принцев предпочел бы овладеть спящей принцессой, а не разбудить ее поцелуем. Хладнокровие изменило ему окончательно. Все верно, она называла его зверем, обвиняя в высокомерии, и, увы, верно и то, что он нагло вторгся в ее жилище. Но если она даже подумала… если у нее даже мелькнула мысль, что он мог бы… если хоть на секунду она испытала малейший страх, подумав, что он способен…

– Я не принцесса, – сухо отвечала она, показывая тем самым, что ее мысли также уклонились в другую сторону.

– Да, и, к слову сказать, если вы подошлете ко мне еще одну избалованную блондинку, то я тоже угощу ее особым деликатесом, благодаря которому она воспылает любовью уже к вам, и посмотрю, как вам это понравится.

Маска заносчивости на лице Магали дрогнула. Казалось, она только сейчас вдруг заметила, что зимние сумерки успели сгуститься, и, пройдя по комнате, щелкнула выключателем на стене возле кровати. Комната осветилась достаточно ярким светом. Стук каблуков по полу неприятно резанул слух, он звучал слишком воинственно для такой мирной обители. Интересно, подумал Филипп, не сбрасывает ли она обычно сапожки прямо у двери? Неужели его присутствие вынуждает ее оставаться в доспехах?

– Я не даю им никаких напитков для пробуждения любви к вам. – Сказав это, она как-то отрешенно нахмурилась, словно испытывала неуверенность в собственных словах.

Может быть, в обычный вечер, сбросив обувь, она уже присела бы на кровать и, уютно устроившись там, начала бы разглядывать покупки…

Вызванная в воображении картина так взволновала его, что по телу прокатилась медленная, воспламеняющая все чувства волна.

– Бедные, невинные принцессы! Чего же ради мне желать им такой напасти?

– Мне они не показались невинными, но благодарю, что вы упомянули о моральных соображениях, – со всей возможной любезностью произнес он.

Есть ли правда в ее словах? Неужели она не подсылала к нему тех предполагаемых соблазнительниц? Затаенная обида вырвалась на свободу и так быстро рассеялась, что ему с трудом удалось сохранить боевой настрой.

– Верно, – согласилась она, – желание заставить кого-то влюбиться в вас могло бы быть достойно всяческого порицания.

Ее глаза сверкнули. Он едва не расхохотался. Как забавно. Он испытывал возбуждение, ярость и такое сильное возмущение, что сдерживался лишь благодаря самодисциплине, приобретенной за долгие годы сознательного обуздания страстей. Он обрел понимание того, какого строгого внимания требуют эти ничтожные проявления, научился долготерпению, необходимому для получения идеального желаемого результата.

Оставив пакеты с покупками на кровати, Магали начала снимать куртку, но вдруг остановилась. Так, значит, обычно, входя сюда, она снимает куртку. И небрежно бросает ее на кровать – или аккуратно вешает в прихожей? Нет, конечно же, вешает. Лаконичная обстановка этой комнаты производила на редкость умиротворяющее впечатление.

– Если я и желаю кому-то что-нибудь, то обычно – силы и смелости или ясности мыслей, которых людям зачастую досадно не хватает. И мне совершенно непонятно, почему такие пожелания побуждают их стремиться к вам.

Ее лицо приобрело выражение, словно она откусила что-то гнилое в приличном обществе и не знала, куда бы выплюнуть.

Силы и смелости и ясности мыслей… Он вдруг поймал себя на том, что глубоко и с облегчением вздохнул, как человек, только что успешно завершивший изнурительную тренировку. Или испытания конкурса на звание Meilleur Ouvrier de France[85], вытянув последнюю, невероятно длинную карамельную нить.

– Благодарю, – сказал он, – за такие чудные пожелания.

Исключительно прекрасные пожелания.

– Они возникают спонтанно, – сердито бросила она.

– Да, я так и понял.

Но возможно, помешивая свой шоколад и думая о силе, храбрости и ясности мысли, она в глубине души вспоминала его. Вытянув руку, он уперся в оконною раму, пытаясь немного упрочить свое положение. Его пальцы все крепче сжимали деревянную планку рамы. Ее последние слова совершенно обезоружили его, но, возможно – правда, только возможно, – что ей захочется опять заставить его вооружиться.

Магали просто стояла, обхватив руками себя, но вдруг как-то импульсивно дернула ногой, точно хотела пнуть собственную кровать. Люстра испускала мягкий теплый свет, казалось, обволакивающий застывшую в напряжении Магали. Если бы не его присутствие, сейчас она, видимо, с удовольствием раскинулась бы на кровати в спокойном умиротворении?

– И сколько же к вам заходило вышеупомянутых избалованных принцесс?

– С тех пор, как я открылся здесь? – Сколько же избранных юных особ заглядывали в его кондитерскую и начинали обхаживать его в надежде соблазнить своими прелестями? – Несколько.

Хотя он надеялся, что она точно помнит, сколько и каких красоток к нему подсылала.

Ее руки под грудью напряженно сжались. Интересно, могла ли она поймать его пристальный мимолетный взгляд, отметивший это напряжение так же, как он замечал ее быстрые взгляды. Наверняка отметила. И несомненно, с тайным злорадством.

– Так вам удалось получить удовольствие, – без выражения произнесла она.

– En fait[86], Магали, что интересно, все это время я чертовски много работал. Новый этап жизни постепенно входит в свою колею, но ведь мне пришлось нанять новых сотрудников, и для того, чтобы они могли работать самостоятельно, их сначала надо всему научить, и сейчас процесс обучения в самом разгаре. А в краткие перерывы я не мог придать избалованной светской львице той смелости и силы, которые она пыталась обнаружить в себе.

Воспитываясь в семье, человек обычно вынужден выстраивать собственную систему ценностей. Посещение спортивного зала помогало ему поддерживать здравомыслие. И… впрочем, похоже, она просто пытается выяснить, не занимает ли она сама третье и доминирующее место в его жизни. Он не отличался особенной утонченностью.

– У меня, к примеру, нет времени на хождение по магазинам, – добавил Филипп, махнув рукой на пакеты из квартала Марэ.

И мгновенно пожалел об этих словах, что вырвались у него сами собой. Неужели он бил на жалость? Но ему вовсе не хотелось вызвать в ней такое чувство.

Она скептически промолчала, улыбнувшись одними уголками губ. И, естественно, его тело откликнулось бурным возбуждением. Абсолютно очевидно, что он не внушает ей никакой жалости. Может быть, ей по вкусу его стиль одежды?

– Эти башмаки и куртку, Магали, я не менял уже года два. И такая модница, как вы, могла бы это заметить! Вдобавок по магазинам любит таскаться моя сестра. И вообще в том, что касается одежды, я очень скор на решения. Если, проходя мимо витрин, я вижу то, что мне нравится, то сразу делаю покупку и спешу дальше по делам. Магазины не отнимают у меня больше пяти минут.

По какой-то причине последние слова, видимо, рассердили ее. Бог знает почему. Излишняя самонадеянность? Королевская расточительность? Неужели она думает, что его волновало, какой свитер обтягивает ее соблазнительную грудь?

Филипп Лионне вздохнул.

Молчание затягивалось, и он вдруг задумался о том, почему она больше не гонит его. Потом, догадавшись о причине, он робко улыбнулся. Она не могла позволить себе этого, потому что если бы он просто пожал плечами в ответ, то она испытала бы замешательство, осознав, что не способна распоряжаться даже в своей собственной квартире. Она не могла выгнать его и скорее бы умерла, чем вызвала бы полицию или показала каким-то иным поступком, что для противостояния ему она нуждается в чьей-то помощи. Гордость не позволяла ей избавиться от его общества, если только он сам не соизволит отбыть восвояси. Опять-таки она наверняка не собиралась ни о чем просить его. А самому ему не хотелось уходить добровольно. Ее светлая келья над миром с мягким, разливающимся вокруг светом наполняла его странной смесью истинного покоя и особой животворной жаждой жизни.

Его вполне устраивала столь милая обстановка. Он с усмешкой взглянул на нее. Возможно, его навязчивость отучит ее не запирать дверь!

Заметив его усмешку, она вскинула голову и испытующе на него посмотрела. Bon sang, но, похоже, она собиралась окончательно погубить его, демонстрируя изящный изгиб обнаженной шейки в уязвимой интимности своей личной башни. Ему захотелось… отчаянно захотелось, чтобы она сама пригласила его сюда.

Магали вызывающе уперла кулачок в бедро.

– Видите ли, это вполне в вашем стиле. Врываться туда, где вас не ждут и где вы не имеете никакого права находиться, причем у вас даже не хватает тактичности спросить позволения. Может быть, вы еще желаете, чтобы я показала вам свое нижнее белье, или вы уже засунули в карманы парочку сувениров, чтобы забрать домой?

Он расхохотался, исполнившись крайнего уважения к ее методам наступления. Довести его до ярости, заставив самого неуклюже ретироваться. Удачный подход. Но он не таков.

– Пока нет, хотя я не стал бы отказываться от такого предложения.

Она поджала губы, сверкнув глазами.

Он склонил голову.

– Если верить воспоминаниям моей матери, мне было три года, когда она впервые рассказала нам сказку «Рапунцель», познакомив с приключениями принца, который ежедневно возвращался в башню с очередным клубочком шелковых нитей, чтобы Рапунцель могла плести дальше крепкую веревку для возможного освобождения, и тогда я спросил: «А почему он просто в первый же раз не принес ей большой моток, чтобы хватило на целую длинную веревку?»

В полнейшей растерянности Магали взглянула на него, не зная, как отнестись к такой перемене темы разговора. Неужели для нее не очевидно сходство ситуации?

– А потом, спустя лет десять, я вдруг подумал, что, возможно, ему не хотелось сразу приносить нитей на целую веревку. Может быть, принося каждый день по шелковому клубочку, он давал Рапунцель возможность заработать свой путь на свободу, одаривая его всевозможными сексуальными удовольствиями. Такая мысль отлично разогревает воображение.

Ее глаза чуть расширились. Он обожал их яркий карий цвет. Они пробуждали в нем желание приблизиться к ним настолько, чтобы увидеть, как расширяются ее зрачки. Ее по-зимнему бледная кожа вспыхнула румянцем.

– Но сейчас мне пришла в голову новая идея. Возможно, принося всякий раз по одному моточку, он надеялся уговорить ее на побег. Что, если ей вовсе не хотелось освобождения? Может быть, ей нравилась чудная жизнь в башне с тюремщицей-ведьмой еще до того, как туда проник принц и попытался вытащить ее оттуда.

Она озадаченно свела брови. Наконец-то дошло.

– Есть одно отличие, – сдержанно произнесла Магали. – Меня никто не назовет принцессой в башне.

Он лишь улыбнулся, пожав плечами.

– И вы тоже не сбежите отсюда, пока сами того не пожелаете. А мне, собственно, очень даже нравится тут у вас наверху.

– Вернемся к варианту сексуальных фантазий? – сардонически поинтересовалась она, и нога ее невольно дернулась, точно ей вновь захотелось что-то пнуть – возможно, саму себя – за возвращение к опасно скользкой теме.

Он усмехнулся с задумчивым видом. И не смог удержаться, его горящий взгляд блуждал по соблазнительным формам ее тела, а в безумно творческой голове рождалось одновременно множество сексуальных фантазий.

– Я не против.

– А вы знаете, что я думала в детстве об этой сказке? – спросила Магали.

Ее бросило в жар от безумного возбуждения.

– Что просто очередной зарвавшийся титулованный наглец обманом проник туда, где его не желали видеть. И что принцесса оказалась странно беспомощной для воспитанной колдуньей особы. Мне всегда казалось, что в той сказке упущено нечто важное.

– Обманом проник туда… – с задумчивой осторожностью подхватил Филипп.

Окинув взглядом ее светлую комнату, он опустил глаза, осознав намек.

– Да. Кто-то очень похожий на вас, к примеру.

– Зарвавшийся титулованный наглец?

Неужели она полагает, что успех ему преподнесли на блюдечке? Ведь он намеренно не стремился стать очередным Лионне; он стал Филиппом Лионне. И всего добился самостоятельно, упорно трудясь, развивая чувство вкуса и вдохновенно творя свой мир.

– Увы. Вам ли не знать, как ведут себя эгоистичные, поглощенные собой и высокомерные мерзавцы.

Его губы обиженно сжались, скрывая обиду, вызванную подобной оценкой.

– Какое лестное мнение.

Почему она с такой оголтелостью готова приписывать ему все самые худшие качества? Он хорошо ладил с родственниками и проявлял к ним немалое уважение, хотя порой родители его раздражали. Он помогал сестре и присматривал за племянницей пару раз в месяц, после полудня по средам, чтобы дать отдохнуть Ноэми, да и просто ради собственного удовольствия. Круг его друзей был невелик, но очень надежен, и они всегда могли рассчитывать на его помощь. Он никогда не пытался победить конкурентов жульническими методами, стремился только к честному качественному превосходству. Он брал стажеров, помогая им достичь успеха в профессии.

Почему же она упорно думает о нем только плохое? И скажите на милость, разве он принес ощутимый вред кафе ее тетушек? Его сотрудники просаживают в «Волшебной избушке» половину жалованья.

– Кристоф зашел, чтобы написать о нас в своем блоге. Вероятно, заметок со временем могло быть две или три. С парочкой наших рецептов, нескольких фотографий кафе… Его блог – самый популярный в Париже! Но разве вы могли допустить такое? Вы ловко нашли, чем соблазнить его, чтобы он переключил внимание на вашу персону, даже если ради этого вам пришлось пожертвовать одним из ваших драгоценных секретных рецептов…

Она раскраснелась. А Филипп словно прирос к месту. Страсть медленно, как прилив, заливала его… поднимаясь от чресел, поражая сердце и достигая головы.

– Так вы полагаете, что я провел этот день, показывая тому треклятому навязчивому блогеру, как готовить мое «Желание»… мое фирменное «Желание»… тайно замыслив лишить вас его внимания?

Она покрепче скрестила руки. Отчего ее груди обозначились резче, вызвав в нем новый прилив жара.

– Очевидно.

Им овладело сильнейшее возмущение – такое, что он не осмеливался выдать его словом, поэтому, резко отвернувшись, уткнулся взглядом в окно. Далеко внизу из кафе вышли две знакомые фигуры, закутанные в накидки с капюшонами для защиты от слишком холодного даже для них вечера. На сегодня «Волшебная избушка» закрылась. Темная, опустевшая, полная остроконечных шляп и опасных шоколадных соблазнов.

– Далеко ли собрались нынче вечером ваши тетушки?

– На… дружеские поэтические чтения, – запнувшись, ответила Магали, поставленная в тупик его внезапным вопросом.

Он отвернул лицо от окна, еще не избавившись от возмущения.

– А какой рецепт вы собирались показать Кристофу? Ваш фирменный chocolat chaud?

Немного помолчав, она, пожав плечами, кивнула.

– Или ваш tarte aux pistaches et aux abricots[87]? Тот, что вы изобрели, умирая от желания попробовать мои фирменные макаруны?

Она прищурилась.

– Я не умираю от такого желания.

Он сделал рукой повелительный жест.

– Давайте, покажите мне ваш секретный рецепт!

Она сжала зубы.

Может быть, он прекратит приказывать ей в ее собственном доме?

– Магали, – заметив ее неудовольствие, он повторил заход, – если бы вы были столь любезны, чтобы показать мне его…

Разбуженный ею зверь проснулся в нем с голодным алчущим восторгом.

– …тогда, кстати, вы бы узнали, почему я старался увести Кристофа подальше от вашей кухни.

Глава 18

Магали не ухватила до конца, что он имел в виду, но, не чувствуя в словах Филиппа никакого подвоха, решила удовлетворить его просьбу.

И то правда – сам Филипп Лионне попросил показать ему ее оригинальные рецепты!

Разве это не повод для триумфального торжества? Наконец он дал слабину, пусть она так и не попробовала его соблазнительных пирожных! Но почему ее не покидает странное ощущение, будто она с удовольствием подчиняется его воле?

Они спустились по тускло освещенной лестнице, где в скудном свете обозначались дверные проемы и можно было не бояться случайно потревожить других жильцов. Филипп шел впереди, его широкая спина надежно защищала ее от возможного падения. Но зато она не могла видеть его лица. Только мельком – слабо различимые, грубые очертания профиля, когда он в полутьме заворачивал на лестничных площадках.

Переход по темному дворику вновь заставил Магали содрогнуться от холода. В такие вечера ей больше всего хотелось лежать, уютно свернувшись в теплой кровати в своей верхней квартирке. Без всяких незваных гостей. Но не отказалась бы, наверное, от желанных жарких и крепких объятий под одеялом…

Филипп открыл дверь, пропуская ее, и, когда она проходила под его рукой вблизи его тела, ее пробрала странная атавистическая дрожь.

Щелкнув на кухне выключателем, она испытала неожиданное облегчение, увидев знакомые ей предметы и обстановку освещенными привычным теплым и золотистым светом. Но отчего-то сердце ее забилось быстрее, хотя она и подавляла волнение. Каждой клеточкой кожи она ощущала малейшие его движения.

За темным арочным сводом в передней части кафе свет не горел. От этого кухня казалась еще меньше – тесной сокровенной каморкой в окружении густой тьмы. И все же отсюда можно было разглядеть очертания витрины с шоколадными деревьями – их большие и темные силуэты чернели на фоне уличных фонарей.

Филипп исключительно любезно подошел к ней сзади и помог снять куртку.

Разумеется, такую элементарную вежливость мог бы проявить любой обладающий чувством собственного достоинства принц. Но почему же она вдруг почувствовала себя такой растроганной и уязвимой, словно он погладил ее плечи, а его дыхание пощекотало ее затылок, хотя в действительности ничего подобного не было? Он оказался так близко, что Магали смогла уловить его запах. От него пахло карамелью.

Повесив ее куртку, Филипп тоже разделся. Атмосферное давление в кухоньке вдруг резко скакнуло вверх, точно в ее небольшое пространство нагнали слишком много воздуху. Они с тетушками почти никогда не работали тут все вместе, предпочитая готовить по очереди, чтобы не доводить друг друга до едкого раздражения.

Но сейчас, в присутствии здесь только Филиппа, кухня показалась Магали переполненной до предела. И она по доброй воле согласилась на столь необдуманное соседство? Ведь им придется толкаться у одного стола и тянуться руками то за одним предметом, то за другим… Что ж, винить ей некого, она сама совершила этот опрометчивый шаг… Ох…

– Итак, что вы предпочли бы мне показать? – как ни в чем не бывало, не подозревая о том, какие бури бушуют в ее смятенной душе, поинтересовался Филипп все с тою же вкрадчиво-вежливой интонацией. – Ваш знаменитый chocolat chaud, сводящий людей с ума? Или тот тортик, на который я… – на этом местоимении его голос вдруг приобрел особую нежность, – вдохновил вас?

– Мой горячий шоколад тут, разумеется, ни при чем, – с нервным смешком заметила Магали.

Шоколад, сводящий людей с ума? Что за абсурд! Может быть, он сам обезумел?

– Рецепты на редкость просты, – отвечала она внешне спокойно.

– Тогда почему бы вам не показать мне их оба? – Самым невероятным образом он галантно передал ей в руки пальму первенства. – Я никуда не спешу.

Она попыталась всерьез разозлиться – да что он такое замыслил? Он претендует на право распоряжаться ее личным временем! Но эта попытка промелькнула в ее голове как неуместное отвлечение внимания.

Никакой спешки.

Наклонившись, чтобы достать ковшик из шкафчика под столом, она коснулась его ноги.

Он не двинулся с места, видимо, вполне довольный столь ощутимой близостью.

Но это легкое соприкосновение воспламенило саму Магали, жар возбуждения взметнулся по всему ее телу и спустился к лону.

Дрожащими руками она так неловко поставила на плиту кастрюльку, что кухня жалобно отозвалась лязгом металла. Ему откликнулось бормотание ходиков из соседнего помещения и прорвавшийся из темноты зловещий смех часовой ведьмочки.

Филипп отошел в сторону, якобы не желая мешать ей, но оказался как раз в том месте, где они снова столкнулись, когда она склонилась к встроенному в стол холодильнику, чтобы достать молоко и сливки. Дверца производила впечатление, что за ней скрывается просто очередной шкафчик, но такой искушенный повар, как он, безусловно, догадался, что за ней холодильник.

Она выпрямилась с нервной поспешностью.

– Позвольте мне… – предложил он, отбирая у нее молоко, словно такая бутылка могла быть тяжелой для слабой женщины. Его мозолистые ладони скользнули по ее пальцам, согрев их, хотя ладонь холодило стекло бутылки, но вот тепло исчезло – он взял бутылку и поставил ее на стол.

– На этой ферме производят лучшую молочную продукцию, – заметил он, прочитав этикетку. – Я тоже покупаю у них.

Его добровольное соучастие вызвало в ней странное чувство обращенного к Филиппу сердечного тепла. Чуть позже к нему добавилась настороженность, ей словно бы показалось, что он с тайной целью пытается втереться к ней в доверие. С каких это пор Его Высочество позволяет себе общаться с нею на равных? Она зажгла горелку и налила в кастрюльку молока со сливками, испытывая такое безумное смущение, что едва могла дышать.

Как только молочная смесь начала нагреваться, в кухне запахло корицей.

Он понимающе склонил голову.

– Вы заранее добавляете пряности…

Она кивнула. Сегодня утром она заготовила слишком большую порцию – клиентов оказалось совсем немного, но она не собиралась позволить ему позлорадствовать и не призналась в этом.

– …и какие же?

– Корицу, мускатный орех и ваниль.

Он опытным взглядом быстро отыскал нужные ящики и, вооружившись чайной ложкой, зачерпнул из кастрюльки каплю и сосредоточенно ее попробовал, пытаясь распознать, о каких еще пряностях она могла умолчать. Ложка без комментариев упала в раковину.

– Шок… шоколад прямо за вашей спиной. – Ее голос предательски дрогнул.

Заметив ее волнение, он внимательно посмотрел на нее, потом его взгляд сместился ниже и опять поднялся. В глазах его светилась такая нежная ласка, что ей почудилось, будто он погладил ее, обнаженную, легким ангельским крылом. Она попыталась скрыть свой трепет. Еще не хватало, чтобы он догадался, как она жаждет таких его ласк!..

Изгиб его нижней губы строго сдерживал давление верхней – он старался не показать, какое испытал ликующее удовольствие, наблюдая за ней. А она вдруг поймала себя на том, что не сводит глаз с пульсирующей на его шее жилки.

– Где-где? – спросил он, и если бы не отвернулся, то в эту безумную секунду она могла бы выдать ему, где именно ей хочется быть обласканной его легкокрылым взглядом. Он снова задел ее в поисках шоколада.

Она постаралась совладать с разыгравшимися не в меру чувствами.

– Вот здесь, – пробормотала она, машинально просунув руку под его склоненной фигурой к правому шкафчику.

– Ага. Сейчас достану.

Она гибким непроизвольным движением поспешила ему помочь, и их пальцы, конечно же, встретились на ручке шкафчика, а плечи соприкоснулись.

Она отклонилась в сторону, но обнаружила, что их тела стали настолько близки, что ее спина оказалась прижата к его груди.

– Пардон. – Свободной рукой он поддержал ее, обняв за талию. – Я должен принести вам свои извинения…

Он смущенно усмехнулся и, когда она попыталась высвободиться, шагнув в сторону, тут же качнулся в том же направлении. Она вернулась обратно – точно так же, как он. Еще два танцевальных па – и дважды его предупредительные руки обхватывали ее бока, прежде чем ей наконец удалось от него отстраниться. Но к этому моменту она уже почти потеряла способность к любому сопротивлению; она была подобна передержанному в руках, прилипшему к пальцам шоколаду.

– Но, простите, виновата ваша… такая уютная кухня. – Она отметила про себя, что он не сказал – тесная. Какая галантность!

Да, кухня тесная. Но для того, кто привык трудиться на кухнях, заполненных множеством поваров и помощников, снующих вокруг с горячими противнями или кастрюлями с кипящей карамелью, он вел себя весьма несдержанно. Может быть, этот кулинарный принц привык к тому, что все уступают ему дорогу?

– Возможно, мне следует на каждом шагу предупреждать вас «chaud, chaud, chaud!», – сухо произнесла она.

Возгласами «горячо, горячо, горячо!» его повара обычно предупреждали опасность, перенося с места на место кастрюли с горячими жидкими смесями.

Изумившись ее словам, он вдруг едва не зашелся от смеха, но резко оборвал странный смешок, осознав его неуместность.

В лексиконе Магали имелись пробелы по части наиболее грубых выражений французского сленга, но внезапно ей вспомнилось кое-что из последнего класса здешней средней школы. Женщину могли назвать «Chaude», подразумевая, что в сексуальном плане она подобна самке в период течки, а такого рода эпитеты мужчина обычно не употребляет, тем более обращаясь к уважаемой им женщине. Она стрельнула в него мрачным взглядом.

Он с покаянным видом поднял руки.

– Заметьте, не я это сказал. – Его губы скривила озорная усмешка. – Хотя не возражал бы…

Сконфуженная, она сосредоточилась на подвластном ей деле, взяв с полки из шкафчика объемистый темный пакет с chocolat couverture[88] – плоскими овальными медальонами от компании «Вальрона», они отлично плавились в молочно-сливочной смеси. Запустив руки в пакет, Магали зачерпнула пригоршню шоколада. Горсть была слишком щедрой, отчего из ее пальцев выпала часть медальонов.

Он быстро подсунул руку ей под ладони, слегка поддерживая ее пальцы и не давая сразу всем медальонам упасть в сливки.

– Позволите мне взглянуть?

Прикосновение его жестковатой ладони к ее коже вызвало уже столь знакомый ей эротичный отклик, что можно было подумать, будто у нее, как у собаки Павлова, выработали условный рефлекс, связывающий его прикосновения с удовольствием. Хотя та собака не испытывала мучений от ускользающего соблазна. А ее от удовольствия отделяла защитная стена гордости.

Магали взглянула на свои руки, рассыпающие шоколадные овальчики, и заметила, что несколько штук упало в его ладонь. Часть медальонов подтаяла на ее коже коричневыми кляксами.

Она не успела надеть фартук, а контейнер с салфетками стоял на столе с его стороны. Поднеся руку ко рту, она слизнула самую большую кляксу – у основания большого пальца. А подняв глаза, почувствовала, что исходящее от Филиппа ощущение напряженной физической силы внезапно заполнило всю кухню, хотя он не шевельнул и пальцем. И в этой сжимающей атмосфере она непроизвольно вытянулась и расправила плечи. Филипп не сводил взгляда с ее рта. Медленно наклоняя ладонь над кастрюлькой, он позволил темным овальчикам аккуратно, одному за другим, соскользнуть в молоко со сливками.

Капля горячего молока все-таки брызнула ему на большой палец. С внутренней стороны на его теплой ладони тоже остались следы шоколада. Затаив дыхание, Магали ожидала, что он поднесет руку ко рту, однако Филипп, склонившись к столу, достал салфетку и, бросив на нее неодобрительный взгляд, чисто вытер ладонь.

Магали потянулась к пакету за второй пригоршней.

Он перехватил ее запястье.

– Вам нужно вымыть руки.

Это привело ее в еще большее потрясение. Она нахмурилась. Отпустив ее запястье, он тихо выругался. Она не сомневалась, что отругал он себя.

– Пардон. Я привык к профессиональным кухням.

Что он хочет этим сказать? Ее брови сдвинулись еще ближе.

– Вашу кухню, разумеется, не назовешь профессиональной, – поспешил он оправдаться. – Но вы же обслуживаете клиентов!

То есть, похоже, на уровне подсознания он считает ее совершенно несравнимой с ним неумелой стряпухой? А она… она буквально тает от его близости! Как тот треклятый шоколад, что он легко стер салфеткой! Да еще и сердито.

Изумленно почувствовав в глазах жжение, она поджала губы и отвернулась к раковине. Затягивая мытье рук, она постаралась загнать обратно слезы обиды.

– Если нашу кухню нельзя считать профессиональной, то как же, по-вашему, следует ее назвать?

Последовала пауза. Подойдя к ней сзади, он едва не прижался к ее спине.

– Магической. Вневременной, – задумчиво произнес он, и от его дыхания волосы на ее макушке слабо зашевелились. – Стихийной, никому не подвластной. Вероятно, вы превращаете санитарных инспекторов в жаб.

Удивленная и растроганная, она повернула голову и запрокинула ее набок в попытке увидеть его лицо. Но увидеть его лицо у нее не получилось – для этого ей надо было полностью повернуться. А если она повернется к нему лицом, то, безусловно, окажется тесно прижатой к его груди – а это уже невероятно опасная интимная близость. Может ли она ее допустить?

Она стояла, ощущая его дыхание, а он ждал, терпеливо ждал, когда же она повернется к нему.

Если она повернется… если повернется… Страх и желание противоборствовали в ее душе. С уважением ли он назвал их кухню магической? Или напрочь отвергал все их достоинства, констатируя их непрофессиональную суть?

И если бы она точно знала, что он ее уважает, исчезло бы ее чувство страха по отношению к нему и к тому, что между ними сейчас происходит? Или оно стало бы только сильнее?

– Полагаю, что с санитарными инспекторами разбираются мои тетушки, – наконец туманно произнесла она, так и не повернувшись к нему, даже не шелохнувшись. – Я сама никогда их не видела.

Тихий смех.

– Может быть, нам следует сесть за стол дипломатических переговоров. Я не возражал бы оказаться под такой магической защитой.

Когда же он отойдет от нее? Никогда? Спина ее сама собой выгнулась, словно он провел пальцем по всему ее позвоночнику.

Но никто не трогал ее. Решившись сменить положение на более – она была вынуждена это признать – безопасное, она уперлась плечом ему в грудь – и тут увидела выражение его лица. Его зрачки расширились, оставив лишь узенькую синюю каемочку. Магали заметила на его подбородке легкую золотистую дымку растительности, успевшую отрасти после утреннего бритья, и крошечный шрам, возможно, оставшийся от какой-то неудачной детской шалости на кухне.

Он хотел было к ней нагнуться, его голова чуть дрогнула ей навстречу.

Она стремительно развернулась, словно готовясь к отпору, лишь на мгновение их тела соприкоснулись, но ее груди мгновенно загорелись от этого контакта.

– Le chocolat[89].

Поднырнув под его рукой, она шагнула к плите и, когда он повернулся вслед за ней, затылком почувствовала его вздох разочарования. Он царапнул ее, словно пролетевшая мимо пуля.

И опять встал, телом почти касаясь ее. Она взглянула на него тревожно-испытующим взглядом.

Какие же неисчерпаемые запасы непоколебимого терпения и упорства, не говоря о необходимости владеть собственными чувствами и руководить персоналом, требуются ему для изготовления своих потрясающих десертов!

Задев ее плечо, он погрузил руку в стоявший перед ней трехкилограммовый пакет с chocolat couverture, а когда зачерпывал твердые шоколадные медальоны, их пальцы ненадолго сплелись.

– Позвольте мне, – произнес он тоном, словно действительно вознамерился освоить ее рецепт.

Но он вовсе не имел такого намерения. Чувствуя прикосновение его гибких пальцев, она растерянно пыталась вспомнить, что говорил ей Филипп перед тем, как они спустились сюда.

Он показал ей руку с пригоршней шоколада.

– Примерно столько?

Трудно сказать. Объемы их пригоршей не совпадали. Она подала ему руку, и он пересыпал ей на ладонь шоколадные медальончики. Их оказалось чересчур много, и Филипп ловко поймал те, что начали падать. Соприкосновению их рук теперь препятствовала прослойка из шоколадных овалов.

На запястье, чуть выше шоколадной горсти, и на виске она вдруг ощутила легкое касание его губ – поцелуи. Быстро подняв глаза, она с удивлением обнаружила, что Филипп никуда не склонялся и его губы никак не могли коснуться ее. Неужели ей начали грезиться его поцелуи? Разве она так отчаянно жаждет их, порождая блеск желаемого удовлетворения в его глазах? Или, возможно, он сам внушает ей мысли о поцелуях, лаская взглядами ее запястье, висок?..

Он сдержанно ей улыбнулся, и в выражении его лица она прочла что-то победоносно-довольное.

Она всыпала в молочно-сливочную смесь его горсть шоколада, что было почти в два раза больше ее пригоршни. Возможно, сегодня впервые ее шоколадный напиток получится столь насыщенным. Ароматы, таившиеся до их прихода, теперь насыщали воздух, подавив исходящий от Филиппа карамельный запах, превратив кухню в изысканный шоколадный мир, щедро сдобренный корицей и мускатным орехом.

Шоколадные медальоны растаяли всего через несколько минут. Магали осторожно перемешивала смесь, пока сливочно-молочный цвет не приобрел яркий темно-коричневый оттенок.

– И это все? – вкрадчиво спросил он, едва не наваливаясь на нее и заглядывая через плечо, точно шпион, пытающийся выведать последние секретные нюансы рецепта. – Знаете, Магали, я готовлю шоколадный напиток почти так же. За исключением того, что мне доставляют шоколадное сырье с самых лучших плантаций, причем продают его только нескольким кондитерам, завоевавшим своей репутацией право такой эксклюзивной покупки. И я сначала, как положено, довожу его до комнатной температуры, остужая и молоко, а потом взбиваю их вместе, достигая тем самым нежно изумительной однородности готового напитка. Все мои шеф-повара, однако, предпочитают именно ваш шоколад. Вы уверены, что не забыли показать мне нечто важное?

Только что четырьмя разными доводами он уведомил ее, что изготовленному здесь шоколаду далеко до его изысканных высот. И вероятно, даже сознавая его высокомерие, она не смогла бы сейчас запросто опрокинуть кастрюльку со своим шоколадом ему на голову.

– Ладно, есть один нюанс. Он заключается в улыбке, – заметила она.

– Что?

– Во время заключительного помешивания. Нужна особая улыбка. – Она слегка прижала руку к животу, к тому самому месту, в котором, видимо, зарождалась нужная из улыбок.

– Улыбка… – Его пальцы накрыли ее сжимавшую взбивалку руку, даря ей приятное тепло, пока он не завладел инструментом. – Что-то в таком духе? – Устремив взгляд на шоколадный напиток, он начал медленно помешивать его, нежно улыбаясь прекрасными чувственными губами, чье касание, казалось, воспламеняло ее груди и поднимало волосы на затылке.

– И еще можно… загадывать желания, – призналась Магали.

Его пристальный взгляд оторвался от шоколада, он ошарашенно смотрел на нее.

– И что же тут можно пожелать, Магали? Пожелать смирения высокомерному мужчине? Пожелать ему влюбиться в женщину, которая будет терзать его душу?

– Вы же не пили мой шоколад, – быстро возразила она.

Мог ли он хотя бы догадываться о ее желаниях?

Их близость стала столь ощутимой, что с каждым его вздохом она чувствовала малейшие движения его тела.

– Возможно, вы недооцениваете могущество шоколадного аромата.

Охнув, она попыталась отстраниться, но его руки мгновенно обхватили ее, останавливая и защищая от приближения к горелке.

– Так в кого же, как вы думаете, я пожелала вам влюбиться? – с неприязнью поинтересовалась она.

Он промолчал, но его брови колюче сошлись у переносицы.

– В какую-то особу… достойную полнейшего осуждения, – задумчиво произнес он, словно пытаясь осознать новую – очень странную, на его взгляд, – идею.

Его руки сжались вокруг нее, и внезапно они снова переместились к раковине, подальше от опасной горелки.

Магали затрепетала в сладостном предвкушении новых тесных объятий, но, пока прикидывала, стоит ли ей милостиво принять его ласки или же оказать ему сопротивление, он вдруг отпустил ее и вернулся к кастрюльке. А она осталась в одиночестве, лишенная возможности выбора.

– Улыбка и желания, – тихо пробормотал он, трижды промешав шоколад с коварной улыбкой. Набрав черпачок напитка, он осторожно подул на него, смешно сложив губы трубочкой.

Все ее тело, казалось, растворилось в страстном желании. Она ухватилась руками за край раковины.

– Не желаете ли попробовать, Магали?

Он поднес теплую, уже не обжигающую ложку прямо к ее губам, так что ей пришлось сжать их, чтобы напиток не попал ей в рот.

– Надо же проверить, правильно ли получилось?

Что он мог ей пожелать? Ей так страстно захотелось проглотить содержимое этой ложки, что, окончательно перепугавшись, она взмахнула рукой, да так резко, что шоколад выплеснулся из ложки на стол, забрызгав ее рукав.

– Не желаете? – Он выключил горелку и повернулся, встав боком почти что вплотную к ней. – Кстати, Магали, вы догадались, почему я не мог позволить Кристофу тесниться с вами на этой кухне?

Это воспоминание больно кольнуло ее, и она сурово свела брови.

– Это не ваша кухня.

Филипп взял ее за руку.

Она вздрогнула всем телом. Смущенная столь очевидным откликом, Магали склонила голову, отворачиваясь от него. Ей отчаянно захотелось, чтобы закончилась наконец между ними эта борьба самолюбий, чтобы они могли просто скомкать ее и выбросить в мусор, как ненужный оберточный лист бумаги. Если бы он вел себя по-другому, она могла бы уступить ему прямо сейчас… Но – если бы он вел себя по-другому, ее не тянуло бы к нему так сильно!

Завладев ее пальцами, он обвил ими свое запястье. Через мгновение она почувствовала, что он прижал подушечку ее большого пальца прямо к месту, где обычно прослушивается пульс.

В то самое место на своей руке, где он утром держал свой палец на ее кисти, изучая по биению сердца ее реакцию на их случайную встречу. Бешеная скорость ее пульса тогда вышла из-под контроля.

Она чуть сместила палец, так же, как он сделал утром…

С тихим стоном он качнулся в ее сторону.

Магали, отбросив смущение, нашла глазами его глаза. Ее обезоружила эта откровенность признания и доверенная ей уязвимость. Помимо воли она потянулась к нему, уткнулась носом в ямку у основания шеи и с наслаждением вдохнула карамельный запах.

Она, обожавшая шоколад, вдруг с наслаждением почувствовала, каким солнечным и замечательным теплом веет от его надежной груди.

Обняв ее свободной рукой, Филипп мягко прижал ее голову к своей груди, а свою – закинул назад, дав ей почувствовать упругую плоть открывшихся ей его шейных мышц. Пульс под ее пальцами продолжал развивать скорость. И это столь откровенно представленное ей доказательство его уязвимости… разрушило разделяющую их стену самолюбивой гордости, и стена эта, подобно тонкой бумаге, скомкалась и упала к их ногам.

Магали сильнее прижалась к нему, ощущая мягкое, невыразимо сладостное облегчение. Как же она выдерживала прежде столь жесткое противостояние? Как ей удавалось поддерживать себя в состоянии борьбы?

Ее пальцы скользили вверх по его груди, поглаживая и исследуя живую плоть, заставляя ее испытывать при этом неимоверное удовольствие. Точно его создали специально для ее пытливого изучения. А жар его тела, казалось, мог растворить бесследно любой ночной холод.

Тихое урчание завибрировало в ее ушах, когда он, склонившись навстречу ей и зарывшись лицом в ее волосах, попытался приподнять ее голову. И неожиданно малый рост стал ее преимуществом. Сейчас он весь был открыт перед ней, и она могла спрятать лицо, прижавшись к его груди… могла попробовать на вкус его карамельную плоть.

Едва почувствовав прикосновение влажного ласкающего языка, Филипп судорожно сжал руки в объятии. С нежной силой прижавшись к ней, он вдруг оторвал ее от пола и закружил, продвигаясь к единственному удобному месту на этой освещенной теплым светом кухне, где их не могли бы заметить с улицы – к заветной дверце в задний дворик.

– Магали…

Голос Филиппа прозвучал с хрипловатой резкостью, он обдал ее страстным дыханием, а его руки проскользнули ей под тунику. Его жадные пальцы пробежались по ее ребрам, и Магали вздрогнула.

Вкус его кожи на языке оказался замечательно нежным, но вовсе не напоминал карамельную сладость, а отличался какой-то необычайно живой силой. Он опять попытался поднять ее голову, однако она опять воспротивилась. Ей так нравилось пребывать в этом надежном убежище! Нравилось быть тесно прижатой к его груди, погружаться в сумрачное телесное тепло, нравилось чувствовать, как он сжимается от ее прикосновений, как напряжено его тело, как склоняется к ней его голова – да что там говорить, ей просто нравилось чувствовать страстные объятия сильных мужских рук.

Он отказался от мягких попыток поднять ее голову. Но оторвал блуждающую руку Магали от своей груди и, заведя ее ей за голову, прижал к двери. Лишив ее свободы действий, Филипп прижался к ней всем телом и припал поцелуями к ее запястью.

Последующие ощущения перенесли ее в какой-то совершенно новый волшебный мир.

Покалывание едва отросшей щетины его подбородка, шелковистая нежность губ, легкое скользящее покусывание и изощренные ласки, порождаемые его языком…

Она потеряла всяческую способность к сопротивлению.

– Доверься, – пробормотал он, щекоча и лаская ее нежную кожу. – Доверься мне…

На ватных ногах она начала соскальзывать вниз, однако его рука крепко удерживала ее, не давая упасть и прижимая обмякшее тело к двери. Он мог удержать ее, просто прижавшись к ней, но почему-то выбрал другой способ. Подняв рукав туники, он продолжал ласкать и щекотать ей запястье – и делал это до тех пор, пока она не перестала осознавать самое себя. Пока не лишилась последних сил к сопротивлению.

В ее голове царила блаженная пустота, и лишь пальцы еще безвольно сжимались и разжимались. Он начал захватывать их губами, слегка посасывая по очереди каждый. Оставшиеся обделенными, скользя по его губам, прижимались к шершавой щеке и твердому подбородку. Его дыхание щекотало ее ладонь, свежая щетина слегка царапалась, но и эти ощущения смывались нежными прикосновениями влажного языка.

Никто в жизни еще не приводил Магали в такое состояние. Никогда. Никто не мог, лишь завладев ее рукой, полностью лишить ее разума. Или погрузить в мир невероятной любви. Он любовно ласкал ее запястье, пока они оба не почувствовали ее полнейшее изнеможение, она так повисла на его руке, что, казалось, лишилась сознания. Тогда он наконец помог ей. Обхватив ее талию, он поднял безвольное тело, и через мгновение она почувствовала, что его бедро прижалось к ее лону. Голова Магали безвольно откинулась, она более не владела собой, а он, завладев ее ртом, продолжил с ним игры, закончив их на запястье – возвращая ее к поразительным ощущениям, порождаемым в ней покалыванием отрастающей щетины, нежностью губ, легким покусыванием зубов и ласками любопытного языка.

Ее обволакивали запахи их курток, еще хранившие студеный дух города. Заколка, скреплявшая волосы, больно давила ей на затылок, прижатый к висевшей на двери уличной одежде, и Магали, вскинув руку, сняла ее.

Она приоткрыла рот, и их губы слились в долгом поцелуе, вовлекая в его игру сплетенные языки. Когда ее волосы рассыпались по плечам, он потрясенно втянул в себя воздух, на мгновение украв глоток ее дыхания.

Его руки завладели ее телом: ладони, поглаживая шелк туники, прижимались к ее груди, прощупывая мышцы до самых костей, и, скользнув под шелк, продолжили более подробные изыскания. Внезапно оторвавшись от ее губ, он в очередной раз поразил ее до основания естества: с каким-то довольным, почти утробным урчанием Филипп зарылся лицом в ее волосах, поглаживая пальцами их шелковистые, раскинувшиеся по плечам пряди.

Дрожа от возбуждения, Магали погрузила пальцы в его шевелюру.

Задрав тунику до плеч, он чуть отклонился назад и встретился с ней глазами.

Вопрос.

Она молча прикрыла глаза и подняла руки над головой.

Пока он снимал с нее через голову шелковую тунику, она, скрываясь во тьме опущенных век, вдруг сообразила, что молчаливый деликатный вопрос взволновал ее еще больше, чем его зарывшееся в ее волосах лицо или ласкающие запястье губы. Наступил момент выбора, и сделанный ею выбор – подчинение его воле, любым его желаниям – отозвался в ней жаркой и влажной волной ослабляющего возбуждения.

– Да-да… Я так и знал… – выдохнул он с басовитым урчанием и умолк, его напряженные пальцы пробежали по кромке черных кружев бюстгальтера, ласково прижались к ее нежной коже, проникли под кружевную ткань и накрыли ее груди.

Он принялся щекотать ее заостренные соски, и Магали, застонав, прогнулась ему навстречу.

– Что… знал? – Неожиданно в ней взыграли остатки ее возмущения.

Да как он смел что-то там знать?..

– Пустяки. – Он издал грубый сдавленный смешок, словно в нем скопилось такое огромное напряжение, что оно почти подавило даже способность смеяться. – Мои лучшие мечты обернулись реальностью.

Она вновь невольно прогнулась ему навстречу, прижавшись животом к его бедру, а он с усиленной страстью продолжал ласкать ее груди.

– Ты мечтал… обо мне?

– О боже, да.

– В нашей кухне?

Куртки шуршали под ее обнаженной спиной.

– Это одна из картин моих мечтаний.

Обостряя сладостную муку, он сжал руками ее бедра и, прижимая к себе, поднял ее на руках, она почувствовала движение его бедра и через мгновение ощутила твердость его взбунтовавшейся в джинсах плоти.

Она обхватила его ногами. Ее переполняла неистовая и безумная жадная страсть. Полуночно таинственные глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, не сводили с нее напряженного взгляда, и он, прижав низ ее живота к своей восставшей плоти, на сей раз придал ее телу легкие покачивающие и вращательные движения.

Ее глаза изумленно распахнулись. С каким-то испугом она вцепилась в его плечи.

– Да, – прохрипел он. – Да, да, да. Позволь мне познать тебя…

Его рука нащупала молнию на ее бедре возле талии – так ловко, что он, должно быть, уже заметил ее раньше и просто дожидался удобного момента, чтобы расстегнуть. Прижимая ладонь к упругому боку, он проник под облегающую брючную ткань и, скользнув пальцами по теплой плоти лобка, нашел сокровенные складки ее лона.

И тут прозвенел серебряный дверной колокольчик.

Филипп вскинул голову. Ледяной ужас пронзил Магали.

Тихо выругавшись, Филипп в молниеносном броске сдернул с вешалки куртку и попытался прикрыть наготу Магали.

Но Женевьева и Эша появились в кухне до момента, как он успел сдернуть куртку с крючка…

Филипп оказался единственным, кто из этой компании не застыл в безумном смущении. Мысленно рассыпаясь проклятиями, он загородил Магали телом, засовывая ее оцепеневшие руки в рукава куртки и застегивая молнию на ее обнаженной груди. Одна грудь все же выскочила наружу. О господи, господи… Филипп бросил взгляд на лицо Магали и опять тихо выругался.

– Все в порядке, иди! – судорожно-хмуро буркнул он и, открыв перед ней дверь, вытолкнул Магали из кафе как куклу, продолжая закрывать картину событий собой как щитом.

Увидев, что студеный воздух привел ее в чувство и она резво потрусила по двору, он повернулся к тетушкам и отрывисто вопросил:

– И какого жанра поэзию предпочитает ваша подруга? Хокку?

Глава 19

Ни за что и никогда, пусть пройдет миллион лет, Магали не сможет забыть того дикого ужаса, который лишил ее разума в тот злополучный момент. Женевьева и Эша застали ее… полуголой… на кухне… с Филиппом Лионне. О господи.

Всю ночь она мучилась и терзала себя. Свернувшись калачиком, Магали лелеяла свое чудовищное унижение… А ее рука, проникнув к лону, пыталась тем временем облегчить то отчаянное и страстное неутоленное желание… О господи…

Резко перевернувшись на живот, она засунула под подушку сжатые в кулаки руки и вновь представила себе лицо тетушки Женевьевы. Потом перед ней всплыл образ Филиппа, разгоряченного и подавленного в неистовой обреченности. Его лицо сменило лицо тетушки Эши.

Мысль, каким же, черт побери, было ее собственное лицо, заставила Магали опять свернуться калачиком. Но какое значение имело выражение ее лица, если она предстала перед ними полуодетой?

Она еще надеялась, что ее терзания прервет стук в дверь и возвращение незваного гостя, чтобы она выплеснула на него все эти мучения или по крайней мере дождалась хоть какого-то сострадания. И к тому же избавилась бы от отчаянной неутоленной страсти. Но он так и не пришел.

Она подумывала о бегстве.

Но мысль о потере этого замечательного дома казалась ей невыносимой.

У нее никогда не было такого надежного родного дома, исполненного постоянной и настоящей любви.

Она полагала, что отныне весь остаток жизни ей придется притворяться перед тетушками, пряча свои чувства под черным очками.

Может быть, не только перед тетушками, но и во время прогулок, проходя мимо кондитерской Филиппа.

Мимо кондитерской Лионне…

Господи, да она никогда больше не осмелится даже свернуть в ту сторону! Он украл у нее половину острова!

Она постаралась успокоиться и подумать о чем-то более приятном, но через мгновение опять мучительно сжалась и спряталась под одеялом, представив себе лица дорогих ей людей.

Филипп просто мерзавец! Она готова убить его.

Он сделал это специально. Подстроил… «Тогда, кстати, вы узнаете, почему я старался увести Кристофа подальше от вашей кухни». Он все продумал. Заранее.

Разве только не учел, что ему могут помешать Женевьева и Эша, потому что после того как прозвенел дверной колокольчик, его лицо приобрело невообразимо потрясенное и отчаянное выражение. Однако он планировал соблазнить ее. Как будто она была какой-то жалкой особой, которую можно расчетливо соблазнить.

Такой она, очевидно, и оказалась.

Настоящий негодяй.

Она не сомневалась, к чему этот негодяй собирался приложить свои руки, если бы их не застукали. О боже, ну почему этот поэтический вечер не закончился хотя бы пятью минутами позже?

* * *

На следующее утро она, как могла, оттягивала свое появление на кухне в кафе. И дотянула до того, что как раз столкнулась на лестнице с выходившими из своей квартиры Женевьевой и Эшей – те, очевидно, тоже всячески оттягивали момент неминуемой встречи. Магали вздрогнула. Они тоже. Все упорно прятали глаза.

– Я собиралась… собиралась приготовить глазурь для торта, – запнувшись, пробормотала, не помня что, Магали и опрометью бросилась вниз по лестнице.

* * *

День явно не задался. У Магали все валилось из рук. То и дело она что-то проливала или просыпала. В такие неудачные моменты Эша и Женевьева покашливали и обменивались смущенными взглядами, которые она подмечала всякий раз, как осмеливалась поднять голову.

Глазурь у нее сгорела. Заканчивая размешивать шоколадный напиток, она порезала палец, и пришлось начинать все сначала, поскольку в кастрюльку попали капли крови. А когда в кафе появился Грегори, один из кулинаров Филиппа, она просто выронила из рук кусок свежеиспеченного ягодного торта и, отчаянно стараясь не разреветься с досады, принялась соскребать его со своих сапожек. Магали бросила в его сторону сердитый взгляд. Подчиненный ее врага не мог быть ее другом. К тому же, насколько она понимала, Филипп злорадно делился с ним своими победами.

Нет, она все мучительнее чувствовала свой позор. Если только возможно опозориться еще больше, чем вчера вечером, когда ее родные тетушки застали ее flagrante delicto[90]. И все-таки ей удалось понять, что стиль жизни Филиппа не позволит ему злорадствовать с теми, кто ему подчинен, по поводу его сексуальных приключений.

Грегори явно огорчило ее странное недовольство, и он с нерешительностью взглянул на Клер-Люси, сидевшую за своим излюбленным угловым столиком с чашкой ароматного шоколада – в надежде, что она что-то ему пояснит.

– Я просто… знаете ли… надеялся выпить немного горячего шоколада, – проговорил он. – Не могу ли я чем-то помочь вам? – Он повернул голову к Магали.

– Возможно, – проворковала Клер-Люси вместо нее.

Она поглядывала на Грегори с острым интересом, приоткрыв слегка испачканные в шоколаде губы.

Магали никогда не допускала посторонних на кухню, когда сама там что-то готовила. И если этому чертовски ловкому мерзавцу, Филиппу, удалось уговорить ее, то, очевидно, она уподобилась сахарной песчинке, растаявшей в капле воды.

– Все в порядке. Просто, пожалуйста, подождите немного, – глухо отозвалась она.

Слава богу, что сегодня она не вырядилась. Разумеется, в этом тоже был виноват Филипп. Съеживаясь от малейшего намека на сексуальную привлекательность, она тщательно отбирала утром, что ей надеть – неужели на каблуках она выглядит шлюха шлюхой? Сапожки она отмела перво-наперво. Ей удалось отыскать единственную пару обуви без каблуков, не считая кроссовок, – толстые, на шерстяной подкладке сапоги, способные выдержать любые превратности судьбы. К ним она добавила джинсы и скрывающий фигуру темно-синий свитер с рукавами «летучая мышь», который если что и подчеркивал, то только тонкую талию, а в остальном полностью прятал любые признаки половой принадлежности. Она могла бы напялить на себя и платье-мешок, но разлапистый свитер оказался единственной подходящей вещью в ее гардеробе. Волосы она заплела на затылке в незатейливую косицу, отказалась от макияжа, так что вид ее трудно было бы назвать более скромным, если не сказать – подавленным.

В ней медленно зрело решение. Тайное.

– Вы хорошо себя чувствуете? – Грегори пристально посмотрел на нее. – У вас немного усталый вид… вы сегодня какая-то непохожая сама на себя. – Склонив голову, он размышлял.

Но ей было все равно, что он там о ней думает. И вряд ли ее самочувствие интересовало его всерьез.

Молча Магали удалилась приготовить для Грегори шоколад. Сидя за столом, он прищурил глаза и вновь с любопытством взглянул на нее, когда она принесла ему поднос с угощением.

– Надо же, мне и в голову не приходило, насколько вы миниатюрны!

Может быть, ей следовало подняться к себе и сменить обувь? Она уже чертовски устала барахтаться в болоте своего унижения. Не вошло бы в привычку…

– Месье Лионне попросил меня передать для вас кое-что. – Грегори взглянул на нее с задумчиво-мечтательным видом.

Магали оцепенела, приросла к полу. Как же ей сейчас не хватало ее каблуков, чтобы взять себя в руки и окинуть всех вызывающим взглядом!

– Мне ничего не нужно.

– Правда? – Лицо Грегори слегка оживилось.

Клер-Люси, погрузившись в раздумья, медленно водила пальчиком по ободку чашки.

– Естественно. – И Магали скрестила на груди руки, просто на всякий случай, чтобы Грегори не смог вручить ей то, что принес. – С чего бы ему что-то присылать мне?

Проверить, не удастся ли ему окончательно сломить ее сопротивление, а потом позлорадствовать, сознавая, что она первая сдала позиции? Если Грегори откроет фирменную коробку Лионне для очередного искушения роскошной выпечкой, то она может окончательно свихнуться.

Грегори выглядел озадаченным.

– Как это с чего? C’est la Saint-Valentin[91].

Ах да, она могла бы и догадаться! Ведь именно по этому поводу они смастерили для витрины ведьмочку, спрятав в ее корзинке розовое сердечко, дабы предостеречь легкомысленных женщин, готовых дарить сердца любым идиотам, попавшимся на их пути в какой-то дурацкий праздник. Тетушка Эша сегодня заваривала особые укрепляющие чаи, а Женевьева пекла тортики из горького шоколада, способные вдохновить женщин на глубину чувств и побороть глупое ощущение опустошенности и одиночества.

Магали пристально посмотрела на Грегори, вспыхнув от странного замешательства. Как, интересно, понимать то, что Филипп – через посредство своего служащего – послал ей подарочек ко Дню святого Валентина? В отличие от обескураживающей версии американского Дня святого Валентина, во Франции этот праздник отмечали вполне душевно. Никакие анонимные открыточки не рассылались всем одноклассникам, чтобы никто не оказался лишенным «валентинки», особенно если вам всего пять лет от роду, а ваша американская мама ничего в этом празднике не понимает, и ваш ученый американский папа погружен лишь в свою науку. Во Франции подарки в честь Дня святого Валентина дарили супруги, любовники или тайные и явные воздыхатели.

Подавив интерес, она покрепче сцепила руки.

– Я не желаю ничего пробовать и даже ничего видеть.

– Но это не пирожное. – В руках Грегори появился пакетик с логотипом новомодной ювелирши из квартала Марэ, увлекшейся искусством Новой Зеландии. Магали частенько задерживалась перед ее витринами. За пределами острова это был ее любимый квартал.

В пакетике оказалась маленькая открытка, не содержавшая никаких пожеланий. Лишь одно слово, написанное твердым стремительным почерком: Филипп. Под крышкой квадратной шкатулки лежала маленькая зеленая подвеска, так мастерски и затейливо выполненная, что при определенном повороте перед вами появлялся полумесяц с женской фигурой, ее изящный силуэт тянулся вверх, словно она пыталась достать до верхнего острия полумесяца. В шкатулке лежала и визитная карточка ювелира с указанием названия, пояснявшего символику драгоценности: «Полинезийская богиня Хина и ее луна». Невольно глянув на лунный серп над стендом их внутренней экспозиции, Магали вспомнила, как подвешивала его, когда Филипп барабанил в дверь. От кулона с лунной богиней тянулась серебристая цепочка, вероятно, платиновая, судя по блестящему светлому металлу. Тонкое, как паутинка, плетение придавало цепочке такой хрупкий вид, что, казалось, она могла порваться от одного лишь неловкого касания ее пальцем.

– Он так сильно занят… поэтому попросил меня исполнить роль посыльного. Ему хотелось, чтобы вы обязательно получили это пораньше. Сказал, что сам зайдет позже.

Ему хотелось, чтобы она обязательно получила подарок пораньше – словно полагал, что она будет ждать от него поздравления с Днем святого Валентина?! И что она может обидеться, если он не поздравит ее? Разглядывая подарок, Магали покраснела как маков цвет.

Ей пришлось подавить желание запрыгать от радости, прижимая к груди драгоценную вещицу. Она позволит себе такую откровенность, но только в уединении.

– Так, значит, вы с ним?.. – Голос Грегори смущенно затих, и его взгляд вновь мечтательно затуманился.

Магали сдержанно взглянула на него, осознав, что еще вдобавок удалось только что сделать Филиппу. Попросив одного из своих шеф-поваров отнести ей подарок, он совершенно недвусмысленно предъявил на нее собственные права. Ее окатила волна, но – не знакомой ей воинственной ярости. Нет, это было совсем иное чувство. Скорее она пребывала в состоянии булькающего на огне шоколадного напитка, уже достигшего той идеальной густоты и соблазнительности, при которой его следовало немедленно снять с огня, дабы не испортить – проявлению истинной ярости мешало всеобъемлющее тайное удовольствие. Или, может быть, ее возмущение походило на кипящий карамельный сироп, золотистый и обжигающий, именно того накала, что так идеально – по словам Филиппа – удавался ему с четырнадцати лет.

А ей не удавался. Она вечно сжигала карамель, пропуская нужный момент.

– Вам стоило бы посмотреть, над чем он сегодня трудится, – доверительно произнес Грегори.

Он покачал головой. В очередной раз его глаза встретились со взглядом Клер-Люси, приглашая ее разделить его уныние.

– Или, может быть, не стоит, учитывая ваше настроение.

Глава 20

Филипп испугался. У него не шло из головы выражение лица Магали тем вечером, перед появлением тетушек, и он понял, что, возможно, совершил невероятную ошибку. Она могла запереться от него в неприступной башне, окружив себя морем глухой отчужденности, и тогда ему не помогут проникнуть к ней ни отмычки, ни соблазнительные пассажи, ни решительный приступ, придется искать единственный верный путь и запастись мощными веслами, чтобы целым и невредимым переплыть это безбрежное ледяное море.

В этот самый напряженный день года, когда от него требовались особенно впечатляющие творения, которыми невозможно пресытиться, когда мужчины уходят с работы пораньше и выстаивают в очередях, надеясь приобрести тот единственный подарок, способный порадовать сердце любимой… он пребывал в таком страшном смятении, что сдал все свои полномочия. Впервые в жизни в этот самый Валентинов день его сердце билось в безумной тревоге.

Он был настолько поглощен своим состоянием, что начисто выпал из оживленной кухонной сутолоки и не заметил даже, как стажер перевернул поднос с только что приготовленными пирожными, отчего по всему полу разлетелись ошметки взбитых сливок и фисташково-клубничных украшений. Впрочем, позже ему сообщили об этом несчастье. Но реакция его, к счастью стажера, была неожиданно вялой.

Заняв половину мраморного стола, Филипп с неистовым усердием взбивал белки. Вручную. И от этой напряженной работы на губах у него заиграла улыбка. Одному Богу известно, как ему хотелось выместить на чем-то вчерашний срыв! Да что там срыв – полный крах! Радужные надежды разбились всмятку, как украшения с нежных пирожных в руках бедолаги-стажера. Позор. Избавиться от этого убийственного ощущения не помогла и изнурительная тренировка утром в спортивном зале.

Он сыпанул в белки истертый в такую мелкую пудру сахар, что она взметнулась над его рукой легкой пылью, словно колдовское чарующее облачко. Постепенно введенные красители придали будущим меренгам ярко-алый цвет, напоминающий истекающее кровью сердце, но Филипп знал, что после выпечки они побледнеют до розового оттенка, и никто никогда не узнает, какая в них вложена сила страсти. Потом проверил на ладони миндальный порошок, стертый почти до состояния муки и оставляющий на пальцах ощущение бархатистой мягкости, смешал его с равным количеством сахарной пудры и добавил в алую массу.

Пока меренговые ракушки стояли в духовке, он раздумывал, какой ганаш подойдет для их наполнения. В День святого Валентина. Учитывая, что она действительно пробудила в нем звериную страсть. Возможно, ему следовало бы преподнести ей розу.

Белый шоколад и сливки, розовый сироп и три капли розового масла. Нет, нужно что-то еще. Что-то неожиданное и особенное. Он порылся на полках со специями, сушеными и свежими, заглянул во все холодильники… Иногда что-то пробовал. Задумывался, озарялся идеей, отвергал ее – и снова искал. И наконец остановился перед контейнером с плодами рамбутана[92] – красными, размером со сливу тропическими фруктами, закупленными на одном из азиатских рынков в Бельвиле, пригороде Парижа. Этот маленький уродливый плод имел плотную колючую оболочку, но любопытный, осмелившийся попробовать его, узнавал, что страшная оболочка легко раскалывается, а под ней скрывается нежная кисло-сладкая мякоть с приятным освежающим вкусом, чем-то напоминающая китайские личи или попросту виноград.

Довольная ухмылка расплылась по его лицу. И на редкость удачно, что вкус рамбутана будет отлично сочетаться с запахом роз. Расколов на половинки колючую плотную кожуру, он испытал огромное удовольствие, особенно когда под его ловкими пальцами, подавляющими сопротивление пружинистых загнутых волосков, плод с легкостью распался. Как легко он преодолел это сопротивление! Слияние вкусов рамбутана, роз, сливок, белого шоколада… шоколад плавился в разогретых сливках, и, соединяя все эти ингредиенты в замечательную маслянистую массу, Филипп мечтал о шелковистой белизне груди и сокровенных тайнах податливой и чувствительной особы, чье тело волнующе откликалось на каждое его прикосновение.

«Позвольте мне…»

«Нет, вам придется обратить на меня внимание».

«Ни величайший гнев, ни величайшая в мире сила воли не закроют от меня на замок ваши сладостные уста».

Однако чего-то еще не хватало. Главного сюрприза. Ему вспомнилось розовое сердечко, спрятанное в темной шоколадной корзинке ведьмочки с витрины кафе Магали. Да, нежданная радость в самой сердцевине, та завершающая вспышка блаженства, и ее растаявшее тело в его руках…

Пока остывал ганаш, Филипп попытался выбрать подходящий наполнитель из сделанных им вчера заготовок. На одной из полок в холодильной камере его взгляд привлекла ярко-алая масса. Малиновое желе. Обычно в честь Дня святого Валентина оно формировалось в виде миниатюрных сердечек для вставки его в фирменные макаруны из темного шоколада, но не мог же он подарить Магали шоколадное пирожное! Ее жизнь и так полна шоколада. Желе обладало таким же ярким, как питающая сердце кровь, цветом, какой имели перед выпечкой и меренги. Один кубик, точно совпадавший с размером его большого пальца, прижатого к ее пульсирующей жилке на запястье, ласкавшего ее груди, губы, ее…

Он утопил желейный кубик в самой серединке светлого сливочного ганаша, таившегося под створками розовой ракушки.

И в смутном недовольстве разглядывал результат. Пирожное выглядело слишком… откровенным. Уязвимым. Розовые створки, наполненные сливочной массой. Нет, для нее это слишком уж откровенно… Он не пожелал бы такого даже себе. То, что находилось внутри десерта, требовало защиты.

Он попробовал свежую ягоду малины из корзинки, доставленной из его оранжереи в Испании. Сладкая и еще более нежная мякоть, раздавленная его зубами, разлилась по языку, даря восхитительный свежий вкус. Выложив малиновую защиту между двух створок по столь уязвимому внешнему слою ганаша, он скрыл его от внешнего мира.

И снял пробу с получившегося изделия. О да, идеально! Довольный собой, Филипп оторвал взгляд от подноса с готовым десертом. Несмотря на безумно напряженную работу Валентинова дня, половина сотрудников лаборатории незаметно собралась вокруг него и теперь пожирала глазами эти розовые, украшенные малинками макаруны. Одного взмаха его руки оказалось достаточно, чтобы все мгновенно, точно дрессированные тигры по взмаху хлыста, разошлись по рабочим местам. Но, продолжив работу, они все равно поглядывали на его стол. Возможно, в завтрашних обзорах критики язвительно отметят снижение изысканного ассортимента его pвtisseries.

Филипп потоптался на кухне и вдруг, озаренный какой-то мыслью, решительно покинул кондитерскую. Дойдя по улице до торговца цветами, он встал в длинную очередь, состоящую из мужчин, ожидавших возможности купить розы. Цветочник, с безумной скоростью пакуя букеты в целлофановые плащики и подвязывая их бантиками, радостно улыбнулся подошедшему к прилавку Филиппу.

– Для Магали?

Ну вот, похоже, уже и цветочник пронюхал о его чувствах! Как же могла Магали не замечать их?

– Мне понравилась почта Валентинова дня, – продолжал торговец цветами.

– О чем вы?

– О «Гурмане», – радостно отозвался цветочник.

Ладно, позже он выяснит, что там натворил этот Кристоф, и прикончит его. А пока что ему нельзя отвлекаться. Сейчас его ум поглощало творение, что ожидало завершения на его мраморной столешнице.

Вернувшись в лабораторию, он аккуратно отделил лепестки от бутона. Бутона красной розы. И увенчал лепестком одну из миндальных ракушек. Оценивающе наклонив голову набок, он в задумчивости покусал губы – и взял склянку с кукурузным сиропом. Достаточно одной капельки, одной росинки на одном лепестке! И одной коронной малинки. Или, возможно, подумал он, вдохновившись, эта коронная малинка напоминает сосок, встрепенувшийся под его лаской…

С особенной осторожностью он уложил пирожное в розовую коробку с именным логотипом «Филипп Лионне».

Глава 21

После разрекламированного очарования и гламурной пышности своей кондитерской атмосфера «Волшебной избушки» казалась Филиппу приятно успокаивающей и таинственной. Входя к ним, он каждый раз ощущал необычайное умиротворение, словно проникал в недоступный для него спасительный приют. Но сегодня там было на редкость многолюдно, а Женевьева и даже Эша осадили его при встрече плохо скрываемым возмущением, словно обвиняли в этой ненужной им популярности. Едва заглянув к ним, он сразу понял, что Магали куда-то ушла.

Перед старинным кассовым аппаратом женщина бальзаковского возраста расплачивалась с Эшей за пакетик засахаренных лепестков фиалок и чашку чая голубой розы, еще две пары клиентов ожидали своей очереди сразу перед входной дверью. За столиком, втиснутым между пианино и выставочным стендом, перед роскошным подносом с шоколадными изысками сидела сосредоточенная особа, делавшая какие-то пометки в своем дневнике. В заднем зальчике более пожилая пара, вооружившись антикварными серебряными вилочками, вела раскопки в руинах шоколадного торта, они безмятежно улыбались друг другу, совершенно не нуждаясь для празднования Дня влюбленных в гламурном шике кондитерской Лионне. Однако же оставшиеся три столика занимали парочки, которые выглядели до боли похожими на его блистательную клиентуру.

Несмотря на то что атмосфера в заведении сегодня вовсе не казалась умиротворяющей, Филипп все равно почувствовал облегчение.

Держа в руке коробку с розовым сердечком, он испытал и разочарование, сознавая при этом, что в присутствии Магали легче ему стать не могло бы, напротив, пришлось бы, вероятно, собраться для очередного противостояния.

Женевьева незамедлительно увлекла его на кухню, где они с Эшей продолжили с любопытством взирать на него. Филипп почувствовал, что краснеет. А ведь вчера вечером вовсе не его они застали в полуобнаженном состоянии! Может быть, Магали, стремясь избежать таких взглядов, запрыгнула в проезжавшую мимо карету и укатила в неизвестном направлении на край света?

– И что прикажете с этим делать? – спросила Женевьева, когда он неохотно поставил подарок на голубые плитки столешницы. Ему хотелось самому вручить его Магали. Хотелось увидеть ее лицо.

– Ваш подарочек должен разбить ее сердце?

Он вздохнул, и его плечи поникли.

– Я понимаю, от кого она унаследовала доверчивое отношение к окружающим…

Женевьева удивленно подняла брови, услышав такие его слова.

– Да, если у нее и появилось наконец что-то похожее, то, вероятно, благодаря нашим стараниям, – проговорила она. – Но Магали верит лишь в свои силы. По-моему, она полагает, что может потерять нечто жизненно важное, если хоть раз позволит себе признаться в том, что в ком-то нуждается. Не считая нас, разумеется… Но нам пришлось добиваться ее доверия несколько лет.

Неужели ему действительно дали подсказку?

– И почему же, как вы думаете?

– Я не думаю, я знаю, – фыркнув, заявила Женевьева. – Но вам придется самому разгадать ее душу. Может быть, и не разгадаете, тут уж как масть ляжет.

– Я предложила бы вам выпить немного чаю, – спокойно добавила Эша, словно ее совершенно не волновало, что он, вероятнее всего, потерпит фиаско, поскольку почву для него подготовил он сам.

– То есть вы хотите сказать, что у вас есть напиток, способный помочь мне понять Магали? – недоверчиво уточнил Филипп.

Это звучало несколько запредельно даже для их заведения. Не говоря уж о том, что любое волшебство имеет свои границы….

Эша безмятежно взглянула на него, выразительно показывая, что если ему хочется узнать воздействие ее чая, то ему следует выпить его.

– И все-таки, где же она?

Изогнув брови дугой, Женевьева вопросительно взглянула на Эшу.

– Как там он назвался?..

Все внутри Филиппа тревожно сжалось.

Ярость вспыхнула в нем вулканическим взрывом.

– Я удивилась, что ему удалось уговорить ее, – с особым одобрением произнесла Эша. – Но, возможно, он чем-то поможет ей, этот Кристоф…

Женевьева покачала головой.

– Не уверена. Не думаешь ли ты, что нам следовало предостеречь ее? Я сомневаюсь, что у меня хватит сил вытерпеть столь широкую популярность нашего заведения. Очевидно, мне не следовало поддаваться на ее глупые умоляющие взгляды и уговоры Сильвана помочь ему с оформлением витрины. И если она собирается еще разрекламировать нас в этих их блогах…

– Это поможет ей убедиться, – произнесла Эша таким усталым тоном, словно уже в тридцатый раз повторяла свой аргумент, – поможет понять, что она сможет привлечь к нам посетителей, несмотря на него… – И она пренебрежительно кивнула на Филиппа.

– Верно, но отстреливать охотников в этом лесу придется нам! – закипятилась Женевьева. – Мы же не хотим возвести замок на горе и размахивать флагами для привлечения внимания! К тому же мне решительно несимпатичны любопытствующие бездельники, готовые бежать к реющим на ветру флагам.

– Наша популярность будет кратковременной, – успокаивающе заметила Эша. – Пусть она пройдет через это. Постепенно все успокоится, или нам придется сократить часы работы и отсылать клиентов к нему. – Она легко взмахнула рукой, словно смахнула крошки с грязного стола для ожидавшего подачки Филиппа.

– Да уж, надеюсь, шум быстро затихнет! В ином случае нам пришлось бы прикрыть лавочку и спрятать нашу избушку в каком-то другом лесу, где никто не будет нас знать, но ты же понимаешь, что очередной переезд разобьет ей сердце. Короче говоря, придется немножечко потерпеть.

Филипп вдруг на секунду с ужасом представил себе, как эта «Волшебная избушка» со всех своих курьих ножек удирает в африканские джунгли или улетает на какой-то таинственный остров.

– Нет, вам нельзя никуда уезжать, – отмахнувшись от жуткого видения, возразил он.

Женевьева бурно вздохнула.

– Ну, тогда держите при себе ваших клиентов. Они совершенно не в моем вкусе.

Филипп скрипнул зубами, впервые узнав, что они могут скрипеть.

– А вот Магали воспринимает как личную обиду любого клиента, который заходит не в вашу кондитерскую, а в мою, – сказал он.

Женевьева искоса взглянула на Эшу.

– Была ли я такой же бестолковой и слабой в мои двадцать четыре года?

– Не знаю, какой ты была в двадцать четыре, – сдержанно отвечала ей Эша. – Но в двадцать шесть твое сердце можно было пронзить даже булавкой. А она ведет себя превосходно. Просто мала еще. – Она сложила пальцы в кружок размером с грецкий орех. – Ей еще надо сломать защитную скорлупу, пустить корни и вырасти.

– А скажите… Если бы ваше кафе переехало, почему переезд так травматично сказался бы на Магали? – вдруг задумчиво поинтересовался Филипп.

Тетушки оставили его вопрос без внимания.

– Полагаю, именно поэтому нам следует позволить ей продолжать заниматься этими глупостями, – со вздохом сказала Женевьева Эше. – И ее договор с Кристофом, вероятно, признак начала роста. Никто и не говорил, что проблемы роста проходят безболезненно, они досаждают и близким людям.

– К тому же, – снисходительно заметила Эша, явно показывая, как неодобрительно она могла отнестись к тому, кто пренебрег ее чаем, – не кажется ли тебе, что как раз в Валентинов день сварить шоколад для мужчины – это так романтично?

Филипп молча развернулся и вышел, едва не забрав с собой свое «сердце». Но это далось ему с превеликим трудом. Он испытал мучения, оставляя его лежать там без него в распоряжении двух колдуний, при том что главная для него колдунья упорхнула готовить шоколад для чертова проныры Кристофа.

Нет уж, отныне этот блогер никогда, до скончания своей никчемной жизни, и носу не сунет ни в одну из его лабораторий!

Его сжигала ярость. Она продолжала полыхать в нем, и когда он вернулся к работе, и вскоре, казалось, воспламенила в лаборатории каждого. Филипп работал в полном молчании и, упрямо сжимая губы, представлял себе эту парочку в какой-нибудь кухне Парижа. Где-то у него записан адрес Кристофа! Ему пришлось подавить желание немедленно отыскать его. Не мог же он позволить себе ворваться туда обезумевшим от ревности…

Он продолжал мрачно сжимать губы, опасаясь того, что может сорваться с его языка, если они откроются. Эта молчаливая сила гнева заразила его сотрудников – они начали вдруг переругиваться, так что влюбленные, по неведению отведавшие их десертов, тоже могли стать охваченными взаимным неудовольствием, а кто съел побольше, могли и всерьез разругаться.

– Что случилось? – наконец тихо спросил у него Грегори. – Неужели на вас так подействовали сообщения в блоге?

Дернув головой, Филипп с вызовом посмотрел на молодого шеф-повара.

После чего скрылся в своем кабинете и открыл блог «Гурман».

Глава 22

«Philippe Lyonnais aime…»[93] – таким сообщением четырнадцатого февраля Кристоф открыл свой блог, словно подражая популярному недавно обсуждению petits plaisirs очаровательной Amйlie Poulain[94]. Под этим заголовком он поместил фотографию: Магали нежно обхватила ручку ковшика, наливая в чашку густой и темный шоколадный напиток. Даже учитывая, что Интернет не в силах передать всю живую яркость оригинала, при взгляде на этот снимок любой испытал бы сильнейшую жажду.

А сам он так еще и не выпил этот чертов напиток, подумал Филипп, терзаясь мучительной ревностью. Половина Парижа собиралась слететься в «Волшебную избушку»! Он представил себе, как они будут смаковать то, что привело его в восторг, а он так и не узнал пока, каков вкус этого волшебства. Или как оно могло подействовать на него. Вернее, что она могла пожелать сотворить с ним.

Putain de bordel de merde. Чем, интересно, она сейчас занимается с Кристофом? Этот пройдоха мог ужом пролезть в любые не принадлежащие ему владения.

«Чем же наслаждается в День святого Валентина в этом году наш знаменитый король кондитеров? Да, он наслаждается ароматным густым шоколадом, сотворенным одной колдуньей».

Очередная фотография, на сей раз – витрина их кафе, и крупным планом шоколадная ведьмочка с корзинкой. Кто-то мог бы обратить внимание и на корзинку, но вряд ли разглядел бы, что оттуда выглядывает краешек розового сердечка.

«Он любит волшебные десерты маленького кафе "Волшебная избушка"».

Великолепный снимок: россыпь засахаренных фиалковых лепестков заставила Филиппа задуматься, не согласится ли Эша готовить фиалковые украшения для его фиалково-шоколадных макарун.

«Может быть, он любит одну колдунью?»

Филипп оцепенел, разглядывая последнюю фотографию. Собственное выражение лица его ничуть не удивило; он уже некоторое время замечал в себе такое изменение. Но выражение лица Магали…

* * *

– Филипп Лионне! – восторженно возгласил Кристоф. – Вы та самая особа, которой удалось очаровать Филиппа Лионне!

Попав на его кухню в Девятом округе, вполне удобную и просторную, по меркам Парижа, даже с функциональным «островком», Магали почему-то испытала странную неловкость; хотя, чего там скрывать, больше всего ей нравилась их маленькая домашняя кухня. За ее пределами приготовление шоколада казалось кощунством. Да и кого она могла здесь соблазнять?

Кристоф со своей кудрявой шевелюрой и бурной восторженностью казался ей милым, привлекательным и в некотором роде забавным, но, поглядывая на разогревающийся шоколад, она невольно продолжала видеть перед собой лицо Лионне, и сама мысль о соблазнении Кристофа вызвала у нее почти физическое отвращение.

Хотя Кристофа идея собственного соблазнения, видимо, совершенно не волновала. Похоже, он торжествовал уже от того, что сам соблазнил ее. Однако ценность Магали для него, возможно, происходила от отношения к ней Филиппа, словно одним своим взглядом этот лучший в мире патиссье повысил ее ценность. Эта мысль сводила ее с ума.

– А вы в курсе того, что он с четырнадцати лет начал профессионально обучаться кондитерскому искусству? А в девятнадцать уже руководил одной новой кондитерской на бульваре Сен-Жермен, и не прошло и года, как он приготовил десерт, снискавший хвалебные отзывы в «Монде»? Всего в девятнадцать лет… И вот он влюбился в вас! Какая прелесть… Вряд ли в моей жизни были еще поводы, чтобы так радоваться. И все благодаря вам.

– Нет… я же не говорила… никогда, что Филипп Лионне… в-л-л-любился в меня.

Она вдруг начала задыхаться от одной лишь попытки нормально произнести эти слова.

«Филипп Лионне любит меня? Любит меня?»

– Я же сам видел его. Ну и еще поболтал с его персоналом. – Кристоф сделал своеобразный реверанс, с изысканной насмешливостью склонившись перед ее скромностью. – Все знают, что он помешался на вас. Да и сами обожают ваш горячий шоколад. Потрясающая история. И мне предстоит первым поведать о ней миру! Вы еще не видели сегодняшнюю почту моего блога?

– Не-ет.

Магали согласилась на сотрудничество с Кристофом только ради того, чтобы «Волшебная избушка» могла получить некоторую известность в среде наиболее популярных кулинарных блогеров Парижа. И ей следовало бы обрадоваться, узнав, что он уже начал рекламировать их. Но, учитывая такой поворот разговора, она с легкой нерешительностью выразила желание посмотреть, какие сообщения поступили на его блог.

– Взгляните! – восторженно призвал ее Кристоф, включив лэптоп. – Как вам такой снимочек?

Магали прочла подпись. «Филипп Лионне любит…» Она прищурилась, вдруг почувствовав такое головокружение, что ее кастрюлька с шоколадом на этом снимке показалась ей бездной, угрожающей поглотить ее.

Кристоф перешел к следующему кадру.

И она сжалась, словно увиденное больно ее ударило.

На снимке Филипп склонился к ней, над их головами висит лунный серпик, а расстояние между их губами весьма условно… И их лица отражают сильные… и на редкость откровенные желания. Сама она выглядит так, словно готова умереть за него. Умереть ради того, чтобы он приблизился к ней вплотную и поцеловал ее.

– Я уже получил полторы сотни комментариев! – ликующе возвестил Кристоф. – И вот еще одно только что поступило: «Проклятие, я ненавижу ее! Мне самой хотелось бы очаровать такого милашку». Только не воспринимайте всерьез подобные проклятия – человек, попавший на страницы популярных блогов, должен научиться воспринимать подобные отклики хладнокровно, с олимпийским спокойствием. И таких откликов будет множество. А завтра у ваших дверей выстроится очередь.

Верно, но какой ценой? Ей вовсе не хотелось открывать всему миру свои чувства. Боже милостивый, ведь и Филипп мог уже тоже увидеть это фото!

* * *

По пути домой Магали хотелось спрятать лицо под маской. Она мысленно успокаивала себя, повторяя, что население центра Парижа – всего два миллиона, а с учетом большого периметра – ну… все одиннадцать, однако число проклятий посетителей блога Кристофа не сделает ее всемирно печально известной, но тем не менее она продолжала чувствовать себя отвратительно, рискованно выставленной напоказ перед всем миром. Ей вдруг захотелось поставить тот самый замо́к на свою дверь, о котором говорил ей Филипп.

Что она наделала, стараясь превзойти популярностью Лионне? Ей не нужны никакие очереди. Она любила их неприметное и необычное заведение, известное только тем, кто стремился найти в жизни что-то редкостное.

С радостным облегчением она вернулась на остров, с удовольствием окунувшись в его трехвековую невозмутимую сдержанность. Но когда Тьерри приветливо помахал ей, спросив, как ей понравились розы, Магали смущенно вспыхнула, а ее сердце – казалось, более неподвластное ей – начало колотиться с удвоенной силой. Неужели Филипп послал ей цветы?

Идя по улице, она украдкой скользнула взглядом по его витринам, но почти ничего не увидела из-за очереди мужчин, желавших купить для своих дам подарок ко Дню святого Валентина именно здесь. Да уж, сегодня ему некогда даже злорадствовать по поводу своей неслыханной популярности и отсутствия таковой у ведьмочек из «Волшебной избушки»…

Она коснулась пальцем груди. Подаренная Филиппом подвеска осталась дома. Но сейчас Магали вдруг захотелось, чтобы в сокровенной близости под свитером оказалась согретая ее теплом филигранная цепочка с лунной богиней.

Кажется, никто не стремился попасть сегодня в «Избушку», несмотря на все сообщения знаменитого блога, и Магали вдруг почувствовала полную обессиленность. Может быть, ей и не хотелось, чтобы к ним, как к Филиппу, выстраивались очереди на целый квартал, но она страдала оттого, что ей не удалось заинтересовать людей больше, чем ему, даже выставив в блоге напоказ перед этим миром свои чувства.

Подойдя ближе к своей кондитерской, она вдруг заметила, что кафе закрыто. Вывеска, написанная загадочным наклонным почерком Женевьевы, сообщала: «Душа не согласна с Валентиновым днем. Закрыто в знак протеста».

Вздохнув, Магали вошла в дверь и оставила ее открытой, забрав с собой вывеску. Да, усилия по оживлению семейного бизнеса значительно осложнялись постоянными диверсионными происками ее тетушек!

На кухне она выразительно показала вывеску Эше.

– О, Жени просто захотелось немного передохнуть, – беспечно пояснила ей Эша. – Я уверена, теперь можно снять объявление, если очередь разошлась…

Магали вздохнула и бросила объявление в мусорное ведро.

– Ну а как дела с блогером? – вкрадчиво осведомилась тетушка Эша.

Нарядившаяся сегодня в теплый коричневый шальвар-камиз, расшитый золотой нитью, она что-то напевала, в третий раз доводя ко кипения цедру грейпфрута. Трижды, как учила она Магали, цедру надо довести до кипения, чтобы дочиста уничтожить горечь, и только потом готовить цукаты – лишь в этом случае они получаются вкусными, сладкими.

– Tu l’as aimй?[95] – тихо спросила Эша.

Магали подумала, что она спрашивает о Филиппе. И почувствовала, что краснеет.

– До всего мы не дошли, – смущенно пробормотала она.

Сказать по совести, порой разговоры с Женевьевой так дурно влияют на Эшу, что она начинает задавать поразительно нескромные вопросы!

Губы Эши, казалось, нервно дернулись. Вооруженная деревянной ложкой, она топила грейпфрутовую кожицу, следя за пузырьками воздуха в воде и не давая ей бурно кипеть.

– Проведя часа два с ним на кухне, ты не поняла, понравилось тебе или нет?

– Но это не кухня Филиппа! Он может пытаться руководить всем, чем пожелает, но эта кухня остается моей. То есть нашей.

Эша поджала губы, в глазах ее заплясали чертики. Пузырьки в воде забурлили сильнее, когда их перестали давить ложкой.

– И вряд ли мы провели тут два часа… – проворчала Магали.

К сожалению. За два часа они могли бы…

– Я имела в виду сегодняшний день, – произнесла Эша с такой кротостью, что стало очевидно, как старательно она пытается упрятать в себе отчаянное желание рассмеяться. – Так тебе понравился мастер пера Кристоф? Право, Магали… Меня, конечно, немного интересует, как складываются отношения между мужчинами и женщинами, но, надеюсь, ты не думаешь, что я способна попросить родную племянницу описать мне ее сексуальную жизнь.

У Магали перехватило дух. Проклятые французские местоимения! Им не хватает точности. Tu l’as aimй? Любой человек, поглощенный неудавшимся сексуальным свиданием, мог ошибочно понять, что речь идет именно о нем.

– Если, конечно, ты не начала флиртовать с Кристофом?..

– Нет! Tata![96]

– Ладно, ты сделала выбор, окружив себя неприступными стенами, – вздохнув, заметила Эша. – Либо ты не можешь выбрать ни одного, либо слишком много мечтаешь о сказочных принцах. Если же тебе хочется чего-то более реального, то надо приоткрыть свой мир для героя твоего романа. И поверь, этот герой сам готов открыться тебе!

Плечи Магали обмякли, ее охватило уныние. Только перед Эшей и Женевьевой она могла позволить себе не скрывать своих чувств.

– Легко сказать. Мы подобны ганашу; допустим, створки чьей-то души приоткрылись для ганаша, а потом надежные створки твоего героя исчезают, и остается лишь твоя… курьезно оголенная форма.

Она в отчаянии сжимала руки, вспоминая, сколько раз она так пребывала – в той самой оголенной душевной форме. В попытках создать изысканный шоколадный ганаш для чей-то души она сама давно остыла и затвердела в, казалось бы, идеальной форме, отринув пропавшие створки и вернувшись к собственной невозмутимой и живой цельности. К несчастью, ганаш ее души, видимо, вновь начал предательски таять, и она еще долго будет с грустью охлаждать его, пытаясь придать ему очередную цельную форму.

– Разве мы не открыли тебе возможности для создания твоего мира? – мягко напомнила ей тетушка Эша. – Мы с Женевьевой всегда стремились, чтобы у каждого из нас имелась своя отдушина, свое убежище!

– Конечно, открыли! – воскликнула Магали, охваченная не выразимой словами любовью, которая могла проявиться лишь в ее желании всегда жить с ними, став так необходимой им ученицей и их наследницей. Их потребности и желания идеально совпадали. Если бы только ей удалось спасти это чудесное маленькое кафе – их фантазию и вдохновение!

– Но, по моему разумению, правда и то, что душевный мир каждого из нас волен закрываться и открываться, как того захочется его обладателю, – мудро заметила Эша. – А уж если ты полюбила, любимого тебе придется допускать в свой мир каждый божий день.

Магали покачала головой в глубокой задумчивости. Что ж… Отношения Эши и Женевьевы подобны волшебной сказке, какая недоступна для мира земного… Вот уже без малого сорок лет они живут вместе душа в душу. Такого идеального союза, как у Эши с Женевьевой, Магали еще не встречала.

– Разве ты не думаешь, что достойна занять место в жизни других людей?

– Конечно! – Магали решительно стиснула зубы.

По какой-то причине от этого утверждения у нее защипало глаза. С детства она стремилась найти свое место в этом мире, и то, что всякий раз ее находки заканчивались неизбежными потерями, постоянно ранило ее сердце.

Она никак не могла справиться с предательским покалыванием в глазах.

– Ты же наша наследница, Магали. Согласно нашим завещаниям, это кафе и весь дом переходят к тебе. Разве ты забыла об этом?

Разумеется, она не забыла. И очень благодарна им за такую щедрость. Тетушки подарили ей ощущение долговечного родного дома. Дома в сердце Парижа, и он всегда будет принадлежать ей, если она не потеряет его. Однако она могла потерять его по самым разным причинам. К примеру, маленькое колдовское кафе могло потерять экономическую жизнеспособность.

– Неужели ты думаешь, что если покинешь нас, то исчезнешь и из наших сердец?

Ну естественно! Такова человеческая натура. Магали промолчала, не желая обижать тетушку столь суровой правдой жизни. Кроме того, ей не хотелось допускать даже мысли о таком исчезновении, поскольку она решительно не собиралась их покидать.

Эша пристально посмотрела на нее и вздохнула.

– Верно, конечно. Если друзья не могут рассчитывать на твою помощь в случае нужды, то местечко твое в их душах может уменьшиться. Так действует самозащита. Если ты покидаешь людей – даже не по своей вине, – то они в конце концов, пережив твой уход, находят кого-то другого. И правильно делают. Но теперь ты повзрослела и способна сама строить свои отношения с окружающими, обеспечивая желаемую для тебя их глубину и долговечность. Как же мне хочется, чтобы ты перестала недооценивать собственные прекрасные качества, позволив людям любить тебя! – Сказав это, Эша замолчала, в глазах ее затаилась грусть.

Магали хотела было ее обнять, но помешала гордость.

– По-моему, я скорее предпочла бы поговорить о моей сексуальной жизни.

– Неужели, Магали. Но мне не хотелось бы вмешиваться в столь интимную сферу.

Эша слила воду с грейпфрутовой цедры и вновь наполнила кастрюлю холодной водой до половины.

– Кстати, Филипп оставил кое-что для тебя.

Она отступила в сторону, и Магали увидела розовую коробочку – Эша загораживала ее до тех пор, пока не высказала все, что считала нужным.

Все тело Магали встрепенулось, объятое всепоглощающим желанием. И страхом. Каким может быть его сюрприз на сей раз? Перед чем ей придется устоять?

Она вынесла коробку на столик в зале и села на жесткий стул, желая обрести таким образом опору потверже. И только тогда медленно сняла крышку с коробки.

Из ее груди сам собой исторгся вздох, словно ее пронзили в самое сердце. Продолжая постанывать от восхищения, Магали вынуждена была признать, что перед ней самое изысканное творение Лионне. Изящные створки бледно-розовой ракушки прикрывали тайную сердцевину ганаша или какого-то сливочного крема, точнее трудно сказать. А трудность заключалась в малинках чудесного алого цвета, скрывавших какой-то внутренний сюрприз, пряча его от глаз. Композицию увенчивала одна ягодка, дополнявшая изящный розовый лепесток с крошечной каплей, напоминавшей росинку, хотя эта капля, видимо, родилась в сиропе. Яркая, безупречная алость ягод и лепестка розы контрастировала с бледно-розовой округлостью миндальной ракушки, такой блестящей и гладкой, что никакой глаз не смог бы различить ни единой сахарной песчинки в ее белковой основе.

На какой-то момент Магали представилось, будто кто-то в разгар зимы вырастил эту розу и принес в ее сумрачное, теплое жилище. Магали стало трудно дышать. Красота подарка ее потрясла. И ужасно захотелось попробовать его на вкус. Медленно, осторожно, с должным почтением позволить себе вкусить всю полноту каждого мгновения священной дегустации: ощутить на зубах хруст распадающейся на маленькие кусочки миндальной ракушки, почувствовать на языке кисло-сладкую сочность малины и маслянистую нежность крема…

Красота пирожного порождала самые разные образы. Образ розы. Образ сердца. Образ королевской короны, усыпанной алыми драгоценными самоцветами. Образ драгоценной шкатулки, привезенной третьим, младшим сыном из опасных странствий, чтобы завоевать сердце прекрасной возлюбленной.

Образ ловушки.

Если она вкусит ее, то навсегда потеряет свободу.

А свобода – ее единственная драгоценность.

Если она попробует, то он победит. Он поймет, что победил.

Он выставлял напоказ свое искусство. Он торжествовал над ней, беспечно отвергая ее шоколад.

Но пирожное выглядело невообразимо прекрасным.

Может быть, ей стоит позволить ему выиграть?

Может быть, стоит позволить ему превратить ее в новое существо?

Неужели для нее действительно важнее остаться независимой, чем попробовать вкусить такой красоты?

Продолжая сидеть за столом, она пожирала глазами чудесное кондитерское творение.

Прозвенел серебряный дверной колокольчик, и Магали встрепенулась, но вошла всего лишь мадам Фернан, модно одетая в наряд, ставший слишком большим для ее исхудавшей фигуры, а рядом с ней, натягивая поводок, оживленно прыгала игривая пуделиха. Магали проворно зашла за прилавок и, склонившись, достала пакет чая, приготовленного для нее Эшей.

Чтобы найти его, ей понадобилась какая-то секунда, но пока она, склонившись, искала заказ, услышала тихое испуганное восклицание мадам Фернан.

Она тут же выпрямилась, вынырнув из-под прилавка. Мадам Фернан пыталась совладать с собакой, чьи лапы уже лежали на столике. Магали бросилась к коробке и подхватила ее, слегка оттеснив псину. Однако, споткнувшись о ножки стула и поводок, она упала, но удержала розовое сердечко над самым полом. Правда, одна малинка выпала и покатилась по паркету. Собака ловко слизнула ее и попыталась совершить наскок на пирожное в руках Магали.

Та сердито вскрикнула.

Пуделиха опасливо замерла.

– О, мне так жаль! – Мадам Фернан с вялой безуспешностью пыталась натянуть поводок. – Она бросилась к столу, а я не успела остановить ее. Простите меня, ради бога, ma petite[97]. Неужели это от Лионне?.. Все-таки он делает необычайные пирожные! Просто необычайные! Редкостные! Вы согласны? Вот прежние Лионне… Ох… Ах… – Мадам Фернан балансировала у столика, принимая рискованные наклоны и выделывая замысловатые па.

Магали, дрожа от возмущения и не желая вступать в дискуссию о кулинарной – и только ли кулинарной?.. – непревзойденности Лионне, поднялась на ноги. Неужели эта всеядная глупая пуделиха стрескала малинку с исключительного по красоте пирожного? Ее дивную, замечательную малинку? С восхитительного пирожного!

«Ты уже прикоснулась к нему! Попробуй его сейчас же, пока оно не досталось кому-то другому! Разве нельзя получить удовольствие, просто выяснив, каков этот десерт на вкус?»

Но тайно, без свидетелей. Она не смела попробовать подарок перед чужими людьми. Аккуратно закрыв крышку над миндальным чудом, она положила коробку повыше, на выставочную витрину, где до нее не доберется ни одна – чья бы она ни была – собака. Мадам Фернан продолжала извиняться своим тонким, слабеньким голоском, пока Магали любезно держала для нее дверь.

Собака тут же рванулась на улицу, отчего мадам Фернан угрожающе пошатнулась. Магали успела подхватить старушку, но собака, сорвавшись с поводка, унеслась прочь.

– О боже! – воскликнула мадам Фернан. – Я просто не знаю, как мне с ней справиться!

Магали поддержала женщину и убедилась, что та твердо стоит на ногах.

– Сисси! Сисси! – тщетно взывала мадам Фернан.

Взяв курс на островной мыс, пуделиха перебежала улицу и устремилась в парк.

– Я попробую поймать ее! – рванула следом за ней Магали.

Собачонку она обнаружила в конце острова, уже на нижней набережной.

Но там Магали ждал новый удар. При виде поразившей ее сцены она зарделась от возмущения и унижения. Пуделиха, как оказалось, неслась сюда с определенной целью. И сейчас поджарая немецкая овчарка, кобель, восторженно крыла ее, а пуделиха пыхтела, застыв в блаженной позе.

А ведь съела-то всего одну малинку.

Глава 23

Магали воинственно прошествовала по кухне и остановилась рядом с ее хозяином. Филипп, застигнутый врасплох, оторвался от процесса обучения, в котором поправлял огрехи стажера, трудившегося над украшением сладкого подобия Тадж-Махала, и глаза его вспыхнули. Ярким, лучистым огнем. Жаждущие и в высшей степени торжествующие.

Вероятно, он подумал, что она готова наброситься на него, обхватить ногами его бока и на глазах у всех припасть к его губам с поцелуем.

– Там… эти собаки… – задыхаясь, выдавила она. – Пуделиха съела… тот ваш подарочек, она… она… всего… Что вы, собственно, себе позволяете?! Вы непристойный мерзавец!

– Вы скормили мое Coeur[98] какой-то собаке? Я правильно вас понимаю? – Голос Филиппа постепенно повышался, и последнее слово, обретя мощь львиного рыка, раскидало по трем столам хрупкий затейливый карамельный замок, макаруны и лепестки роз. Его подмастерье непроизвольно дернулся, и начинка из пекарского мешка в его руках выплеснулась уродливой блямбой.

Подскочив к Магали, Филипп схватил ее за плечо, слишком крепко и слишком болезненно. Еще никогда в жизни он не позволял себе такого обращения с женщинами, и когда она уже замахнулась, собираясь влепить ему пощечину, он тряхнул головой, приходя в себя, и ослабил хватку. Но Магали не ударила его. О чем он даже пожалел. А если бы она в тот момент победила, ему было бы на все наплевать, поскольку ей удалось спровоцировать его на физическое проявление гнева.

– Давайте обсудим это в приватной обстановке, – процедил он, не разжимая зубов.

В лаборатории у него сложилась репутация невзрывного человека, способного взорваться разве что смехом. Или ограничивающегося – в случае нерадивого ученика – чередой категорических: «Нет, нет, нет, нет, не так!» – если ученик вновь проявлял небрежность.

Он втолкнул ее в свой маленький кабинет. Она не сопротивлялась. На лице ее заиграла дикая усмешка, словно он предложил ей сразиться с хищником в его клетке.

– О чем вы думали, пока делали это пирожное? – Она развернулась к нему, когда он захлопнул за ней дверь, и ее плечо оказалось под его рукой.

Филипп с трудом перевел дух и продолжал стоять перед ней, упираясь рукой в дверь. Раз она не противится тому, что он мрачно нависает над ней, приперев к стене, то он, конечно же, черт побери, и сам не против столь подавляющего господства. Она оказалась до жути опасной. В любой момент сейчас она могла наброситься на него. Ну и пожалуйста.

– Вы представляли, как я приползу к вам на коленях, умоляя о ваших ласках и истекая слюной в слепой жажде ваших коварных десертов?

Его кулак сжался на двери за ее спиной. Когда он заговорил, голос его мучительно срывался, словно она содрала кожу со всего его тела.

– Я представлял, – он взмахнул другой рукой и тоже уперся ею в дверь, но по другую сторону от ее головы, – как тончайшая пудра рассыпается по вашим обнаженным плечам. Я сделал миндальную ракушку такой нежной, такой совершенной и шелковистой, как ваша нежная кожа, которую я гладил минувшим вечером.

Ее лицо, зажатое между его рук, вспыхнуло краской смущения.

– Я представлял, что изгибы вашего тела подобны лепесткам розы. – Зрачки его глаз еще больше расширились, а голос стал еще более хриплым. – Мне не удалось лишь добиться достаточной насыщенности цвета.

Ей захотелось прижать ладони к щекам, и ее руки сами собой начали подниматься. Но она подавила это желание. Вероятно, все в ней пыталось победить охватившее ее смущение. Однако она проиграла.

– Я представлял, как слегка касаюсь зубами малинки в сердцевине той розовой шелковистости, не в силах потревожить ее даже вздохом…

Ее соски заострились; он это заметил. Так она понимает, о чем он говорит! И внимает ему с удовольствием.

– Я представлял, что касаюсь ее языком. По-прежнему лишь ощущая тонкую оболочку. С трепетной осторожностью, чтобы не прорвать ту тончайшую пленочку, чтобы не пролить кисло-сладкий свежайший сок. И я представлял, как вбираю его губами, смакуя на языке ягодную свежесть…

Голова Магали запрокинулась, затылок уперся в дверь, губы приоткрылись.

Ее гнев, казалось, улетучился, растаял бесследно. Он и так изначально имел слабое оправдание. А вот его гнев продолжал нарастать.

– А лепесток розы я добавил потому, что не смог сотворить из сахара ничего подобного нежности вашей кожи.

Ее распахнутые глаза излучали откровенную жажду. Он надеялся, что жажда его прикосновений охватила каждую клеточку ее тела – так же, как он жаждал ее. Он надеялся, что она изголодалась по его ласкам.

– А что таилось внутри… – его лицо оказалось так близко, что их губы почти соприкасались, – вы никогда не узнаете, потому что скормили мое сердце putain de chien[99].

Он отшатнулся от нее и молча вышел.

Глава 24

Магали замкнулась в кремовой белизне своей надмирной обители, парившей над островом. Батарея жарила напропалую, но ни капельки не согревала ее. Прогноз обещал снегопад.

За окном вечернее небо темнело – как и Париж, подпитывающийся отблесками городских фонарей, чьи лучи тускло отражались от угрожающих, набухших снегом туч. Пойдет снег или не пойдет?

Поплотнее завернувшись в махровый банный халат и поджав пальцы в пушистых носках, покрытых стеганым ватным одеялом, Магали взирала на лежащее у нее на коленях миндальное чудо, лишившееся одной ягодки.

Она перевернула крышку, снова закрыв коробку, и так долго разглядывала запечатленное на ней фирменное имя «Лионне», что логотип стал в ее ощущении почти что живым, заполнив в ней какую-то тайную глубину. Казалось, он заполнил собой всю ее душу.

Открыв коробку опять, Магали взглянула на произведение чувственного искусства. Потерянная малинка воспринималась как богохульство, как обвинение ее в трусости. Если бы она не раздумывала так долго…

Капля сиропа по-прежнему первозданно – упавшей слезинкой – поблескивала на лепестке розы.

Она коснулась пальцами донышка лакомства, ощутив гладкость миндальных створок. «Я сделал миндальную ракушку нежной… как ваша нежная кожа, которую я гладил…» Она поднесла ракушку ко рту. Приоткрытые створки взывали к ней: коснись нас губами! Откуси хоть немного, микроскопически малый кусочек!

Перед ее мысленным взором возникло лицо Филиппа. «Вы отдали мое сердце какой-то собаке?»

Разумеется, это была лишь игра слов. Должно быть, он просто назвал свое новое творение по-французски: «Coeur» – что означало «Сердце», – в том же духе, как называл он другие свои десерты – «Dйsir» или «Envie»[100].

Пирожное выглядело невероятно прекрасным. Неужели такое можно сделать руками? И не просто сделать, а – для нее?

Она опустила пирожное обратно в коробку и, рывком поднявшись с кровати, начала одеваться, натянула еще один свитер, а стильным сапожкам на каблуках предпочла теплые непромокаемые сапоги, поскольку… ну, на улице холодно, и вообще обещали снегопад. И вдруг ее охватило… смирение. Она закуталась в самую толстую куртку, испытывая особую нужду в ее мягкой комфортной подкладке перед этой рискованной вечерней прогулкой, и вышла на улицу.

Свет в кондитерской Лионне уже не горел. Грегори как раз запирал двери.

Магали остановилась рядом, засунув руки в карманы. На одном из ее запястий покачивался пластиковый пакет с рекламой обувного магазина.

Отойдя от двери, Грегори увидел ее. Он помедлил, явно удивленный, и направился к ней.

– Филипп ушел домой.

Ох. Магали поглубже зарылась руками в карманы, елозя по их дну костяшками сжатых в кулаки пальцев.

– А где… – Ее голос сорвался. Она откашлялась. – А где это?

Дом с названным ей адресом находился в квартале Марэ. Не слишком далеко. Дойти можно меньше чем за десять минут. Но придется перейти по мосту за реку, покинуть остров.

Она вновь зарылась руками в карманы, когда Грегори пожелал ей «bon soir», так печально улыбнувшись, словно сказал «adieu»[101] – прощаясь с ней навеки. Улица затихла в вечернем покое. По вечерам на острове обычно становилось очень тихо. В квартале Марэ шуму наверняка будет больше. Гораздо больше. День святого Валентина выпал на пятничный вечер, и влюбленные парочки заполнят рестораны и бары или будут шататься по холодным улицам, согревая друг друга в пылких объятиях.

Пока она еще медлила, стоя посередине своей молчаливой улицы. Холод вгрызался в нее, напоминая о дразнящем посуле снегопада.

Подавив сомнения, Магали вздернула подбородок и отправилась в путь.

Смеющиеся парочки проходили мимо нее в романтическом настроении, заражая таким же настроением и ее, но она продолжала медлить, поглядывая на выстроенное в семнадцатом веке здание, где сейчас жил Филипп, и впервые не испытывала потребности собраться с силами и не падать духом. Впервые вид незнакомых прохожих воспринимался ею… спокойно. Все они казались ей очаровательными, и захотелось стать одной из них, влиться в этот людской поток и прогуливаться с кем-то под ручку. Не просто с кем-то, а с одним вполне конкретным человеком.

Глубоко вздохнув, она нажала кнопку домофона с номером квартиры «ЗВ» и, услышав в ответ отрывистое «Oui?[102]», вдруг почувствовала, что не может произнести ни звука. Она судорожно закашлялась.

– C’est… – Магали помедлила, давясь и всеми силами стараясь убрать из голоса хрипоту. – C’est Magalie[103].

В ответ – бурный задушенный вздох. Дальше – щелчок дверного замка. Она толкнула дверь и вошла в фойе.

Филипп встретил ее на площадке первого этажа, сбежав вниз по лестнице в одной футболке и джинсах. Без обуви. Босиком.

Увидев ее, он замер на месте.

– Магали.

Они молча ели друг друга глазами.

Какая-то дверь неподалеку от них открылась, и вышедшая из квартиры парочка вежливо кивнула Филиппу и – за компанию – Магали, не обойдя благоразумно-сдержанным взглядом босые ноги соседа. Судя по одежде, парочка собралась провести вечер в городе. Ах да, вечер-то в Париже только еще начинается!..

Филипп не вспомнил бы, кивнул ли он соседям в ответ. Сосредотачиваясь на чем-то, он обычно больше ничего и никого не замечал, а сейчас все его мысли сосредоточились на ней.

– Пойдем, – сказал он и протянул ей руку.

Ей показалось, что он сейчас потащит ее за собой вверх по лестнице, но ничуть не бывало.

Ее губы дрогнули, сложившись в кривоватую понимающую усмешку. Он же получил королевское воспитание! И в его сознании давно укоренились правила этикета, предписывающие подниматься по лестнице вслед за дамой, а спускаться – опережая ее на шаг. На случай, если она вдруг оступится или споткнется.

Он протянул к ней руку, коснувшись пакета, который болтался у нее на запястье. Он предлагает ей отдать ему пакет? Магали молча покачала головой и, ощущая спиной его близость, продолжила подниматься по ступенькам.

Прямо с порога его квартиры открывался вид на просторное жилое пространство с паркетным полом, ограниченное лишь большими окнами, сквозь которые проникал свет разноцветных огней оживленной уличной жизни, проходившей несколькими этажами ниже. Опущенные шторы и жалюзи за окнами такого же старинного здания на противоположной стороне улицы подсвечивались внутренним сиянием электрических ламп. Раздвинутые шторы на окнах в квартире Филиппа вызвали у нее чувство необычайной беззащитности. Однако светильники в его гостиной не горели, поэтому снаружи никто не мог ее увидеть. И комната слабо освещалась лишь благодаря уличным огням.

Медля начать разговор, Магали отошла к окну. Звук шагов по паркету приглушал толстый ковер в середине комнаты. «Я пришла с миром» – казалось, шептали ему ее отсутствующие каблуки.

– Хочешь, я задерну шторы? – Голос Филиппа прозвучал прямо у нее над ухом.

Она не вздрогнула. Хотя босые ноги ступали почти беззвучно, она ощущала его незримое присутствие за спиной. Точно так же, безусловно, зебра нутром чует крадущегося за ней льва. Образ зебры продолжал раздражать ее, выводя из себя.

– Никто нас не увидит, если мы не станем включать свет.

Любому рискнувшему выйти из дома оживленная уличная жизнь обещала веселье. И одно только созерцание праздничной улицы уже придавало вечеру волнующе-приятную атмосферу. Сегодня Магали рискнула покинуть свое уютное гнездышко, где начала чувствовать себя удручающе одиноко.

Обстановка его квартиры производила впечатление утонченной добротности, безупречный современный дизайн в приглушенных тонах. Толстый ковер, по которому она уже прошлась, к примеру, радовал взгляд насыщенным серебристым цветом. Спокойная палитра удивила ее, учитывая то, какие яркие драгоценные оттенки и броские формы он обычно использовал в своих кулинарных изделиях. Неужели в уединении ему тоже хочется чего-то более спокойного? Или такая приглушенная сдержанность служит превосходным фоном для его потрясающих ярких творений?

Она повернулась, обнаружив, что он внимательно смотрит на нее с расстояния вытянутой руки. Филипп не отступил в сторону, предоставляя ей бо́льшую свободу действий. Хотя и не приблизился, пытаясь отгородить ее от всего окружающего мира, как поступал раньше. Он ждал. На его шее отчетливо пульсировала жилка.

– Могу я помочь тебе снять куртку? – спросил он, и она стрельнула в него взглядом.

Если бы она сразу сбросила куртку, то показала бы, что собирается здесь задержаться. А раз он предложил помочь ей раздеться, значит, сам приглашал остаться.

– Да, – сказала она. И услышала его тихий вздох.

Принимая ее куртку, он даже не прикоснулся к ней самой. Она чувствовала спиной его сдержанную близость. Такая обходительность и ловкость в снятии уличной одежды приобретается благодаря образованию в элитных учебных заведениях Шестнадцатого округа.

Она оставила пакет на его обеденном столике в кухонном отсеке этой просторной студии, искусно отделенной мебельной стенкой от пространства «гостиной». Неделю назад ей попалась статейка, написанная его сестрой об интерьерном стиле его кондитерских; должно быть, она занималась и интерьером квартиры брата, хотя уже совершенно в другом ключе. Здесь изысканная многовековая старина с безупречным вкусом сочеталась с современными веяниями.

Из пакета Магали достала фирменную коробку Лионне и, открыв крышку, поставила ее на середину стола, чтобы он увидел то самое сердечно-розовое миндальное пирожное.

Он молча стоял у нее за спиной. Но она ощущала напряженность его сосредоточенности. Напряженность ожидания дальнейших событий.

– Та пуделиха украла только одну малинку, – проговорила она и нервно откашлялась. – Остальное мне удалось спасти от нее.

Очередная пауза взрывоопасной тишины.

– А могу я спросить, с чего это ты вдруг так разъярилась? Если, конечно, не брать во внимание того факта, что это пирожное – моих рук дело. – Он подавил ироничный смешок.

Ее лицо густо покраснело. Она сжала зубы. Избежать объяснения невозможно.

– Ну, потому что… она съела всего лишь ягодку, одну-единственную малинку… а потом со всех ног понеслась… ты знаешь ту немецкую овчарку, что бродит по набережным? Это овчарка Жерара.

Он издал полузадушенный звук. Она обдала его пылающим взглядом.

– Та… э-э… тот необузданный кобель немецкой овчарки? – Он откровенно лыбился, хотя его голос дрожал от попыток сохранить невозмутимую интонацию.

Ее лицо приобрело вызывающее выражение.

Внезапно безудержный смех согнул его пополам.

– Извини, не смог удержаться, – выдавил он между взрывами хохота. – Я просто… да, теперь понимаю… о, должно быть, это могло довести тебя до безумного подозрения, – произнес он с нескрываемым наслаждением, следя за ее лицом.

Глаза ее сверкали огнем возмущения, она вдруг представила, как он воспламеняется от одного ее взгляда. Ах, если бы такое было возможно!

– И во всем виновата одна-единственная малинка с пирожного?! С моего пирожного?… – ликующе простонал он.

Настроение Магали резко изменилось, кулаки ее напряженно сжались. Исцарапанные пальцы пытались предупредить ее, что им будет больно, если она ударит Его Высочество в челюсть, тем не менее ей стоило большого труда сдержаться.

– Так ты полагаешь, что я – сучка в период течки?

Смех его резко оборвался, и он потрясенно взглянул на нее.

– Bon Dieu[104], Магали, конечно, нет.

Его потрясение выглядело совершенно искренним, и ярость в ней начала ослабевать.

Губы Филиппа дрожали. Смех прорывался через них, подобно пару из-под крышки кастрюли. И внезапно крышку сорвало, он вновь разразился хохотом.

– Пардон, пардон, – покаянно простонал он, – я просто… воочию представил себе ту картину… что могла привести тебя в дикую ярость.

Ну, это уж слишком… Неужели его приводит в восторг мысль, что он возбудил в ней такую злость?

Она вытащила следующий предмет из пакета и со стуком бросила его на стол.

Смех Филиппа угас, точно она выключила горелку.

Возле открытой коробки теперь лежал зиповский пакетик с шоколадными медальонами. Именно столько, сколько могло ей понадобиться для приготовления пары чашек горячего шоколада. В том же пакетике лежали специи: палочка корицы, мускатный орех и стручок ванили. Она вытащила стеклянную бутылку молока и со стуком поставила ее на стол.

Стена молчания между ними крепла и крепла – до тех пор, пока они начали слышать лишь радостный смех проходивших под окнами парочек.

– Trиs bien[105], – нарушил молчание Лионне. – Глоток за кусок. Действуй, Магали. Делай все, что тебе будет угодно!

Глава 25

Пока она наливала в ковшик молоко и сливки, Филипп достал маленький контейнер с малиной из холодильника, позволив Магали увидеть его почти не обремененные запасами недра, если не считать фруктов и йогурта. Он откусил половинку одной ягоды, и у Магали сразу потекли слюнки при мысли о сладкой свежести, разлившейся по его языку. Удовлетворенный вкусом, он выбрал самую крупную и яркую малинину из плоской корзинки и положил ее точно в центр миндального пирожного. Он не задумался ни на секунду, действуя со снайперской точностью, словно сфокусированный лазерный луч, и результат… вновь получился ошеломляющий.

Она с трудом оторвала взгляд. Ей отчаянно захотелось немедленно попробовать это пирожное прямо из его рук.

Бросив в сливочно-молочную жидкость палочку корицы и стручок ванили и добавив туда порошок быстро потертого на терке мускатного ореха, Магали включила плиту, а Филипп, упершись ладонью в столешницу, занял наблюдательную позицию буквально в шаге от нее. Склонив голову набок, он прижался виском к дверце шкафа и следил за ее действиями странными сонными и одновременно крайне сосредоточенными глазами.

– Мне кажется, что я впервые сейчас познал суть эротики.

Она вспыхнула и неловко схватилась за ложку. А он просто следил за ней затуманенными, располагающими к лени глазами, хотя в глубине их таилась кипучая живость.

– Или мне помогли ее познать, – уточнил он.

Она хотела сказать, что некоторые принимают желаемое за действительное, но, встретившись с ним взглядом, поняла, что он вовсе не воспринимает возможное развитие этого вечера как нечто само собой разумеющееся. Все в нем – каждая мышца, каждый нерв, каждая клеточка ума и безотчетная интуиция – сконцентрировалось на стремлении добиться желанной цели.

– Нечто подобное могло бы произойти, если бы, привязав свои руки шелковыми галстуками к кровати, я позволил бы тебе меня разглядывать, – прошептал он.

Огонь возбуждения вспыхнул в ней, наполнив ее груди таким безумным желанием, что в поисках выхода оно устремилось вниз, пронзив все ее тело пламенной стрелой.

– Преимущество, однако, в том, что мои руки пока свободны. – Его тихий мягкий голос, словно пуховка, ласкал ее тело.

Она попыталась сосредоточить все внимание на палочке корицы, беспомощно плавающей в молочном озерце, которое она доводила до кипения.

Теплый коричный дух поднялся к ее лицу.

Филипп встал за ее спиной, переместившись с той же непринужденной уверенностью, с какой она обычно помешивала шоколадный напиток в ковшике. Ладонь одной его руки покоилась на столе, ограничивая Магали с одной стороны, а другой рукой он уперся в холодную половину варочной панели. Фактически он совсем не касался ее, но стоял так близко, в такой точно выбранной позиции, что при малейшем движении она сама могла коснуться его.

Исходящее от него возбуждение, с легкостью преодолевая минимальную воздушную прослойку, пронизывало все ее тело, невольно заставляя Магали подрагивать. Такая дрожь обычно пробирает тело в теплом доме после возвращения с мороза. И от этой дрожи ее кардиган соприкоснулся с его футболкой.

– Ты позволишь мне помочь тебе снять кофту? – проворковал он, и каждое его слово легким дыханием скользило по ее волосам. – У нее слишком пышные рукава.

Он пощупал складки объемной пряжи, скрывающей ее запястье.

– Ты же понимаешь, что не сможешь нормально готовить в таком наряде.

Нерешительно помедлив, она согласно склонила голову, чувствуя на шее его теплое дыхание. Поглощенная ощущением его близости, она лишь стремилась избегать живого соприкосновения. Полностью сосредоточившись на этом стремлении, Магали отложила деревянную ложку и, подняв руки, отвела их назад, предоставляя ему возможность стащить с нее кофту.

И он мог бы стащить ее через голову. Но не хотел. Заключив Магали в кольцо рук, он дотянулся до пуговиц. Ловко, надо сказать, дотянулся. С крайней осторожностью оттягивая полы кардигана, он расстегивал их по очереди, каждую: над бюстом, под бюстом, чуть выше пупка – отчего ее живот втянулся, и она так бурно вдохнула корично-мускатно-ванильный запах, что он до отказа заполнил ее легкие – и так он расстегнул самую последнюю пуговицу, как раз над кудрявым холмиком, скрытым под ее брюками.

Заглатывая насыщенный ароматами воздух, она низко нагнула голову.

Филипп, однако, не стал целовать открывшийся ему соблазнительный изгиб ее шеи.

Легчайшим скольжением, без всякой спешки, кофта постепенно спускалась с ее плеч. Он прекрасно знал, как долго надо настаивать сливки, чтобы они должным образом пропитались букетом специй.

Тихо вздохнув, он овеял ее шею теплым дуновением. Этот легкий ветерок породил в ней трепетную дрожь.

– Магали. Туника?

Кардиган спустился наполовину, и она отвела руки за спину. Его рука поднялась к ее плечам, слегка поглаживая шелк одежды.

– Ты специально выбрала такой наряд, – хрипловато прошептал он, но без малейшего оттенка неодобрения, напротив, с явным чувственным удовольствием в голосе. – Не слишком практичная одежда для кулинарной затеи. Если бы я не снял с тебя кофту, то как бы ты справилась, Магали? Негодовала бы на болтающиеся рукава, но… радовалась бы тому, что, избавившись от кофты, будешь чувствовать легчайшее прикосновение моих рук?

Его дыхание продолжало щекотать ее шею. Все волоски на ней тот ветерок уже поднял ему навстречу.

Скользящие, порхающие пальцы Филиппа вновь легко пробежали по ее спине, поднимаясь к плечам. Она невольно прогнулась.

Внезапно у него вырвался хрипловатый смущенный смех.

– Безусловно, тебя не тревожило то, что прикосновения могут быть только легкими?

Отчасти не тревожило. Она вряд ли смогла бы выразить в словах всю сложность своих тревог и желаний.

Освободив наконец ее руки из рукавов кардигана, Филипп отбросил его в сторону. Правой ладонью он повелительно накрыл ее сжимавшую ложку руку, словно желая наставить ученицу на путь истинный.

– Не дай моему шоколаду сгореть, Магали.

Естественно, она не позволит ему сг…

– Долго ли мы будем насыщать напиток специями?

– Пятнадцать минут, – срывающимся шепотом отвечала она.

Почему она позволила ему захватить все бразды правления?

Он издал тихий ликующий смешок.

– Может быть, лучше включить таймер.

И его губы прижались к ее затылку.

У нее вырвался тихий стон такого пылкого удовольствия, что его левая рука мгновенно сомкнулась на ее запястье и сжалась так сильно, словно сам он отчаянно пытался сдержаться, опасаясь полной утраты контроля над собой.

– Пардон, – извинился он, выпуская руку Магали, прежде чем она успела воспротивиться болезненному сжатию, и опять заключил ее в кольцо своих рук, ухватившись ими за ручку дверцы духовки.

Ее ложка дрожала в настое, создавая штормовое волнение и раскачивая корицу и ваниль в волнах белого моря, пока его легкие поцелуи своим путем спускались по ее спине. Он не позволял себе никакой иной интимной близости. Лишь его губы, дюйм за дюймом, припечатывали тонкий шелк к ее телу, и вот уже, опустившись на колени, он коснулся изгиба ее талии, чуть выше пояса приспущенных на бедра брюк.

Магали склонилась над своим настоем, не в силах удержаться от тихих постанываний. Он громко рассмеялся, и торжество его смеха пробудило в ней гордость, правда, смягченную нотками ликующей радости.

Но через мгновение Филипп резко поднялся, так что оба испытали при этом волнение.

– Ну как, уже готово? – Он выжидательно усмехнулся.

– Я… я не думаю, что прошло пятнадцать минут, – наобум откликнулась Магали.

Ей показалось, что она провела в раю целую вечность, но едва он отстранился, как все ее существо взмолилось о новых райских поцелуях.

Усмешка Филиппа стала более хищной и страстной, но голубые глаза сияли удовольствием, порожденным одним ее молчаливо выраженным желанием.

– Ну, если я что-то и знаю, так это то, что никогда нельзя укорачивать подготовительный этап, – признался он и отобрал у нее ложку, мягко просунув указательный палец под ее сжимавшие ручку пальцы. Разогнув податливые пальчики, Филипп поднял ее руку и, припав к соблазнительно обнаженному запястью, провел щекой со слегка отросшей щетиной по нежной, чувствительной коже, закончив тем, что уткнулся скулой в локтевую ямку.

И заурчал с хрипловатым восторгом, услышав прерывистое дыхание Магали.

– Твои запястья, по-моему, прикованы наручниками к столбикам кровати? – Вопрос ее прозвучал сухо и бесстрастно. – Или они уже освободились?

Она ужасно гордилась тем, что ей удалось выдержать такой сухой тон. Похоже, она тоже понемногу учится сдержанности.

У него вновь вырвался тихий и счастливый смех, поднявшийся из сокровенных и опасных глубин его существа.

– Тебе кажется, Магали, что я слишком неуязвим для тебя? Не готов подчиниться любому твоему желанию?

Она повернулась боком, и впервые у нее хватило духу прямо взглянуть ему в лицо долгим испытующим взглядом. И он открыто встретил его. Миниатюрность и хрупкость Магали ставила ее в гораздо более уязвимое и беззащитное положение. И однако, выдерживая ее пристальный взгляд, Филипп выглядел почти таким же уязвимым, как если бы по собственной воле дал связать себя и лежал обнаженным в ее постели, а она размышляла, стоит ли развязывать его.

Волна возбуждения захлестнула ее. То самое возбуждение, что лишало ее самообладания. Извечная проблема. Он лишил ее самообладания. А оно было ее единственной ценностью.

Она быстро отвернулась к своему настою, точно искусный фехтовальщик, уклонившийся от разящего клинка. Выловив ложкой из молока корицу и ваниль, она сбросила их на стоявшую на столе тарелочку. О чем она думала, решившись прийти сюда? Сидела себе спокойно в своей кремовой башне, созерцая его «сердце», и вдруг какой-то дурацкий внутренний голос воскликнул: «Да-да, ты готова к этому. Ты готова открыться, отказавшись от своей свободы».

Филипп провел легкой щетиной щеки по ее шее.

О господи. Она не могла даже представить, что ее прекрасные легкомысленные накладные локоны способны сделать ее такой уязвимой. И даже не представляла, как ей может понравиться собственная уязвимость. Как ей захочется просто склониться над этой стеклянной варочной панелью и умолять его делать с ней все, что ему угодно. Горячая плита, однако, удерживала ее в вертикальном положении. Дрожащими руками она зачерпнула пригоршню шоколадных медальонов и бросила их в ковшик.

Молоко расплескалось – таким резким оказался бросок. Его щека еще прижималась к ее шее, медленно кружа по ней, как сонный и сладострастный кот, и искры от этого кружения воспламеняли каждую клеточку ее тела, но вот он взмахнул руками и ловко стер ладонями все обжигающие ее капли.

Готовя горячий шоколад, она частенько обжигалась молочными каплями. И никогда прежде никто не избавлял ее от них.

Магали завладела его рукой, и когда их пальцы сплелись, поднесла ее к своим губам. Быстрыми поцелуями она пробежала по костяшкам его пальцев и, продлевая ощущение близости, прижалась к ним губами. Она больше не могла противиться обуревавшему ее страстному желанию.

Он словно оцепенел за ее спиной. Щека на ее шее прекратила кружение.

Когда же она отпустила его руку, чтобы помешать шоколад, он повернул голову и поцеловал ее шею мягким касанием губ, без всяких колючек. Его пальцы медленно выскользнули из ее руки и спокойными блуждающими движениями прошлись по ее нежной коже, мозолистая ладонь с тихим шорохом пробежалась по шелку и успокоились на обнаженном участке плеча.

Добавив в напиток целую ложку горьковато-сладкого какао «Вальроны», более темного, чем ее обычный шоколад, она взбила смесь до гладкости.

Его странствующий большой палец добрался до уголка ее губ, видеть которые он не мог, стоя у нее за спиной. Это легкое прикосновение вызвало у нее желание уткнуться носом в его ласковую ладонь.

– Ты не улыбаешься, – прошептал он.

Нет. Испытываемые ею чувства временно лишили ее способности улыбаться.

– Мне нравится твоя улыбка. – Его палец пощекотал уголок ее рта, словно надеялся пробудить его к жизни. – Она вызывает во мне эротическую волну, скрывающую опасные рифы.

И одна такая волна медленно поднималась в ней из каких-то глубинных и исполненных тайной жизни недр ее живота. Но никогда прежде приготовление шоколада не вызывало у нее такой улыбки. С сосредоточенной неспешностью она промешала шоколад, сделав ложкой три завершающих круга.

– Чего ты желаешь мне, Магали?

Полнейшей и откровенной беспомощности, порожденной безудержной любовью к ней.

Она покачала головой, отказываясь отвечать.

– Так ты собираешься опоить меня таинственным зельем? – Его палец пару раз пробежал по той опасной усмешке от одного до другого уголка ее губ, потом скользнул вниз к подбородку и, проскользнув по шее, успокоился в ямке с еле намеченными стрелочками ключиц.

– У тебя есть кувшинчик для шоколада? – спросила она.

Естественно, благодаря чьей-то идее рождественского подарка для лучшего кондитера такой кувшинчик стоял в глубине верхней полки одного из его шкафов. Он протянул руку над ее головой, прижавшись к ее спине, и достал изящный сосуд.

Она перелила шоколад в кувшинчик, потом плавно опустила туда узкий moulinet[106] и, быстро и ловко прокручивая между ладонями цилиндрическую деревянную рукоятку, вспенила шоколадный напиток, придав ему исключительную блестящую бархатистость.

Он внимательно следил из-за ее спины за вращением рукоятки, и Магали вдруг почувствовала спиной его дрожь. Ее движения невольно замедлились – она осознала причину дрожи, взглянув на форму рукоятки. От вспышки смущения ее руки сбились с ритма. Ей не удалось добиться идеальной пены. Она слишком распалилась.

Смутно понимая, что она делает, она взяла чашку, и он, отстранившись, встал в паре шагов от нее, глядя, как она наливает ему шоколад – его судьбу. На мгновение тишина стала такой полной, что Магали услышала, как вытекает густой напиток, и тихий стук поставленного на стол кувшинчика.

Аромат шоколада заполнил квартиру. Как будто сам воздух здесь уже принадлежал ей.

Стараясь успокоиться, Магали пристально смотрела на темный напиток в белой чашке. Вокруг царил полумрак, рассеиваемый лишь практичным светильником над плитой да просачивающейся сквозь большие окна уличной иллюминацией.

Обняв ладонями чашку, ощутив ее приятное тепло, Магали протянула ее Филиппу.

Грудь его бурно вздымалась, взволнованная глубокими вздохами. Он посмотрел на чашку, потом на нее. Не поднимая рук, покорно кивнул.

– Tout coup vaille…[107] – пробормотал он, переходя на «вы», – из ваших рук.

Он оказался прав. Впервые она испытывала столь эротическое ощущение. Хотя опыт для сравнения у нее был небогат. Но она полагала также, что и в будущем ей не доведется участвовать в более эротичной трапезе.

Интересно, каков он на вкус, ее шоколад?

Она начала поднимать чашку ко рту дегустатора, нерешительно помедлила на полпути и, быстро поднеся ее к своим губам, подула несколько раз, пытаясь немного охладить напиток.

Филипп издал нечленораздельный звук, руки его сжались в кулаки. В тусклом освещении его синие глаза были почти черными.

Когда она опять поднесла чашку к его губам, он вдруг присел на край столика у окна. Закинув голову назад, он уцепился взглядом за ее глаза – так терпящий бедствие хватается за соломинку.

Она видела, как его чувственно изогнутая верхняя губа окрасилась блестящим слоем густого шоколада. Он сделал первый глоток. Второй. Глаза его закрылись с глубоким медленным выдохом, грудь резко опустилась, словно он полностью отказался от дальнейшего сопротивления.

Обняв рукой чашку, Филипп погладил и ее пальцы, сжимавшие теплые гладкие стенки, и сделал очередной глоток. Магали не сводила взгляда с его шоколадных губ. Какие ощущения он мог испытывать? Сама она никак не могла почувствовать силу воздействия своего шоколада.

Внезапно он отобрал у нее чашку, поставил на стол и привлек ее к себе. Она припала к нему грудью. Он раздвинул ноги, и слияние их тел стало более полным.

– Ма-гали…

Почему вдруг ее имя, сорвавшееся с его уст, прозвучало для нее сладчайшей музыкой, словно он пропел: «ma chйrie»[108]?

Его ласкающие пальцы вновь взлетели по ее спине, скрытой туникой, невольно вынуждая ее еще сильнее прижаться к нему. Он припал губами к ее обнаженной шее.

«Не газель, не газель, не газель», – мысленно твердила она, словно он с тихим голодным рычанием терзал ей не горло, а сердце.

Вся ее воля растворилась в чувствах, порождаемых в ней его жадным ртом, легким покусыванием зубов, влажной нежностью языка и колкими волосками щетины на подбородке. Может быть, она и могла бы стать покорной газелью – именно сейчас, только на этот вечер… Вокруг было темно, а его объятия исполнены теплой нежности, и никто не видел их, несмотря на огромные окна.

– Что же ты пожелала мне, Магали? – Его голос был бархатисто-мягким, как ее шоколад, словно напиток уже овладел его душой.

Его губы и шершавый подбородок спустились к ее ключицам, а властная рука продолжала крепко обнимать спину.

– Роковой судьбы? Полного распада? Полной беспомощности в твоих руках?

Неужели он показывал ей, как бессильна она, с какой легкостью ее тщетные желания под влиянием его силы обращаются против нее же?

– Я не чувствую никаких перемен.

Слегка поводя подбородком, он завоевал себе местечко в ложбинке ее груди. Легкое покалывание щетины вызвало бурный всплеск в ее теле. Жаркие волны возбуждения и их незримые брызги наполнили новой жизнью ее соски и лоно.

– Вероятно, ты не восприимчив к моим пожеланиям, – посетовала она.

Посетовала с горьким оттенком, таким же, как приготовленный для него шоколад.

– Наверное, ты пожелала того, чего во мне хватало с избытком и без твоих пожеланий.

Неужели он сходил с ума, желая ее любви?

Она хотела откинуть голову, чтобы посмотреть на его лицо, но поза была для этого неудобной. Правда, ее грудь от этой попытки теснее прижалась к его лицу, исторгнув из него стон удовлетворения. Он вскинул голову, и выбора у нее не осталось, их губы неминуемо встретились.

Она слизнула шоколад с его губ. И в проникновенном поцелуе вкусила оставшуюся на его языке шоколадную горечь. Этому шоколаду полагалось привести отведавшего его в состояние все сметающего на своем пути желания. Удерживая ладонями ее голову, он зарылся пальцами в ее волосы и рывком убрал с них заколку.

Приоткрыв рот, она позволила ему продолжить чувственные игры. Их губы слились, его язык с медлительной обстоятельностью исследовал глубины ее рта, словно смакуя какие-то тайные вкусы. Желая запечатлеть их на своем языке, надышаться ими, вобрать их в себя…

Обняв Магали за талию, он внезапно поднял ее и усадил к себе на колено. Это перемещение вовсе не помешало их поцелуям, казалось, он мог целовать ее целую вечность. Однако его объятия изменились. Теперь ее поддерживала лишь одна его рука. А вторая опустилась на стол. И, пошарив по нему, вернулась с его пирожным, названным «сердцем».

Отвернувшись, она уткнулась носом в его шею.

– Может быть, мы просто продолжим любовные игры? – прошептала она. – Разве не к этому вся прелюдия?

– Нет, не к этому. – Пальцы, еще блуждавшие в ее волосах, сжались, показывая его негодование. – Неужели собственная сила подействовала одуряюще на твой ум?

Слегка отстранившись, Магали с жадностью взглянула на пирожное, хотя ее губы упрямо сжались. Она пообещала ему сделку. Даже пришла сюда с таким намерением. Так почему же сейчас ей вдруг захотелось пойти на попятную?

– Магали, что, по-твоему, ты можешь потерять?

Она недоверчиво вскинула на него глаза.

– Себя.

Можно подумать, он не понимает ее страха.

– Vraiment?[109]

Его блуждающая ладонь, нежно пробежавшись по ее бедру и проскользнув по ребрам, завернула за спину и начала массировать напряженные лопатки.

– Не свою гордость. Не свое негодование. Не свою силу. Только саму себя?

Его язык, казалось, просмаковал последние слова, точно проговаривая их, он сам наслаждался вкусом ароматного пирожного, поедая его полными десертными ложками.

Если он проглотил ее за три слова, значит, ему понравился вкус.

Обиженная, она попыталась уклониться.

– А что, по-твоему, мог потерять я, Магали?

Она прищурилась. Задумчиво нахмурилась.

– Вероятно, ничего. Ты же сказал, что мой шоколад никак не подействовал на тебя.

Он пристально посмотрел на нее, пряча негодование. Сидя у него на коленях, она почувствовала, как напряглись мускулы его бедер и ладонь на ее спине, затвердели даже мышцы брюшного пресса, к которому прижималась ее рука.

– Черт возьми. Quel imbйcile…[110]

Неужели она витает в облаках? В своей «Волшебной избушке», окруженная клиентами, не способными наладить собственные жизни, она обычно считала себя самой сообразительной в сравнении с ними. Она жила в невозмутимой уверенности в себе. Безупречно независимая и неуязвимая. Пока не появился он.

– Итак. – Он поднес свое миндальное чудо так близко к ее рту, что она почувствовала губами легкую и нежную бисерную округлость малиновых ягод, защищавших таинственный ганаш и гладкость миндальных створок.

Открыв рот, она сделала первый укус, щелкнув зубами, словно изголодавшееся животное, схватившее лакомство на лету. Но, когда под нажимом ее зубов тихо хрустнули миндальные створки, Магали вдруг испытала странную слабость, погрузившись в мечтательное наслаждение вкусом. Исполненный тайны легкий хруст, блаженная нежная начинка ракушки, и через мгновение – из глубины взрыв малиновой свежести, смягченный роскошным воздушным кремом. Эротика меж двумя ангельскими крылышками. Райское блаженство, если в раю допустимо чревоугодие.

Оргазм, порожденный крохотным кусочком. Словно возбуждающие токи пробежали по всему ее телу. И проникли в сокровенные глубины. Такого вкуса она еще в жизни не знала. Вкуса, который был адресован лишь ей одной. Он настолько потряс Магали, что слезы обожгли ей глаза, а когда она их открыла, то увидела перед собой пылкий взгляд Филиппа, горящий дикой жаждой триумфа.

Их лица были совсем рядом.

Слегка повернув пирожное, он вновь поднес его к ее губам.

Теряясь под его пылким и дерзким взглядом, она не могла бы сказать, что побудило ее послушно продолжить эту дегустацию. Она не смела его ослушаться, почти потеряв способность противиться познанию еще более изысканного наслаждения. Но вместо сопротивления в ней возродилась иная – глубинная, почти подсознательная – способность. И она предпочла сдаться. Словно по одному щелчку его пальцев предпочла бы сорвать с себя всю одежду и полностью отдаться в его власть.

Она задыхалась от возбуждения, желая, чтобы он овладел ею, немедленно, прямо на кухне.

Но Филипп растягивал удовольствие. Не сводя с нее глаз, он продолжал кормить Магали. Поглаживая ладонью ее горло, глотавшее кусочки его угощения. Наблюдая, как она трепещет и вздрагивает от удовольствия, проглатывая по частям сокровенное фруктовое сердце, покрытое нежным ганашем.

Он скормил ей все до последней крошки. Проведя лепестком розы по ее губам, он положил его ей на язык. Собрал следы крема с ее губ и заставил слизывать их со своих пальцев. Не сам ли он говорил, что готов привязать свои руки к кровати? Власть его достигла над ней абсолютной силы и не могла бы стать больше, даже если бы Магали защелкнула на себе рабский ошейник и вручила ему поводок.

В сущности, едва подумав о чувственном смирении, она настолько растворилась в нем, что жаждала лишь одного, жаждала обнажиться перед ним, согласная исполнить любое его желание.

По-прежнему не сводя с нее глаз, он окунул только что тщательно облизанный ею большой палец в чашку с еще теплым шоколадом и с чувственной медлительностью сам облизал его.

Потом рука его исчезла из поля ее зрения, и она почувствовала, как его ладонь проскользнула под ее брюки, и блуждающие пальцы нащупали клитор. При первом же прикосновении Магали издала стон и, изогнувшись, припала к нему. Ее веки опустились, но его глаза продолжали наблюдение. Она чувствовала на себе их пылающий затуманенный взгляд.

Он крепко прижал палец к ее эротической точке, и почти в ту же секунду она достигла оргазма и в безудержном взрыве эмоций уткнулась лицом в его плечо, вцепившись в него зубами.

И тогда он рассмеялся. Он смеялся в полнейшем счастье обретенной победы. И, прижимая к себе ее содрогающееся в пульсациях тело, он сам сотрясался в приступе первобытного смеха, смеха победителя.

Глава 26

Когда биения тела Магали затихли, Филипп начал раздевать ее. Шелковая блуза, проскользнув по разгоряченному, увлажнившемуся лицу, коснулась пухлых приоткрытых губ, которые уже не нуждались ни в каких соблазняющих и дразнящих ласках, а жаждали сомкнуться на твердой и несгибаемой мужской плоти. Вобрать ее в себя и довести его до состояния такой же полной беспомощности. Оставив на ней бюстгальтер, он проник под кружевную ткань и, слегка пощипывая ее соски, дождался возмущенного вопля, после чего сдвинул вверх тесные чашечки, выпустив на свободу груди.

Снимая с нее брюки, он безжалостно оторвал Магали от себя и поставил на ноги, глядя, как ее груди соблазнительно покачиваются перед его губами. Ему понравились ее черные кружевные трусики. И он также предпочел оставить их на месте.

– Боже, как жаль, что ты сегодня без своих головокружительных каблуков, – прошептал он, сжимая ее увлажнившееся лоно, словно хотел выжать сок из лайма, и когда очередная волна наслаждения сотрясла ее тело, убрал руку с ее поблескивающих трусиков. – Сейчас они оказались бы весьма кстати.

Приложив ладони к внутренней стороне ее бедер, Филипп раздвинул пошире ее ноги и оценил увиденное мимолетной и хищной львиной усмешкой.

Однако, уже достигнув одного оргазма, Магали, слегка покачиваясь, почувствовала гармонию собственной власти. Ведь он еще не получил никакого облегчения. И не мог скрыть своего крайнего и совершенно очевидного возбуждения. Возможно, никогда в жизни он еще не нуждался ни в чем так отчаянно, как нуждался сейчас в ней.

А она в своей полной доступности перестала чувствовать себя уязвимой.

Теперь у нее исчезло ощущение беззащитности.

Безусловно, она сознавала свою наготу. Но осознавала, что как раз в ней заключается ее сила. Словно нагота являлась абсолютно великолепным и естественным образом существования. Отчасти она казалась себе леди Годивой[111]. Осознавая, что полная неуязвимость собственной гордости и достоинства позволит ей пройти обнаженной сквозь городскую толпу, абсолютно игнорируя возможные фривольные взгляды и шуточки.

Ее обнаженные груди по-прежнему соблазнительно покачивались перед его губами, хотя сама она, не сдвигая с места ног, наклонилась и стащила с него футболку через голову.

– Да-а, – выдохнул он, вскинув руки и с удовольствием потянувшись, отчего сразу рельефно обозначилась крепкая мускулатура его торса.

Магали отметила и широкий разворот его плеч, и узкую талию, и легкую поросль мягких кудрявых волосков на груди, казавшихся более темными в сравнении с золотистой львиной гривой.

– Да. Господи. Переходи в наступление.

Но, продолжая держать инициативу, он вскочил на ноги, подхватил ее за талию и, развернув словно куклу, вынудил упереться руками в край стола.

Мгновение назад она чувствовала себя вполне защищенной. Но теперь увидела за огромным окном огни уличных фонарей.

– Никто нас не видит, – прошептал он, прижимаясь к ее ягодицам, и Магали ощутила жизнь его скрытого джинсами пениса, казалось, пытавшегося найти заветный путь по задней полоске ее трусиков «танга».

Она стала послушной куклой, его марионеткой; он мог делать с ней все, что захочет. Вернее, она могла позволить ему все. Целую ночь исполнять любые его желания.

– Этого следовало ожидать, – внезапно сказала она и, резко развернувшись, сама прижала его спиной к столу. Теперь она вынудила его упереться руками в край столешницы, и они ухватились за него с такой силой, что побелели костяшки пальцев.

Заведя руки за спину, она ловко расстегнула и сбросила с себя бюстгальтер, выпустив на свободу возбужденные груди. Такой свободы она пожелала и для своих ног, и вообще ей хотелось, чтобы ничто, кроме узких трусиков, не стесняло ее наготы.

Спуская с него джинсы, сама Магали опустилась перед ним на колени. Его рабыня, истинная рабыня. Но теперь полнота власти всецело перешла в ее руки.

Все-це-ло. Ее руки, обе одновременно обхватили и крепко сжали его восставшую плоть. Словно пронзенный стрелой, он издал хриплый стон, и все его тело содрогнулось в мучительном удовольствии.

Открыв рот, Магали вобрала его в себя с той же жадностью, с какой чуть раньше впервые дегустировала его миндальное пирожное. И точно так же первое ощущение солоноватой шелковистости заставило ее помедлить. Она хотела просмаковать новый вкус без всякой спешки. Ее язык начал свои соблазнительные игры.

– Магали. Боже. Умоляю. Не надо.

«Что значит, не надо? Я ведь тоже могу делать с тобой то, что захочу», – подумала она.

Магали могла бы высказать свои мысли, но тогда ей пришлось бы прервать вполне понятную демонстрацию своих желаний.

Жадно посасывая упругую плоть, она вбирала ее в себя, и от его бурного отклика сама вновь начала истекать голодными соками. Хриплые стоны обволакивали ее, проносились ветерком по коже, по обнаженному коленопреклоненному телу, по упругим похолодевшим ягодицам, лишившимся его жаркого тепла.

Она не смогла вобрать в себя всю его плоть. Глубины рта оказалось маловато. Но она игриво пощелкивала по ней языком, с удивлением помедлила на кончике и нежно погладила головку пениса, исполненную пульсирующей напряженности, продолжая держать обеими руками основание его копья, упираясь основанием ладоней в его яички.

– Боже, боже, боже, – простонал он, и ей понравились эти стоны; нравилось слышать в его голосе признаки безумия, потери самообладания, сменившиеся хриплой мольбой о милосердии.

Меньше чем за минуту она довела его до полного изнеможения, и в безудержном биении он тоже достиг оргазма.

И тогда она, смакуя на языке его вкус и стоя перед ним на коленях, всесильная в своей наготе, тоже рассмеялась.

И ее смех звенел чистейшей радостью, вызванной столь славным и головокружительным завоеванием.

* * *

– О боже… – слабо произнес Филипп, его большое тело казалось совсем обессиленным.

Постепенно подмерзнув, он с трудом оторвался от стола. И подхватил ее на руки. Приведя Магали в странное замешательство. Ей подумалось, что она сделала его слабее себя. Теперь он даже не мог с легкостью поднять ее.

Принеся Магали в ванную, он открыл душ и, прижавшись к ней под его горячими струями, начисто забыл о собственном теле. Брызнув жидкого мыла на ладонь, он размазывал пахнущий свежестью гель по всему ее телу. Мягко убрав с ее лица влажные волосы, Филипп привлек ее голову к своему плечу и позволил разлетающейся легкими брызгами воде струиться по ее лицу и прикрытым веками глазам. У нее не осталось никаких сил, хотя делавшее ее столь податливой желание, казалось, вновь начало нарастать.

Вода и пенный душистый гель, и близость его тела перенесли ее в мир туманного сонного восприятия, подобного продолжению счастливого сна, в котором он мягко развернул ее, приподнял, раздвинул ноги и, прижимая к себе, легко проскользнул в нее. Теперь он уткнулся носом в ее плечо, а мокрые пряди ее волос рассыпались по его лицу, укрывая от водяных брызг, теплая вода струилась по ее затылку и стекала по спине, в спокойной неспешной манере Филипп овладел ею, постепенно, легкими толчками, погружаясь все глубже, а она почти ничего не замечала, пока не почувствовала приближение очередного оргазма; Магали даже не ощущала этих легких толчков, словно они стали частью ее самой, словно она попала на территорию землетрясений и подобные биения вошли в ее плоть и кровь.

Мягко и нежно, хотя и неуклонно эти толчки приближали ее к высшему блаженству, казалось, безвозвратно лишая собственной воли. Вялые и мокрые, ее руки слабо блуждали по его спине, и под струящейся сверху водой она вновь и вновь с длительными слабыми пульсациями достигала сладострастной кульминации, ощущая его неспешные скользящие толчки.

Прижав ее спиной к бежевым кафельным плиткам, Филипп обхватил руками ее голову, но его биения оставались замедленными, неторопливыми и ритмичными, до самого последнего момента глубочайшего слияния, когда в нее хлынули освобожденные животворные соки.

Тело Магали задрожало в тех слабых сейсмических сотрясениях, когда он развернул ее и, прижав спиной к себе, вспенил под душем гель и начал массировать сексуальные складочки, тщательно и скрупулезно промывая самые интимные уголки, словно теперь – на досуге – мог позволить себе спокойно исследовать то, что так очаровало его.

За неимением банного халата Филипп завернул ее в гигантское махровое полотенце, поднял на руки как ребенка и отнес в свою кровать.

Улегшись на бок, лицом к ней, он тихо посмеивался, сам удивляясь тому, с какой медлительностью распеленывает ее, убирая полотенце. В отличие от гостиной, его спальня напоминала пещеру с окном, занавешенным тяжелыми светлыми шторами, и широкой кроватью, бросавшей современный вызов старинному, покрытому пологом ложу, ее высокая и мягкая спинка в изголовье поднималась, образуя свод, опирающийся в изножье на два четырехугольных столбика.

Сбросив влажные полотенца на пол, Филипп натянул толстое одеяло и, обняв Магали, вновь привлек к себе ее разгоряченное тело, защищая от холода.

– Магали, – прошептал он и, сознавая, что она уже погружается в блаженный сон, нежно обвел кончиком пальца ее ухо, словно желая привлечь внимание к какой-то важной тайне, – Je t’aime[112].

Это признание проскользнуло по ней ласкающим дыханием, согретым сердечной самоуверенностью, хотя тот, с чьих уст оно слетело, не имел ни малейшего представления о том, что оно пронзило ее душу, и она почувствовала себя выброшенной из воды и задыхающейся на берегу рыбой.

Глаза Магали распахнулись, скользнув ресницами по волоскам на его плече, где покоилась ее голова, и она устремила напряженный недоверчивый взгляд в вечернюю белизну одеяла, чувствуя, как тяжелеет и замирает, погружаясь в сон, обнимающее ее тело.

С детства общаясь с американцами и французами и иногда слыша от них эти редкостные слова, Магали много думала о том, что они означают. Единственным человеком, произносившим ей эти слова – «Je t’aime», – была ее мать. Однако в силу прованского говора матери слова эти звучали напряженно и нервно, с какой-то насмешливой окраской, резко отличавшейся от четкого и твердого произношения высокообразованного парижского принца.

В детстве мать говорила ей эти слова ежедневно, зачастую даже много раз в день. «Bonne nuit, ma minette, je t’aime», – говорила она после перелета, укладывая Магали в чистую кроватку с пахнущими лавандой простынями в доме своих родителей. «Tu es ma petite chйrie». «Oh, ma petite puce, je t’aime», – улетая во Францию из Америки, где остались отец и школьные друзья Магали, а сама Магали в жизнерадостном милосердии шестилетнего возраста обнимала мать, уговаривая перестать плакать. «Je t’aime, mon bйbй. S’il n’y avait pas toi…» «Только ради тебя…» – Мать опять укладывала ее в кроватку в Штатах, вновь прилетев к отцу, чтобы еще разок попытаться наладить их совместную жизнь, и американские простыни пахли свежестью «Тайда». «Mais, Magalie, nous t’aimons»,[113] – в отчаянии протеста, когда уже шестнадцатилетняя Магали сама взбунтовалась и завоевала право вернуться в Штаты.

В тщетной попытке создать надежный и постоянный родной дом с приятелем, который говорил: «Я люблю тебя» – думая главным образом о том, как бы уговорить ее заняться сексом и полагая, что лучшим его аргументом в данном случае для нее будут именно такие слова.

Никто больше никогда не произносил ей этих драгоценных слов. Тетушки не говорили их. Дедушки и бабушки называли ее своей «chйrie», своей «petite puce», и они, очевидно, по-своему любили ее, но никто из них прямо не говорил: «Je t’aime». Отец, как ее бойфренд, говорил по-английски: «Я люблю тебя, радость моя», – неизменно и зачастую печально, поскольку, уезжая, мама всегда забирала Магали с собой, и, следовательно, дочь часто отрывали от него.

Сидевшие за столиками в «Волшебной избушке» несчастные женщины иногда горестно говорили это о каких-то других людях: «Mais, je l’aime»[114]. И Магали, заводя глаза к потолку, отправлялась готовить им шоколад, желая, чтобы он помог им воспрянуть духом.

Она понятия не имела, какой смысл вкладывал в эти слова Филипп. Но из-за них вихрь ее чувств настороженно затих и спрятался в тайнике души. Она опасалась, что этими словами ему лишь хотелось соблазнить ее выдать свое собственное признание, вытянуть признание в любви из ее сердца, способное разорваться от горя, если… если бы… ну ладно, она не знала, что могло бы случиться, потому что вовсе больше не собиралась никогда выпускать на волю свои чувства. Но что-то все же могло измениться, и если надежно спрятанные на тайном острове ее души чувства вдруг выйдут из-под контроля и своевольно вырвутся на свободу, то ее опустошенное сердце может разбиться вдребезги.

Глава 27

Утром представшая перед ней пустая квартира показалась Магали таким чужим и пугающим местом, что остатки сна мгновенно улетучились, сменившись чистым ужасом ребенка, вдруг проснувшегося на другом конце света.

Подавив раздражение, она взяла себя в руки и пошла в ванную комнату, чтобы поискать зубную пасту. Прежде всего самое важное. А самым важным оказалось опять собраться с духом. Глянув в зеркало, Магали ужаснулась тому вороньему гнезду на голове, в которое превратились ее всклокоченные высохшие волосы. Она вновь залезла под душ и начала нещадно раздирать эту путаницу его расческой, настолько нещадно, что не обращала внимания даже на брызнувшие из глаз слезы.

Где-то хлопнула дверь.

– Магали? – позвал голос Филиппа. – Магали, тебе стоит выйти и посмотреть.

Он обнаружил, что она принимает душ, и по правде говоря… покраснел от смущения.

– Прошу прощения, – сказал он, отворачиваясь, словно случайно застал ее врасплох обнаженной.

Конечно, случайно, но не совсем неожиданно.

Он – очевидно, тоже обуреваемый противоречивыми чувствами, – стал топтаться, словно никак не мог найти надежную точку опоры.

Магали выключила душ и, естественно, не смогла найти ни одного полотенца – оба они валялись на полу возле его кровати.

Наконец вернувшиеся способности рассуждать подсказали, чего, собственно, ему хочется, и Филипп повернулся и открыто взглянул на нее. Он улыбнулся, его глаза сияли от удовольствия, созерцая ее покрытое каплями тело, но краска смущения, залившая его лицо, стала еще ярче.

Покрывшись от холода гусиной кожей, она поежилась, смущенная ощущением своей наготы, показавшейся ей сейчас неуместной.

– Пардон, – извинился он и, выскочив из ванной, вернулся назад с полотенцем.

Магали плотно завернулась в мягкую ткань. Покрасневшая и распаренная кожа оставшихся открытыми плеч, шеи и лица, должно быть, потрясающе контрастировала с белизной махрового полотенца. Хотя он вполне мог приписать ее волнение только слишком горячей воде.

Его улыбка не стала шире, но лицо озарилось каким-то сердечным внутренним светом, приобретя, подобно хорошему шоколаду, смешанному с какао, добавочный бархатистый оттенок. Чему бы он ни приписал ее красноту, увиденное ему, похоже, понравилось.

– Viens voir[115]. – Завладев ее рукой, он потянул ее за собой. – Это стоит посмотреть.

Филипп подвел ее к окну спальни и размашистым цирковым жестом, словно ассистент факира, раздвинул шторы. Он наблюдал за ее лицом, пока она изумленно разглядывала пушистые падающие хлопья и снеговой ковер, покрывший мощенные булыжником тротуары.

Снег пока еще покрывал улицу тонким слоем, проглядывали участки серо-черной мостовой, но старинная чугунная решетка за окном украсилась белой опушкой. Париж в снегу. За ночь город для них украсили снежной белизной. Магали ахнула, восхищенная волшебным превращением.

– Пекарь еще не открылся, – сообщил он. – Подозреваю, из-за обледеневших дорог. Надеюсь, тебе нравятся йогурты. Или, если не нравятся, мы можем прогуляться до моей лаборатории и… – в его смеющихся глазах она поймала особое выражение, породившее в ней легкое волнение, – и я приготовлю то, что тебе понравится.

Он произнес это с полнейшей уверенностью в своей способности приготовить то, что ей понравится, и в том, что сегодня он сотворит для нее нечто совершенно уникальное.

– Обычно я завтракаю яичницей с беконом, – сдержанно заявила она.

– Как американцы? – потрясенно изумился он, и Магали улыбнулась: он еще не знал о ее полуамериканском происхождении.

Поэтому, с глубокой убежденностью подумала она, видимо, и родилось у нее стремление обрести родной дом на том острове в сердце Франции.

– Tu es une plaie[116], – весело откликнулся он. – Какая досада. Я не умею готовить яичницу с беконом. – Он произнес это тоном принца, признающегося, что не умеет натирать полы мастикой. – Но вместо этого с удовольствием могу приготовить такие вкусные kouign-amann, каких ты еще в жизни не пробовала.

«Куин-аман» считалась фирменной бретонской выпечкой из дрожжевого слоеного теста, требующего сложной трехдневной обработки, включающей череду этапов замешивания, охлаждения, раскатывания и складывания. Только в кошмарном сне она могла попытаться приготовить такое тесто! Миниатюрные булочки Филиппа завоевали всемирную известность, и сейчас в холодильнике его лаборатории наверняка лежали готовые к выпечке заготовки.

Но сегодня кондитерская, вероятно, закрыта из-за снегопада, иначе он сам наведался бы туда с утра пораньше. И, разумеется, из-за сегодняшнего закрытия ему придется выбросить кучу пирожных, потеряв тысячи долларов. А он не выразил ни малейшего неудовольствия по этому поводу.

– А ты правда не умеешь готовить яичницу с беконом? – заинтригованно спросила она.

На лице его отразилось отвращение.

– Конечно, правда.

– Но как же ты можешь не знать, как готовят яйца?

– Я не сказал, что не способен на это, – с неохотой признался он, словно опасался, что его подвергнут реальной проверке. – Не сомневаюсь, что, занявшись этим всерьез, я мог бы добиться некоторого успеха.

Она не смогла сдержать усмешки – ему даже в голову не приходит, сколь высокомерно звучит такое небрежное высказывание.

Вдобавок он пренебрежительно махнул рукой.

– Как бы то ни было, я не вижу причин для освоения такого блюда.

– К примеру, чтобы избежать диабета, – сухо подсказала она, – полезно иногда есть что-то несладкое.

Он порывисто обнял Магали за плечи и привлек к себе, чем совершенно обезоружил ее.

– Я люблю питаться в ресторанах. Правда, – добавил он, заметив ее удивление. – Они мне нравятся. Мне нравится пробовать блюда, приготовленные лучшими шеф-поварами или пока неизвестными талантливыми новичками. Нравится разбираться в том, что они могут мне предложить. Рассматривать меню, слушать советы сомелье по выбору вин, составлять план ужина, подобно путешественнику, планирующему маршрут.

Прижавшись к его теплому боку, Магали следила за кружащимися в воздухе искристыми снежинками и, слушая описание любимых привычек Филиппа, вдруг почувствовала странный голод. Она тоже в компании родных и друзей иногда отыскивала новые симпатичные рестораны и обожала такие поиски. Но, внимая его описанию, она почему-то представила уютный отдых у горящего камина в морозный день. А картины вечеров с ним в ресторанах протянулись, казалось, бесконечной галереей в ее будущее, полное новых ощущений и открытий.

Когда, оторвавшись от созерцания снегопада, она перевела взгляд на его лицо, то обнаружила, что сам он созерцает ее с каким-то загадочным удовольствием в подернутых дымкой глазах, словно тоже представляет то, как она сидит перед ним за столом.

– Обычно я не заказываю там десерты, – признался он, – но порой что-то может возбудить мое любопытство. Итак, – он покрепче сжал ее плечи, – kouign-amann ou yaourt[117]? А если сегодня к вечеру в нашем городе возобновится жизнь, то я обещаю отменный ужин в отличном ресторане.

Она сглотнула слюну, растерянно погружаясь в солнечный мир окутывающего ее сердечного тепла. Ее старательно сдерживаемым чувствам по-прежнему хотелось вырваться на свободу и понежиться в его лучах.

– На самом деле питаюсь я в основном фруктами и йогуртами, да еще далом[118] и разнообразными блюдами с карри, приготовленными тетушкой Эшей. А зимой тетушка Женевьева обычно варит огромные кастрюли супа.

За окном тихо кружился, поблескивая, снег, Филипп развернул лицом к себе завернутую в его полотенце Магали, и глаза его, озаренные сердечным теплом, излучали затаенные желания и чувства, выразительно пояснявшие значение того короткого ночного признания.

– Bon Dieu! Боже мой! Я же могу подарить тебе целый мир новых вкусов и ароматов!

И тон его говорил, что подарка лучше он и вообразить не может.

И она тоже не могла вообразить для себя ничего лучшего.

Однако она трепетала от страха, осознавая, с какой откровенностью он желал подарить ей свой драгоценный мир.

Завладев ее руками, он запечатлел по поцелую на ее узких запястьях.

– А ну, Магали, побежали играть в снежки!

* * *

Париж в снегу тоже стал для них своеобразным подарком. Редким подарком для горожан или туристов, кому повезло увидеть столь удивительное событие.

Магали и Филипп первыми прошлись по чистому снегу, протянув две цепочки следов до закрытой boulangerie[119] и обратно. Дойдя до конца улицы, они заметили лишь еще одну цепочку следов, перпендикулярных тем, что остались от их ног; кто знает, о чем мечтал и куда направлялся прошедший по чистому снегу утренний странник? Следы этого незнакомца быстро скрывались под новыми снежинками. Свет еще не погашенных уличных фонарей пронизывал густо падающие снежные хлопья.

Перед выходом из дома Филипп тщательно спрятал волосы Магали под свою – одну из многих – лыжную шапку – экстравагантную, по коварной задумке его сестры, но теплую вязаную шапочку, игриво украшенную разноцветными болтающимися косичками. Вид Магали в ней вызывал у него улыбку. Помимо кофты она надела под куртку один из его свитеров. И хотя свитер даже не касался ее тела, Магали он казался особым тайным защитным коконом, незримым щитом тепла супергероя, обладавшим сверхъестественными качествами.

Сам Филипп натянул на свою шевелюру гораздо более стильную серую шапку.

– Раз у тебя уже есть такая модная шапка из бутиков Фобур Сент-Оноре, то мне, пожалуй, кажется, что твоя сестра, выбирая для тебя это «чудо с косичками», хотела, чтобы над тобой просто посмеялись на каком-нибудь лыжном курорте, – раздраженно предположила она.

Он поиграл одной из косичек на шапке.

– Она считала, что я слишком заважничал. – Его затянутые в перчатку пальцы коснулись ее подбородка и, пробежав по щеке, смахнули снежинку со лба. – А ты помнишь, как в детстве всегда хотелось, чтобы на Рождество выпал снег? Но сегодняшнее чудо компенсирует все несбывшиеся желания.

Склонившись, он поцеловал снежинку на ее губах, растаявшую между ними каплей льдистой влаги.

Плотные снежные тучи еще серели над сумрачными улицами, медленно и величаво выпуская на город большие снежные хлопья, белыми перышками слетавшие с небес. «Точно тающие крылышки небесных ангелов», – вдруг подумала Магали, попытавшись поймать одну снежинку. Но лучистое небесное создание уже через секунду исчезло с ее перчатки.

Уличные фонари, окутанные расшитым снежинками занавесом, стояли как волшебные маяки иных эпох, струящие лучи в настоящее время. Лишь на мгновение, когда они вышли на площадь Вогезов, все фонари, обрамлявшие ее, высветили вдруг какую-то туманную, приглушенную древность. Потом их мерцающий свет устремился навстречу просыпающейся реальности нового дня, притихшего под снежным покрывалом.

К решеткам, окружающим площадь ограды, привалились велосипеды, рядом с ними дремали припаркованные мопеды, чьи очертания стирались под толстыми снеговыми чехлами. А вокруг тянулись величественные симметричные кирпичные дворцовые здания с полосами белого известняка – падающий снег постепенно укрывал их синие сланцевые крыши, соскальзывая с крутых скатов к карнизам. Магали и Филипп, найдя временное укрытие под сводом аркады, поглядывали на жизнь просыпающегося города, однако вскоре им надоело прятаться, и они устремились к соблазнительно засыпанному снегом скверу.

Вокруг начали появляться люди, привлеченные мыслью о прогулке по заснеженной площади Вогезов: очередная парочка показалась в дальнем конце сквера – мать и отец с двумя маленькими детьми, которые возбужденно подскакивали рядом с ними. Снег скапливался на бортиках чаш уснувших на зиму фонтанов. Он одел белой опушкой оголенные ветви деревьев, выстроившихся симметричными рядами. С другой стороны в сквер вбежали два подростка, один догонял другого со снежком в руке. Более солидный месье спустил с поводка маленького терьера, который тут же принялся с заливистым лаем носиться по снегу.

– Какая красота, – тихо промолвила Магали.

Одно из самых прекрасных событий в ее жизни.

– Я не могу поверить своему счастью, – добавил Филипп, словно пытался уговорить его остаться с ним. – Ведь мне, возможно, пришлось бы пытаться добросить камешки до окон твоей башни, пытаясь вызвать тебя на улицу, чтобы порадоваться этому чуду вместе со мной.

– Ну, увидев снег, я сама сразу же выбежала бы гулять, – с легкой обидой заметила Магали.

Вряд ли, конечно, она одна решилась бы на дальнюю прогулку, но наверняка заглянула бы в сквер Бари на восточной стрелке острова и прошлась бы по набережным к собору Нотр-Дам. Вероятно, даже дошла бы до того позеленевшего короля на Новом мосту.

– Понятно, Магали, – с подчеркнутой холодностью ответил он. – Но вся прелесть в том, что нам удалось оказаться здесь вместе. Давай скатаем снеговика.

Снегу пока нападало маловато, и Филипп первым отказался от попыток скатать ком приличного размера для нижней части и начал просто лепить снежки и бросать их в Магали.

Она тут же, смеясь, залепила ему снежком в спину и бросилась наутек, прячась за стволами величественно стоящих деревьев и бортиками фонтанов, похожих на гигантские фигурные торты. Магали, обращая больше внимания на своего преследователя, чем на то, куда бежит, едва не врезалась в детскую коляску, чей прозрачный пластиковый короб уже скрылся под снежным покрывалом, и сама шлепнулась в снег, стараясь избежать столкновения.

Филипп, подбежав, ловко поднял ее на ноги и принялся стряхивать с ее спины снег с гораздо большей, чем требовалось, тщательностью.

– Пардон, – извинилась Магали перед матерью, катившей коляску.

Но стильная дама, молча окинув ее хмурым взглядом, с явным неодобрением продолжила чинную прогулку.

Глянув вслед сердитой особе, Магали отметила про себя широкие, но высокие каблуки ее сапог и смущенно посмотрела на свои уличные сапожки на плоской подошве. Черт побери, может быть, зря она вчера отказалась от каблуков?

Филипп рассмеялся, прочитав ее мысли.

– Ты все наверстаешь, когда растает снег. У меня появилась масса идей по поводу того, чем мы можем заняться в твоих стильных сапожках. – Он издал подавленный хрипловатый вздох. – Подозреваю, что их даже слишком много.

– О, неужели? – Она подняла на него глаза, чувствуя, как, несмотря на холод, в ней быстро нарастает жар желания.

– En fait[120], мы можем устроить своего рода натуральный обмен, ты, допустим, будешь исполнять все мои сексуальные фантазии, а я буду обеспечивать тебя любыми сапожками, по твоему выбору.

Его предложение действительно прозвучало весьма заманчиво. Прокашлявшись, она постаралась изобразить равнодушие.

– А попадут ли в круг моего выбора сапожки от Живанши?

– Магали, не хочешь же ты сказать, что готова отдаться мне ради фирменной экипировки, а не ради моих фирменных макарун? Это просто убьет меня.

Ее плечи поникли.

– Вероятно, отныне все мои мечты будут сводиться только к твоим макарунам, – с грустью констатировала она.

Теперь, когда она попробовала его миндальное пирожное, у нее начинали течь слюнки уже от одной мысли, что она сможет еще раз отведать его. Она начисто потеряла силу духа. Проблема заключалась не в моральной устойчивости, поскольку, как и ее тетушка Женевьева, она считала, что раздражающие вопросы морали поднимались в основном тетушкой Эшей, а в потере обычной и славной твердости характера.

– Хотя я не возражала бы против дополнительной награды, – пылко добавила она.

Она видела такую роскошную пару сапожек…

Разразившись смехом, Филипп привлек Магали к себе и закрыл ей рот крепким поцелуем.

– Похоже, снег будет валить целый день, – прошептал он в ее замерзшее ухо. – Почему бы нам не пойти погреться часок-другой, а потом с новыми силами вернуться в эту прекрасную холодину? Говорят, в снегопад нет ничего лучше чашки горячего шоколада.

Когда он повел ее с площади Вогезов в сторону, противоположную его дому, она сначала подумала, что он пошутил насчет теплой передышки и ведет ее смотреть на заснеженные мосты Сены.

По набережным Правого берега они прогулялись до Нового моста и пересекли его, постояв немного перед возвышающейся посередине заснеженной конной статуей Генриха IV – прозванного Магали Зеленым королем. Над убегающим вдаль серым руслом реки сплошь белели, подобные призракам, укрытые снегом памятники и мосты. Возвращаясь через площадь Парви перед собором Парижской Богоматери, они увидели другую играющую в снежки парочку и множество оставленных кем-то по всей площади снежных ангелов, которые напоминали небесное воинство, собравшееся перед этим величественным собором.

Обойдя взмывающие ввысь контрфорсы, они постояли немного на горбатом мосту, соединяющем остров Сите с островом Святого Людовика, глядя на течение реки и снега.

По другой стороне моста прошла парочка, тесно обнявшись под красным зонтом.

Филипп вздохнул.

– Мне следовало захватить зонт.

Он посмотрел вслед красному куполу, покачивающемуся над уединившейся под ним парочкой в темных куртках, так интимно прижавшейся друг к другу, и внезапно перевел взгляд на Магали.

– Ты спрашивала меня прошлой ночью, в какую женщину я был влюблен. – Он сосредоточенно нахмурился, словно пытался разрешить серьезный конструктивный вопрос в плане выпуска одного из своих новых piиces montйes. – Однако, Магали, мне кое-что непонятно. Как ты сама могла этого не знать?

Снежинки садились на ее распахнутые глаза, устремившие на него пристальный взгляд, и наконец она невольно моргнула, и ледяные капли повисли паутинкой между ресницами.

Неужели они будут обсуждать эту тему? Одно дело прошептать что-то, засыпая после бурного секса, но, безусловно, даже ему не могло бы прийти в голову разбираться в столь щекотливом вопросе среди бела дня.

Хотя его, похоже, это совершенно не пугало. По крайней мере сейчас, под этим сказочно падающим снегом.

– Нет, правда, Магали… я весь поглощен работой. Порой случается, что один из моих десертов остается несъеденным на тарелке. Нечасто, конечно, – добавил он, словно подсчитывал разы личных обид, – но, возможно, их оставляли особы, страдавшие анорексией и любившие терзать себя диетами. Или беременные женщины, чьи гормоны внезапно восстали против их страстного желания. Или… или… ведущий совещание предприниматель, приболевший гриппом или насморком и начисто лишившийся на время вкусовых ощущений. То есть такое бывает.

Она взяла его под руку и утешительно погладила. Ее губы чуть дернулись, но поистине трудно было представить еще какую-то причину для того, чтобы кто-то мог оставить недоеденным десерт от Филиппа Лионне.

– Я не собираюсь лично обхаживать таких людей, предлагая им новые и еще более изысканные изделия до тех пор, пока они не перестанут ломаться. – Пауза. – В общем, не в прямом смысле, – признался он. – Мне самому интересно в моменты вдохновения придумывать новые и более интересные рецепты для всего мира, но я не стану пытаться угодить вкусу того склонного к мазохизму индивида, который, ломаясь, отказывается от наличного ассортимента.

Магали упрямо сжала зубы. Ей совсем не понравилось слово «ломаться». Она мгновенно представила себе шарик крем-брюле, соблазнительно ощетинившийся поблескивающей на нем карамельной крошкой, хотя достаточно пригладить его ложкой, чтобы обнаружить всю ту нежную и прелестную внутреннюю уязвимость.

Или сырое яйцо, вытекающее из треснувшей скорлупы. Она сердито нахмурила брови.

– Ты слушаешь, что я говорю, или просто сердишься?

Она взглянула на него. Снежинки усыпали его плечи, и выбившиеся из-под шапки волнистые пряди уже смочил растаявший снег, придав более темный оттенок их золотистому цвету. Он был статным и сильным красавцем, к тому же крайне целеустремленным, и ей хватило одного пристального взгляда, чтобы самой начать таять, как снег, таять от любви к нему. Но ее совершенно не привлекала идея превращения в водянистую субстанцию.

Филипп ответил на ее молчание резким тяжелым вздохом и тоже нахмурился.

– Насколько я понимаю, ты не влюблена в меня.

Магали ахнула, словно он вдруг попытался столкнуть ее с моста в ледяную воду.

– Я… то есть мне… нет, я вовсе не… и мне…

Ощущение его близости, обаяния, его смеха, способного разрушать и создавать мир. Необузданные, опасные взгляды. Одно пирожное за другим вызывающе проплывали перед ее мысленным взором. Ее полнейшая неспособность заставить его отступить хоть на шаг. Тактичное обаяние. Его бурное желание счастья. И то, как нежно он овладел ею вчера вечером в душе, ласково прижимая ее лицо к своему плечу. Волоски его руки под ее щекой, ох, господи… неужели он мог полюбить ее.

– Я…

Он не перебивал ее. Не торопил. Не терял терпения или не стремился оборвать момент неизвестности, защищаясь от нежелательного исхода. Он просто ждал, когда она перестанет запинаться и открыто взглянет на него. Дотянется до его откровенности. Казалось, этот колдовской снегопад играл ей на руку.

Но, казалось, окончательно онемев, она лишь взирала на него во все глаза. Размышляя, не собирается ли он резко развернуться и уйти.

– Intйressant[121], – произнес он наконец с легким унынием, осознав, что она так ничего толком и не скажет.

Филипп вновь взял Магали за руку, и они пошли дальше в сторону ее острова.

– Пора где-нибудь погреться.

* * *

Сначала они зашли в темную и пустую кондитерскую Филиппа, где Магали с удовольствием согласилась бы задержаться. Но он даже не снял куртку, просто стоял, сунув руки в карманы, окидывая взглядом гнутые стеклянные бока выставочных витрин в своем по-царски украшенном зале.

– Как насчет этого вида? – спросил он, слегка кивнув подбородком.

Проследив за его жестом, Магали увидела, что он показывал на ряд эклеров, облитых прекрасной и блестящей шоколадной глазурью, их признавали лучшими уже три года подряд. Длинные, пухлые, со скругленными концами и… Она бросила на него возмущенный взгляд, чувствуя, как краска смущения заливает ей щеки.

Он выглядел бы совершенно невинно, если бы не легкая ухмылочка, затаившаяся в уголках его губ.

– Они же с шоколадом, – простодушно добавил он.

Даже приготовленные вчера, эти эклеры, вероятно, оставались потрясающе вкусными. И как раз нужного размера, чтобы поместиться у нее во рту, и чтобы раскусить блестящую шоколадную обливку, и почувствовать на языке прохладный шоколадный крем…

Проглотив слюну, Магали плотно закрыла рот, изо всех сил сжав зубы.

На щеках Филиппа тоже проступил заметный румянец. Неловко переступив с ноги на ногу, он дал ей возможность задуматься, что именно происходит с его телом под курткой, и тихо присвистнул, сумев наконец подавить усмешку, стащил перчатки и вытащил из-под прилавка одну из фирменных коробок для пирожных.

– Allez[122], Магали, решай, что здесь искушает тебя больше всего?

Ее глаза невольно устремились на него. Такого высокого, сильного и сдержанного, с выбившимися из-под лыжной шапки потемневшими влажными вьющимися волосами, а его бьющая через край энергия даже в момент вынужденного бездействия, казалось, заполняла собой весь этот превосходный зал. На его ресницах дрожала капелькой растаявшая снежинка. Он молча перевел взгляд на Магали, и эта капля соскользнула ему на щеку.

Заметив, как она смотрела на него, он выдал мимолетную усмешку, порожденную жарким всплеском триумфа, от которой у нее не только блаженно закружилась голова, но и появлялось желание, топнув ногой, сказать, что его победа над ней весьма сомнительна.

– Что ж, благодарю, Магали.

Она упрямо вздернула подбородок.

Его взгляд мгновенно переметнулся на ее шейку.

– Позволь мне ответить тебе еще более восхищенным комплиментом.

Волна удовольствия медленно поднималась в ней, возвращая в те мгновения вчерашнего вечера, когда она почувствовала себя леди Годивой, абсолютно свободной, сильной и гордой в своей наготе. Что же может быть самым соблазнительным в этом зале, набитом всемирно известными искушениями… в его понимании, разумеется? Подлинные ли чувства он к ней испытывал?

Внезапно, словно потеряв терпение, он подошел к витрине и с удивившей ее небрежностью быстро набрал дюжину разных пирожных, заполнив ими коробку. Терпения-то ему хватало с избытком, и уж особенно при изготовлении своих шедевров.

– Tiens. On y va[123]. – По пути к выходу, он приложил к уху телефон. – Привет, парни, вы сумеете проехать сюда с фургонами?

Магали удивилась, но промолчала.

– Вперед, и, когда доберетесь, очистите тут все витрины, – распорядился он. – Может быть, это порадует и еще кого-то. Oui, bien sыr, а tout а l’heure. Restos du Coeur[124], – коротко пояснил он Магали, пожав плечами и убирая в карман телефон.

Магали знала об этой благотворительной организации бесплатных столовых и передвижных продуктовых фургонов, которая подкармливала бездомных и голодающих.

– Похоже, ты с ними хорошо знаком.

– Ну да, они заезжают ко мне раза три в неделю. Я редко продаю не раскупленную за день выпечку. – Он опять пожал плечами, остановившись перед главным входом во двор дома Магали. – Сегодня им повезло, дары повалятся на них не только от меня, как манна небесная. И все благодаря снегопаду.

Лицо его на мгновение озарилось широкой улыбкой.

Она отвела взгляд, ее сердце вновь тревожно сжалось. Он взял ее спрятанную в перчатку руку и поднес кончик указательного пальца к кодовой панели.

Да он стремился сюда уже на площади Вогезов, подумала вдруг Магали. А не обратно в свою квартиру. Ему хотелось пойти именно к ней домой. Благодаря отсутствию каблуков на ее дурацких сапожках он довлел над ней с высоты своего роста, а глаза сверкали страстным желанием, побуждая набрать пальцами входной код.

Бросив на него прищуренный взгляд и просто испытывая досаду и пытаясь сохранить определенные границы на случай крайней нужды в уединении, Магали подалась вперед и прикрыла от него левой рукой кодовую панель.

– Мудро, Магали. – Теперь в его голосе проявилось резкое раздражение.

Как и ее тетушки, она совершенно не испытывала ложной скромности, но тем не менее что-то сейчас смутно тревожило ее. Снежное утро, его страстное нашептывание, пирожное в виде сердца, покорившее ее своей красотой, и при всем этом она пыталась скрыть от него входной код. Возможно, как раз из-за сокрушительного воздействия розового сердца десерта.

– Значит, мне отказано в том, что доступно любому разносчику?

– Разносчики меня не волнуют, – отозвалась она, запоздало сообразив, что такое признание вовсе не способствовало укреплению границ доступности.

Он бросил на нее изучающий взгляд, и выражение его лица смягчилось.

– Так я все-таки волную тебя? – пробормотал он, поднимаясь за ней по винтовой лестнице.

Журчание его голоса поднималось откуда-то с высоты бедер. Вероятно, лучше бы она надела длинное толстое пальто.

– Когда потеплеет и ты наденешь короткую юбочку с твоими замечательными ажурными легинсами, то позволишь мне, надеюсь, сопровождать тебя по этим лестницам в свою башню? – мечтательно произнес он, отчего ее ягодицы невольно сжались, а ноги задрожали от слабости.

Неужели она постоянно присутствует во всех его фантазиях?

Какая волнующая мысль.

Магали ничего не ответила, но ей вдруг пришло в голову, как ни странно, что нет никаких причин, способных помешать им видеться весной. Хотя сейчас уже середина февраля. И до тепла осталась всего пара месяцев. А она никуда не собирается уезжать из этого города, и он тоже…

Она озабоченно нахмурилась, удивившись своим фантазиям.

Трудно поверить в счастье, исходящее от другого человека, но… он, казалось, просто излучал счастливое сияние. И, заражаясь его настроением, Магали едва могла дышать, чувствуя, как сжимается сердце.

Он озабоченно глянул на дверь в квартиру и подергал ручку, желая убедиться, что на сей раз там хотя бы появился замок.

– Ну, Магали, sйrieux[125], твой замок можно открыть одним пинком.

Филипп стоял у нее за спиной, протянув руки к двери, и она внезапно почувствовала, будто попала в какой-то заколдованный мир. Наполненный его величественной и реальной близостью, его присутствием здесь, возле ее двери. На их одеждах, уже теряющих резкие запахи заснеженных улиц, еще поблескивали растаявшие снежинки. По другую сторону двери пока еще находилось ее убежище, но с приходом Филиппа оттуда, безусловно, улетучились и холод, и одиночество.

Его руки уперлись в дверь по сторонам от ее головы.

– Ты пригласишь меня войти, Магали? – Заискивающий оттенок его голоса дал ей понять, как сильно ему хотелось этого.

Как сдержанно он стремился сюда целое утро, а может быть, и гораздо дольше.

У нее был выбор. Он казался вдвойне заманчивым и вследствие этого пугающим, но Магали поднялась на носочки, поцеловала его снежно-холодные губы и открыла дверь.

Глава 28

Филипп проник в башню этой колдуньи и, всячески сдерживаясь, не размахивал дурацким победоносным мечом. Ему же не хотелось, чтобы его выгнали. Она пока вроде не обзавелась колючими растениями, чтобы ослепить его, но тем не менее падение с такой высоты могло быть чертовски досадным и мучительно долгим.

Он скромно встал в сторонке между миниатюрной плитой и окном высотой от пола до самого потолка, оконные створки открывались внутрь комнаты, а снаружи тянулась железная решетка ложного балкона. За спиной Филиппа скрывались маленький холодильник и столик, но он специально загородил их. Ему нравились случайные прикосновения Магали, когда она проходила мимо него, чтобы достать что-то. И он так наслаждался ими, что сейчас, когда он снял куртку, готовность его победоносного оружия стала более чем очевидной. Он не пытался скрыть своего настроения, отвернувшись от нее, и лишь с интересом размышлял, как она отреагирует на такую боевую готовность.

Войдя в квартиру, Магали сразу сбросила потяжелевшие от снега сапожки и, когда он последовал ее примеру, бросив на него косой взгляд, натянула ботфорты, что мгновенно превратило его чувства в расплавленную лаву. В данный момент Магали уже помешивала свой шоколад, и Филипп представлял себя кипящей в ковшике массой, булькающей и тающей от каждого оборота ее ложки, масса густела и поднималась, обволакивая рукоятку, и Магали достаточно было лишь щелкнуть пальцем, чтобы убедиться, как отчаянно он жаждет ее. То же самое он мог бы сказать о ней. Видимо, их желания совпадали.

– Ты даже не представляешь, как я распалился рядом с твоей плиткой.

За окнами девственного гнездышка кружит снег, а она готовит персонально для него горячий шоколад, все вокруг исполнено символичного сердечного тепла, и сама ситуация, по сути, – воплощение чистейшего искушения. Да еще эти обалденные сапоги. Он остался босым, маленький намек на уязвимость, а также, чтобы чувствовать себя как дома, но она, зная о его вожделении, натянула эти ботфорты. Ему это понравилось. После его замечания груди ее начали бурно вздыматься. С легкой усмешкой Филипп выглянул в окно, заметив в далеком снежном тумане размытую взмывающую в небеса темную стрелу Эйфелевой башни и свое фирменное имя, поблескивающее внизу на уличной вывеске кондитерской. Жизнь складывалась очень и очень хорошо.

Впереди его ожидало море трудностей, однако, Бог свидетель, он любил трудности.

Скосив взгляд на ее округлую попку, стройные бедра и потрясающе длинные кожаные сапоги, он попытался обуздать сладострастную усмешку, чтобы не искушать уж так откровенно судьбу. О да, он никогда не уклонялся от намеченной цели.

– Что ты пожелаешь мне на сей раз?

Размечтавшись, Филипп представлял, как кончик его пальца пробегает от ее затылка по спине, огибает пикантную попку и, погрузившись на мгновение в отвороты сапог, взлетает под обтягивающую бедра юбку, когда внезапно до него дошло, что, вероятно, он уже может реализовать свои мечты. И, возможно, она даже не опрокинет ему на голову ковшик с кипящим деликатесом.

Так он и сделал… проведя пальцем по ее волосам, обогнул заколку, удерживающую прическу, вернулся к затылку, пробежал по шее, спустился по спине до талии, преодолел холмик ягодицы и, нырнув в отворот сапога, принялся поглаживать внутреннюю сторону бедра.

От его легких прикосновений тонкие волоски на ее шее приподнялись, спина изогнулась, а ягодицы сжались. О да, подумал он с глубоким чувственным удовлетворением, вспыхнувшим в нем мучительно сладостным возбуждением. Она хотела его. Он своего добился.

С медлительностью злоумышленника его палец продолжал двигаться вверх по внутренней стороне ее бедер и, то приближаясь, то удаляясь от сокровенной зоны, блуждал с вялой игривостью, а остальные пальцы трепетно прижимались к бедру, словно ожидая команды перехода к более решительным действиям. Но так и не дождались.

Как забавна, оказывается, роль мучителя. Особенно по отношению к тому, чья нерешительность недавно на заснеженном мосту пронзила его самого.

– Ты желаешь, чтобы я растаял от жара? – поинтересовался он, позволив своему большому пальцу, словно заблудившись во мраке неизвестности, случайно подняться еще выше, а потом испуганно ретироваться на прежние позиции. Ее рот приоткрылся от возбуждающих ласк, но она вытерпела их, зажав зубами нижнюю губу. Склонив голову, Магали пыталась изобразить крайнюю озабоченность приготовлением шоколада.

Филипп никогда не подозревал в себе садистских наклонностей.

– Или мечтаешь превратить меня в зверя?

Сделав вид, что его пальцу неудобно блуждать между ее сапогами и легинсами, он попытался убрать его. Остальные пальцы продолжали скользить беспорядочно, словно независимо от затеянной им игры, хотя и не сдавали своих позиций. Там оказалось множество заманчивых мест, которых можно было коснуться «нечаянно» – о да, чисто случайно – и мимолетно.

– Или, возможно, тебе просто хочется согреть человека в холодный день?

В полнейшем изумлении она оторвалась от ковшика и, призывно приоткрыв рот, устремила жадный взгляд на его губы.

Нежно сжав ее бедро, он поблагодарил ее за признание своей победы, и вдруг вовсе убрал руку, и побрел ко второму окну, где ему пришлось опереться коленом на ее узкую кровать, чтобы выглянуть на улицу. Восставшая плоть явно показывала, что он не только садист, но еще и мазохист, и тем не менее Филипп испытал приступ острой радости из-за того, что лишил ее ласк. Будто признавшись в любви, он мог позволить себе по-свойски отшлепать ее!

О да, нынче он собирался повеселиться на полную катушку.

– Выпьешь, тогда и узнаешь, – резко бросила она.

Глядя на снегопад за ее окном, он непристойно ухмыльнулся. Frustrйe[126], Магали?

Он поднялся с кровати, его колено оставило на одеяле собственническую вмятину, предвещавшую грядущие события. Она же пустит его в свою кровать? О да, она согласна. Если он достигнет своей цели, то она, возможно, захочет связать и никогда не отпускать его.

«Ты, жестокий мерзавец, прекрати терзать нас этими картинами», – взмолилось его тело.

Филипп вернулся, чтобы попробовать шоколад. Она вручила ему горячую, просто горяченную чашку, и он с нарочитой медлительностью крутил ее в пальцах, остужал напиток дыханием и наконец соизволил сделать глоточек. Этот глоток пронзил его, сграбастал в кулак забившееся сердце.

Он выдал ей свою самую мстительную улыбочку.

– Не чувствую никаких перемен.

Со стуком опустив на стол чашку, она даже не попробовала шоколад. Кстати, он еще не видел, чтобы она пила свой шоколад. Такого рода нежелание могло действительно наводить на мысль об отраве.

Он склонился и поцеловал ее со всей решимостью, разъединив и смяв ее губы, а потом щедро вернул им доверчивую мягкость и податливость, убедившись, что она получила достаточную порцию своего шоколада с его языка.

– Попробуй моих пирожных, Магали. – Он открыл коробку, заполненную выпечкой в его кондитерской.

– Но они ведь не сделаны специально для меня. – Голос ее прозвучал мрачно. – Ты же взял их с витрины.

– Магали, все, что я делал последние четыре месяца, предназначалось исключительно для тебя.

Обиженная гримаска исчезла с ее лица. Ее ресницы вспорхнули, и она пытливо взглянула на него, как смотрела на него множество раз прошлым вечером и этим утром, словно пытаясь постичь правду, скрытую за его маской. Какой маской? В его общении с ней не было и намека на тайные коварные планы, он всегда шел напролом.

Она вновь перевела взгляд на коробку, и он понял, еще до того, как она что-то попробовала, лишь по одной ее еле уловимой смущенной улыбке, что опять незаметно захватил власть над ней. Медленно она провела идеально ухоженным ноготком по всей длине шоколадного эклера прямо по границе шоколадной глазури. Ему пришлось собрать все силы, чтобы обуздать желания своего тела.

Вытащив эклер из бумажной розеточки, она с особым изяществом перехватила его пальцами и поднесла ко рту. Ее губы разделились, вобрав пирожное, и он лишь мельком увидел белизну зубов, погрузившихся в шоколад. Магали опустила ресницы, издала вздох, длинный тихий стон наслаждения.

Возбуждение рвалось наружу, грозя вселенским потопом лишить его власти над собственным телом. Он схватился за ручку дверцы ближайшего шкафа, отчаянно цепляясь хоть за какую-то точку опоры.

– Магали, – предупредил он с жалобной неубедительной обреченностью. – Я в любом случае хотел со временем овладеть тобой, но, похоже, момент расплаты настал.

Глава 29

Только Магали размечталась взять ситуацию под контроль, втянув в рот соблазнительно-неприличный эклер, как Филипп мгновенно лишил ее всех сил, оставив лишь измазанные кремом губы и мгновенно доведя ее до полного безумия. Что с ним происходит? То он дразнит ее обманными ласками, прерывая игру, то опять заигрывает, словно его обуревают противоречивые желания. Неужели он не понял ее намека с эклером? Почему он не может просто отдаться в ее власть? Ведь вчера вечером ему, кажется, понравился ее массаж.

Захватив рукой ее волосы, Филипп потянул их назад, заставляя запрокинуть голову, и пристально посмотрел на ее губы в креме. Она поняла, чего он дожидается от нее, и попыталась помотать головой, но не могла же она вечно ходить с перепачканным ртом. Машинально она облизнулась.

Его зубы обнажились в жесткой триумфальной усмешке. Расширившиеся зрачки полыхнули синеватой чернотой.

– Умница, – одобрительно произнес он, и она возмущенно ахнула.

Она сделала это вовсе не по его приказу.

Но словно в награду за хорошее поведение он с раздражающей эротичностью оторвал ее от пола и, прижав к себе, щедро и основательно, без всякой спешки принялся целовать. Чувствуя, как холод пробирает ее прижатую к оконному стеклу спину, а страстный исходящий от него жар распаляет груди, живот и бедра, она возбужденно обхватила его.

Поцелуи длились… целую вечность. Время незаметно расплывалось и таяло в тумане, и вскоре в мире не осталось ничего, кроме их слившихся тел и ртов. Ей уже казалось, что она навеки заперта в островной башне, но не одна, а в компании завоевателя с несгибаемым восставшим копьем и ненасытными губами, зубами и языком. И ей суждено жить тут до скончания века, как новоявленной Волшебнице Шалотт[127], но не сплетать нити ткани, а сплетаться телами, и она будет проклята, если прервется. И Магали обняла его крепко-крепко, изо всех сил.

Филипп приподнял ее над своей восставшей плотью, постепенно, с каждым новым поцелуем все сильнее прижимая ее бедра к себе. Как он мог столько терпеть, если его возбуждение уже достигло предела? Но он продолжал неутолимо целовать ее, пока она не перестала осознавать себя. Остался только его рот. Только его тело.

Он повалился вместе с ней на кровать и, ударившись, громко зашипел и отбросил светлое покрывало, точно лев, предъявивший права на свои владения.

Раскачиваясь над распластанным телом, он стащил с него свой свитер, потом избавился от туники и бюстгальтера, торжествующе радуясь каждой снятой детали одежды, точно ребенок, обожающий загадочные подарки, упакованные во множество вложенных одна в другую коробок.

Обычно, забираясь зимой в постель, Магали поначалу дрожала от холода, но Филипп полностью разогнал его, распространяя жар своего тела.

Попытавшись снять с нее сапоги, он услышал возглас протеста. Она же специально надела их! Они определяют ее превосходство! Именно в них она должна быть, чтобы победить его, обрести власть над ним, сделать его беззащитным в ее руках.

Он прижал руку к скрытому под легинсами холмику.

– Ты хочешь, чтобы я разорвал их надвое? – грозно вопросил он.

От такой прозаичной угрозы под нажимом его руки в ее лоне вспыхнул огненный цветок. Неужели разорвет? Эластичные плотные легинсы отличались изрядной прочностью и… Да, он выглядел всемогущим.

Магали приподняла ногу, осознавая это как откровенное подчинение и одновременно истекая жаркой страстью, а он, приняв это как должное, медленно стягивал длинное голенище с ее ног, в конце концов уронив сапог на пол. Такая же судьба ждала второй сапог. А за ним последовали легинсы. И трусики. Неожиданно он улыбнулся, окинув взглядом ее полностью обнаженное тело, и оно откликнулось на эту улыбку ощущением восхитительной уязвимости, когда сама она вдруг осознала, что мягкая кожа сапог коснулась ее ступней и вновь, скользнув по голым ногам, охватила бедра.

Так, подумала Магали в приступе победного облегчения. Все-таки он предпочел оставить власть в ее руках. Но когда она попыталась подняться, чтобы оседлать его в сапогах, он неожиданно перевернул ее с такой легкостью, словно она была плюшевым мишкой, и прижал ее спину к своей груди.

Его пенис с силой давил на нее. Сильные руки охватывали ее тело, прижимая к мускулистой мужской груди. Одна из ее рук попала в плен, зажатая между его рукой и кроватью. Вторая рука мягко сдерживала все прочие поползновения. Его пальцы исследовали ее анальную щель, и она мгновенно открылась для него. Ее реакции стали бессознательными. Собственное ее тело вышло из повиновения. Отдалось в его власть.

А он действовал с раздражающим спокойствием. Продолжал обстоятельные исследования ее сокровенных мест. Словно он вовсе не стремился как можно скорее довести ее до оргазма. А просто с глубоко личным интересом раздвигал пальцами ее складочки и блуждал по ним, мягко соскальзывая во влажные глубины. Слегка пощипывая, точно выясняя их плотность и узнавая, из какого материала они сделаны.

Магали попыталась вывернуться, и его легкие объятия тут же укрепились, опять зажав ее в тисках, так что на ее спине отпечатались все мышцы его грудной клетки, а ее груди щекотали мягкие волоски прижатого к ним предплечья. Он подавил ее бунт. Без особенного напряжения. Но теперь она едва могла пошевелиться.

Все порывы свободы ей пришлось перенести на нижнюю часть тела, и даже там он укрощал их. Он позволил ей слегка поерзать, и когда ее ягодицы прошлись по его восставшей плоти, издал одобрительный хриплый смех, но, решив, что пора прекратить и это своеволие, уверенно пронзил ее двумя пальцами. Магали заскулила и попыталась вывернуться из-под его руки, но он крепко держал ее. Все ее внутренности сжались в тщетных попытках перевернуться на спину или как-то заставить его следовать ее желаниям и уделить наконец главное внимания ее половым губам и клитору.

Но для этого у нее не было никаких физических возможностей. Она чувствовала, как он наслаждается, прижимаясь к ней восставшей плотью. Однако он продолжал спокойно по-своему исследовать ее. Без всякой спешки. Этот захватчик не способен поддаться порыву.

– Я же не одно из твоих требующих треклятого терпения пирожных, – простонала она.

Он рассмеялся.

Этот смех дико рассердил ее. Ей захотелось возненавидеть его. Захотелось, чтобы ее тело, взбунтовавшись, отключилось и ни на что не реагировало. Но, увы, оно явно все больше воспламенялось, мышцы ее половых губ дрожали вокруг его пальцев, бедра извивались в напрасном усилии подставить под его руку то, что ей самой хотелось.

Дразнящие пальцы продолжали исследовательские игры, кружа и слегка раздвигая подступы к ее проходу, точно он все еще проверял плотность женского материла. Она застонала.

Его большой палец переместился к ее анальной щели.

Она опять попыталась перевернуться, и опять он с легкостью пресек ее попытку.

Страсть, бушевавшая в ней, стала невыносимой.

– Филипп…

Большой палец тут же вознаградил ее, с силой прижавшись на мгновение к клитору, и она невольно в отчаянии сжала проникшие в нее пальцы, пытаясь также бедрами удержать его руку.

– Ты знаешь, что впервые произнесла мое имя? И мне понравилось.

– Пожалуйста, – прошептала она.

Она чувствовала его отвердевшую плоть, его возбуждение. Как он мог так долго дразнить ее? Разве он не хотел ее так же страстно? И она могла удовлетворить его. Могла довести его до оргазма. Но пребывала в полном бессилии, пока он удерживал ее.

Не вынимая пальцев, он слегка развел их в стороны. Его внутреннее урчание или хриплое мычание отдалось в ней тихой дрожью.

– Да, умоляй меня, – прошептал он, пощекотав дыханием ее затылок. – Мне это нравится. Ну, попроси меня еще разок. Назови мое имя.

– Ты, мерзавец.

Он мгновенно вытащил свои пальцы.

– Нет, это я уже слышал.

Ее брошенное лоно сжалось от пустоты, и она попыталась приподняться, чтобы вновь прижаться к его ладони. Он отдернул руку.

– Я люблю тебя, Магали. Разве недавно я не признался тебе в этом? И мне хочется услышать, как ты умоляешь меня.

Слова «Je t’aime» оживляющей волной прокатились по всему ее естеству, очевидно, высвобождая какие-то затаенные чувства и одновременно усиливая безотчетный страх.

Все ее тело откровенно признавалось ему в любви, обуреваемое безумным жаром страсти, так зачем же ей еще о чем-то просить его.

– Зачем? – возмущенно вскрикнула она.

– Я только прошу, Магали… и давно, – загадочно произнес он, то ли желая подчеркнуть, что любит ее, то ли желая дождаться ее просьбы. – С тех самых пор, честно говоря, как впервые увидел тебя.

– Я поняла, что в ту первую встречу ты ждал моей просьбы.

– И это правда, – согласился он, и все ее тело оживилось от этого двойного признания. – Твое тело, Магали, уже само умоляет меня. – Его ладонь медленно скользнула и намеренно лишь на мгновение прижалась к ее клитору. – Ты уже сгораешь от страсти, истекая соком… ты вся открылась. – Его пальцы едва коснулись увлажнившегося и открывшегося женского естества.

Тело Магали беспомощно дернулось под его властной рукой.

– Так неужели ты не можешь открыться мне в ином смысле?

Она уже открылась. Ведь он же уже с ней в ее комнате.

– Если ты хорошенько попросишь меня, – жарко прошептал он, дыша ей в затылок, – то я обещаю доставить тебе наслаждение.

– Филипп. – Она попыталась изогнуться, не смогла и тихо застонала, выругавшись себе под нос.

– Хорошее начало.

Его пальцы вознаградили ее, скользнув глубже во влажные глубины. Но он не коснулся того чувствительного бугорка. Он лишь обвел эту эротическую зону дразнящим пальцем и продолжил свои терзающие исследования.

Почему она так упряма, скрытна и горда? Приподняв голову, она прижалась к его плечу.

– Ты же тоже можешь получить желанное вознаграждение, если перестанешь играть во властные игры.

– Ты имеешь в виду, если я сдамся и полностью предоставлю себя в твою власть.

Учитывая, какой бессильной она себя ощущала, это была высшая степень иронии.

– Кроме того, вспомни, ты всегда жаловалась, что я вторгаюсь туда, где меня не желают видеть, – провокационно пробормотал он, поигрывая кончиками пальцев в ее промежности, но не проникая в глубину. – Вот я и стараюсь уважительно относиться к твоим владениям.

– Филипп… – Она вложила в это слово всю степень угрозы, на которую только могла быть способна обнаженная, невольно захваченная и извивающаяся женщина.

– Allez, Магали. – Его подбородок с силой прижался к ее шее. – Скажи это, – выдохнул он. – Я умоляю, скажи. Меня чертовски возбудят твои слова.

Он умолял ее умолять его. И подобно его признанию «Je t’aime» – эта мольба достигла глубин ее души. Она почувствовала себя почти в безопасности, прижатая к нему так крепко и так беззащитно. Словно крепость его объятия являлась обещанием: «Смелей. Я поддержу тебя».

«И я так же уязвим, как ты».

Что казалось почти невозможным, но…

– S’il te plaоt…[128]

Прежде она никогда и никого во Франции не просила о том, в чем сама отчаянно нуждалась. И, как ни странно, в ней вдруг вспыхнула искра надежды. Надежды на новую жизнь.

– …Филипп

По-кошачьи прикусив сзади ее шею, он начал усиленно массировать ладонью ее лобок. Магали резко прогнулась, задрожав под его ласками и невольно подчиняясь ему, все в ней вспыхнуло и затрепетало, хотя он продолжал так властно сдерживать ее, что в итоге она вновь бессильно поникла, а из глаз ее полились слезы.

Искусная рука продолжала мягко соблазнять ее, ласково успокаивая последствия взрыва чувственного наслаждения, не уничтожая его резко, но помогая ему постепенно, медленно сойти на нет, и вскоре ее охватило такое изнеможение, что она стала засыпать.

Тогда он перевернул ее на спину и слизнул слезы, смочившие ее виски, подобно животному, жаждавшему соли. Он откинул с мокрого лица ее волосы, прижал их к кровати и, продолжая удерживать голову, покрыл поцелуями все ее лицо, не обходя вниманием и припухшие губы.

Обняв Магали и прижимая к себе двумя руками, Филипп быстро проник в нее, словно у него уже не хватало сил достаточно крепко удерживать ее. Подумав сначала, что еще переживает последствия первого оргазма, она услышала его тихий и страстный стон и вновь начала содрогаться вместе с ним, рефлексивно сжимаясь в ритмичных толчках.

Ее руки пробежали по его спине, отмечая крепость и рельеф его мышц. Спустившись к напряженным ягодицам, Магали сжала их, поддерживая убыстряющийся ритм интимной скачки. Она приближалась к очередной кульминации, наслаждаясь долгожданным слиянием и его уверенными и страстными движениями, столь очевидно доказывающими его любовь, хотя, казалось, он уже действовал бессознательно, отдавшись во власть первобытных инстинктов. Ее лоно вновь сжалось, и он, крепко прижимая к себе ее тело, погрузился в завершающем рывке в сокровенную глубину и тоже достиг оргазма.

Позднее, когда его напряжение ослабло, она вдруг осознала, что их слившиеся воедино тела уже перевернулись на бок, ее спина вновь прижата к его груди, и теперь уже она сумела завладеть его рукой и вернула ее к своему лону. Чувствуя, как потяжелело его обессиленное тело, она подумала, что он засыпает, не ведая о приближении своей второй кульминации. Но его чуткий палец действовал с мастерской ловкостью, и, почувствовав, что она закончила, Филипп поцеловал ее плечо.

Он натянул одеяло на них обоих, изгнав остатки холода как из кровати, так и из всей ее комнаты.

– Не правда ли, вторжение может оказаться не таким уж неприятным? – поддразнивая ее, пробормотал он.

Она слабо шлепнула его по руке, и он, опустив голову на ее разметавшиеся волосы, рассмеялся, погружаясь в сон.

Глава 30

Когда отзвонился менеджер из компании «Ресто дю Кёр», сообщив, что фургон не может проехать по обледеневшим улицам, Филипп поморщился, сунул мобильный в карман и высмотрел в снежном тумане за окном вывеску своей кондитерской.

– Вот черт, все пропадет зазря, – бросил он. – И наши сегодняшние заготовки тоже пропадут. Но… – Он пожал плечами, очевидно, подразумевая, что тут уж ничего не поделаешь!

Закутанная в толстый банный халат, Магали прижалась к его разгоряченному телу, присоединившись к нему возле окна, пропускавшего в комнату легкий ток холодного воздуха.

– Тебе следовало обзавестись дружелюбной компанией в нашем квартале, – проворковала она.

– О чем ты? – недоуменно спросил он.

– Это одна американская традиция. Устраивается нечто вроде fкte villageoise[129], только в масштабе одной улицы. Ты же понимаешь, что все жители нашего острова, торча в своих квартирах, сейчас поглядывают на снегопад. И остается лишь пригласить на пир всех желающих.

Он задумчиво взирал на нее лишь какое-то мгновение, после чего усмешка расплылась по его лицу.

– А что, потрясающая мысль, может получиться чертовски весело.

Она усмехнулась в ответ, захваченная своей идеей и его воодушевлением.

– Так ты думаешь, это возможно?

– И я готов поспорить, что множество людей сейчас готовы умереть за чашку твоего шоколада. Ты же понимаешь, погода нынче чисто шоколадная!

Она скорчила рожицу.

– Наше заведение недостаточно велико для твоего множества.

Вдобавок она мечтала весело отметить это знаменательное событие наедине с Филиппом, а не в компании многочисленных соседей, чувствуя себя обделенной его вниманием.

Нет, черт возьми, минуточку. Когда это она чувствовала себя обделенной, готовя шоколад у себя в кафе?

– Но, Магали, – промурлыкал он, – ты же знаешь, что всегда желанна на моих кухнях. Je t’invite[130].

Она немного поломалась, но идея была неотразимо заманчивой. Посмеиваясь, они вновь натянули все теплые вещи и, спускаясь по лестнице, постучали в двери тетушек, потом Магали позвонила ближайшим соседям – Тьерри, Клер-Люси и Эми, – поручив им передать приглашение всем знакомым. Клер-Люси только что выгуляла собачку Фернан, опасаясь, как бы она не поскользнулась на снегу и не сломала ногу, поэтому звонок застал ее в доме пожилой дамы, и она с готовностью пообещала, что доведет ее до кондитерской.

Женевьеве пришлось применить все свои выкованные жизнью способности убеждения, чтобы уговорить Жерара провести эту холодную ночь у его дочери, но он уже опять вернулся на улицу и посматривал на Женевьеву с исключительно горгулистым сердитым видом. Однако он тоже принял приглашение, вымывшись под душем по настоянию дочери, и Филипп впустил в зал не только свободолюбивого Жерара, но и его немецкую овчарку.

– Потому что, – он с усмешкой глянул на Магали, – я проникся к вашему кобелю особой любовью.

Магали сжала кулачок, но сдержалась и не ударила его. Пуделиха Сисси сегодня высокомерно пренебрегала этим кобелем, льстиво сидя с мадам Фернан за изысканным столиком возле мраморной колонны, увитой розовыми бутонами.

Тьерри притащил свои нераскупленные розы и раздал их одиноким женщинам, отчего некоторые из них почувствовали себя совершенно счастливыми. Клер-Люси радостно болтала с Эми, и их разговор перемежался взмахами красных роз и пирожных, которые они держали в руках.

– Жаль только, что тесто из холодильников, видимо, все-таки придется выбросить, – признался Филипп Магали. – Мне не под силу, однако, одному приготовить так много «куин-амана».

– Зато нам под силу! – услышав его слова, воскликнула Клер-Люси. – Только скажите как.

Филипп обменялся задумчивым взглядом с одной из лепных львиных голов, украшавших по углам потолок зала, возможно, прося его смиренно вытерпеть наглость человека, предположившего, что сумеет приготовить фирменные пирожные по нескольким простым указаниям. Потом внезапно рассмеялся тем безудержным смехом, что ознаменовал знакомство с ним Магали, – вездесущим и заразительным.

– Allez. Pourquoi pas?[131]

Жизнерадостная компания ввалилась на кухни, забавное приключение этой снежной вечеринки заражало всех.

– У тебя много знакомых дам, – тихо заметил он Магали, открыв двери малой холодильной камеры, где на полках вылеживалось тесто. – Молочные продукты, кстати, за следующей дверью. А шоколадные запасы вон в тех шкафах. Они что, все незамужние?

– Почему ты этим интересуешься? – вздернув подбородок, откликнулась она.

Он помедлил с ответом, пристально взглянув на Магали.

– Знаешь, я мог бы порадоваться твоему ревнивому интересу, если бы это не было невероятно глупым.

Он опять вытащил телефон и, набрав текстовое сообщение, показал ей. Групповое сообщение для Йquipe Labo[132] гласило:

«Нет, не волнуйтесь, я не собираюсь сегодня призывать на работу никого из вас. Но на тот случай, если вы вдруг почувствуете непреодолимое желание поработать, сообщаю, что сейчас на наших кухнях суетится чертовски много незамужних дамочек, которые без малейшего понятия о высокой кулинарии пытаются приготовить "куин-аман"».

Просто поразительно, заметил он позже, какими приемлемыми для передвижений становятся улицы при правильной мотивации. Такое впечатление, что горожане вдруг впервые осознали, что в Париже есть метро.

Спустя полчаса над мраморными столешницами уже склонились головы многочисленных мужчин, с усмешкой дающих указания, и сосредоточенно внимающих им женщин. Детская компания, забравшись на табуретки, играла с тестом за отдельным посыпанным мукой столом. Должно быть, это событие могло стать очередной темой для обсуждения в блогах, поскольку Кристоф Гурман тоже как-то умудрился попасть сюда, хотя жил в далеком Девятом округе, и чувствовал он себя вполне непринужденно, казалось, совершенно не замечая колючих взглядов владельца кондитерской.

– Привет, Шанталь, – сказал Кристоф, останавливаясь рядом с особой, чья манера кокетливо вскидывать голову показалась Магали смутно знакомой, как и ее склонность недооценивать собственные достоинства, которой грешили многие посетительницы «Волшебной избушки».

Шанталь, взглянув на него, приободрилась, хотя выглядела несколько смущенно, но, как ни странно, оптимистично. Похоже, между ними что-то было? Кристоф поглядел на нее с настороженной озабоченностью.

– Ты позволишь помочь тебе? – наконец спросил он. – Не скажу, конечно, что я достиг мастерства Филиппа, но для своего блога я тщательно изучил рецепты приготовления «куин-амана».

Вскинув руку, Шанталь кокетливо поправила пальцами прическу, присыпав волосы мукой. Потом резко тряхнула головой, и облачко белой пудры слетело на щеку Кристофа.

– Спасибо, – мягко ответила она. – Это было бы очень мило с твоей стороны.

И вообще странно, откуда здесь появилась Шанталь? Жила она определенно не на острове. Оказалось, что довольно много народу вдруг решило прогуляться в снегопад по Парижу, и случайно все очутились здесь, причем большинство из них первым делом заказывали горячий шоколад.

– Потрясающе, – тихо делились они впечатлениями, пробуя из чашечек напиток, налитый из приготовленной Магали объемистой кастрюли, такой большой и тяжелой, что, колдуя над ней, Магали казалось уместным бормотать заклинания знаменитых ведьм над колдовским котлом: «Double, double, toil and trouble…»[133]

– Я рада, что закрылось то разрекламированное колдовское заведение. И мне плевать, как его расхваливали в твоем блоге, все равно их шоколад не сможет превзойти восхитительный вкус этого напитка.

Магали скрипнула зубами. И, написав большое объявление, поставила его перед кастрюлей: «Шоколад от ведьм из "Волшебной избушки"».

Филипп, помогавший мадам Фернан готовить «куин-аман», стрельнул в Магали насмешливым взглядом и громко расхохотался.

Клер-Люси, уже перепачкав нос мукой, с сияющим видом взглянула на Магали, когда Грегори, встав за ее спиной и приобняв руками, начал показывать ей, как правильно складывать тесто.

– Просто сказка, – поделилась она с ней. – Никогда в жизни я не забуду этот снегопад. Какая чудесная идея пришла в голову Филиппу.

Магали, помешивая шоколад, опять сжала зубы, подавляя молчаливое негодование. А Филипп еще и усмехнулся, подсыпав ей соли на рану.

Чуть позже, после того как мадам Фернан с его помощью уложила «куин-аман» на противень, он подошел к Магали и приобнял ее за плечи.

– А мне полагается чашечка?

– Тебе, похоже, нравится подвергать свою жизнь опасности? – пробормотала Магали, наполняя для него чашку.

Но она едва ли могла попытаться испортить первое приключение своего романа, прокляв его шоколад, понимая к тому же, сколько народу ждет напитка из этого большого котла.

– Полагаю, сейчас это станет очевидным.

Он поднял чашку и, обращаясь ко всем собравшимся, провозгласил:

– У меня есть шоколадный тост. – Его радостный звонкий голос с легкостью завладел вниманием присутствующих.

Встрепенулась даже Клер-Люси, хотя за мгновение до этого она усиленно пыталась помочь Грегори застегнуть поварскую куртку на своей груди. Филипп благопристойно вывел вперед Магали, а сам встал за ее спиной.

– Предлагаю выпить за Магали Шодрон, именно ей пришла в голову идея нашей замечательной вечеринки, и она великодушно согласилась приготовить свой фирменный горячий шоколад на моей кухне для всех вас.

«Ладно, наконец-то он повел себя правильно, – подумала Магали. – Тут уж не поспоришь, надо отдать ему должное». Через мгновение она вдруг увидела, что на нее устремлены самые разные взгляды: потрясенные, удивленные, довольные, возмущенные, одобрительные, недоверчивые, задумчивые – в случае Эши, и гневные – в случае Женевьевы. В общем, полный диапазон эмоций. А потом все собравшиеся перевели взгляды на возвышавшегося за ней Филиппа. Внезапно, запрокинув голову, она попыталась увидеть выражение его лица.

Самодовольное. Невыносимо самодовольное.

Неужели он только что громогласно, перед обитателями целого острова, утвердил свое право собственности на нее?! А что, ведь своим самодовольным видом он словно объявлял: «Пожалуй, да, я выиграл эту битву благодаря вам, и теперь она принадлежит мне».

И, выдержав уместную паузу, Филипп величественно поднял чашку с шоколадом, словно призывал своих подданных продолжать праздновать его победу.

Она развернулась к нему лицом, скрывшись тем самым от любопытных глаз, стиснула зубы и процедила:

– Нет, серьезно, ты когда-нибудь доведешь меня до того, что я прикончу тебя.

– Поверь мне, за последние двадцать четыре часа я успел осознать это далеко не раз, – любезно ответил он, сделав глоток шоколада. – Но все мы смертны, и мне трудно представить более приятную кончину.

И пока Магали, едва не шипя от возмущения, обдумывала значение, которое он ловко придал ее угрозе, вспыхивая и отчаянно борясь с желанием опрокинуть весь этот котел на его голову, он – на глазах у всех – слегка потрепал ее по носу и озабоченно удалился, явно намереваясь удостовериться, что все их гости довольны и счастливы.

* * *

Когда все уже благоденствовали, объевшись сладостями, тетушка Эша организовала движение любителей супа, и кухни Филиппа заполнились паром от огромных кастрюль, в которых булькало варево, щедро приправленное карри. Филипп и Магали, разжившись пиалами с супчиком, устроились вдвоем за одним из самых укромных столиков в его кондитерской, у окна за колонной.

Снег больше не падал, но еще красиво белел на улице, несмотря на то или как раз потому, что отпечатки следов на нем явно показывали, где разыгралась сегодня жизнь их парижского острова. Уличные фонари загадочно подсвечивали ледяные кристаллы, придавая снежным покровам уютный золотистый оттенок.

– Где ты предпочитаешь провести сегодняшнюю ночь, в вашем – или в моем доме? – спросил Филипп, и она, обняв ладонями горячую пиалу, испытала бурную радость от его вопроса, подразумевавшего, однако, высокомерную уверенность в том, что она не откажется от совместной ночевки.

Странно, как порой его высокомерные выпады поразительно оборачивались к его же пользе.

И еще более странно, что ее не волновало, каким будет выбор. При всей преданности своему дому она оба варианта считала прекрасными.

– У тебя кровать шире.

– Да, тут есть свои плюсы и минусы.

– Но мой дом ближе к работе. И не надо долго топать по снегу.

– Да, да, вот они – плюсы и минусы. – Он рассмеялся. – Кстати, мне понравилось гулять с тобой по снежным улицам. Но мне понравилось и лежать обнявшись под теплым одеялом в твоей комнате, проникаясь ее успокаивающей атмосферой.

Она улыбнулась, чувствуя полную умиротворенность, словно лежала на огромной перине счастья, и ему никак не мог существенно угрожать ни один из названных вариантов.

– Давай посмотрим, поздно ли разойдется эта компания.

Он попробовал приправленное карри чудесное варево и, приятно удивленный его вкусом, приподнял брови.

– Так ты говоришь, что твоя тетушка частенько готовит такую вкуснятину?

Она загадочно усмехнулась, представив странную картину того, как он втискивается за их обеденный столик. Его присутствие, несомненно, могло изменить царившую за обедом спокойную ауру. На самом деле Магали сомневалась, что его ноги уместятся под столом ее тетушек. Она склонила голову, словно проверяя свою мысль. Подумав об изменении ауры их дома, она сильно встревожилась, и все-таки это не вызвало у нее опасения. Скорее ее тревога походила на соблазнительное волнение, вызываемое пикантной остротой карри в супе.

Филипп поглощал суп, наблюдая за ней.

– Твоя тетушка Женевьева говорила, что ты с трудом доверяешь людям.

Магали прищурилась.

– Что? Ничего подобного.

– En fait, она говорила, что своему доверию ты научилась от нее и от Эши, и меня это так обеспокоило, что я решился хотя бы затронуть эту тему.

– Да, собственно, мы об этом не разговаривали, – озадаченно произнесла Магали. – О доверии к незнакомым людям. И вообще что можно им доверить?

Филипп взирал на нее с сардоническим смирением.

– Свои чувства, к примеру.

– С чего бы мне доверять их?

Он пожал плечами, словно ожидал именно такого отклика, чем вызвал ее досаду, поскольку сама она не поняла его реакции.

– Мои чувства – мое личное дело. И я не понимаю, зачем доверять их кому-то. Я не могу делиться ими с незнакомыми людьми.

Он задумчиво повертел в руках ложку. На губах его заиграла странная кривая улыбочка.

– Я мог бы постараться бережно отнестись к ним.

Она громко хмыкнула, и он, рассердившись, поджал губы.

– И ничего у тебя не получилось бы. Если бы я доверила их тебе, ты попытался бы завладеть ими и превратить в нечто такое, что устраивало бы только тебя.

Теперь он серьезно обиделся. Даже вздрогнул от возмущения.

– Почему, черт побери, ты так думаешь?

– Не получилось бы, и все. Больше и говорить не о чем. Такова уж человеческая натура, но ты опаснее большинства мужчин.

– Нет, ты не права.

От обиды он так сильно разозлился, заметила Магали, что едва сдерживался, продолжая спокойно сидеть на стуле. В кои-то веки она не пыталась специально разозлить его, поэтому попыталась пояснить свои слова:

– Ты сильнее большинства.

– Так же, как ты, Магали.

Она откинулась на спинку стула, пораженная тем, как правдоподобно это прозвучало. Ее родители твердили ей то же самое. А тетушки молчаливо подчеркивали сильные стороны ее натуры. Сама же она всегда с особым раздражением осознавала свое превосходство и самообладание по сравнению с теми страдающими от любви принцессами, которые забредали в их кафе, стремясь найти утешение в чашке шоколада.

– Но когда я выхожу в город, когда покидаю нашу «Избушку», у меня такое чувство, будто я отправляюсь на войну.

Почему, интересно, большинство людей с несомненной легкостью живут в таком огромном городе? Даже принцессы. Особенно принцессы. Но разве потребность в защитной броне показывает ее собственную слабость?

– Vraiment? – Гнев Филиппа растаял, и, склонившись над столиком, он погладил кончики ее пальцев. – Это многое объясняет. – Он устремил на нее пристальный прищуренный взгляд, словно пытался разглядеть что-то важное в приоткрывшееся забрало защитного шлема. – Хотя ты постоянно пребываешь в состоянии войны, – помолчав, заметил он. – Ты воюешь с самонадеянными принцами, – он опустил свою высокомерную голову, величественно признавая за собой роль принца, – и смело бросаешь вызов магазинам, разыскивая в них свои восхитительные доспехи, ты стягиваешь волосы в «конский хвост» и отважно бежишь навстречу неведомому. Кстати, можно, я буду бегать вместе с тобой, Магали?

– Нет, – безотчетно произнесла она, ошеломленная его просьбой.

Уголки его губ опустились. В сияющих глазах засквозил защитный холодок.

– На утренних пробежках я предпочитаю уединение, – заявила ему Магали.

Но едва она произнесла последнее слово, как перед ее мысленным взором непрошено возникла заманчивая картина тихого предрассветного города и их спокойной и гармоничной совместной пробежки.

– Разве что иногда… – помедлив, тихо начала она, сама себе удивляясь.

Могла ли она разделить с кем-то свое уединение?

Он приподнял ее руку, пальцы их соединенных ладоней переплелись. Его губы успокоенно приоткрылись. Она с удовольствием заметила, как его большая ладонь накрывает ее узкую ладошку, правда, слегка удивленная и даже смущенная разницей их размеров. Ей нравилось и то, что она уже начала привыкать к нему после снегопада и занятий любовью, нравилось и радостное сердечное тепло, царившее в компании их соседей.

И вдруг Магали с ужасом обнаружила, что действительно начинает привыкать к этому милому обществу. А как раз этого она больше всего и боялась в отношениях с людьми. Привыкнуть к ним.

Много лет она привыкала к своим тетушкам, и, несмотря на заявления о создании возможностей комфортного уединения, сама Магали считала, что в основном они так хорошо поладили друг с другом, потому что никто из них не подстраивался друг под друга, не пытался, как в пазлах, составить единую загадочную картинку. Просто каждый из них жил так, как ему по нраву, и очень не везло тем чужакам, которые случайно сталкивались с их острыми и твердыми гранями.

Никто из них никому не уступал.

Никому, даже залетному принцу, который улыбался ей за столом, а в данный момент, завладев ее рукой, покрывал поцелуями ее запястье.

* * *

Поразительно тепло и уютно прошла очередная ночь в его квартире, куда они отправились, пожелав еще разок пройтись перед сном по улицам заснеженного Парижа. Поразительно, потому что с детства для нее важнее всего было утвердиться в каком-то месте.

Но Филипп откровенно наслаждался ее обществом, он просто весь лучился счастьем, и вскоре оно, подобно солнечному свету, уже озарило все вокруг, причем на сей раз он сразу задернул шторы – мало ли откуда могут посмотреть на них глаза любопытствующих. В интимном гроте своей спальни он сначала уснул в обнимку с ней, но в сонном забытьи расслабился и, перевернувшись на живот, продолжал спать, свободно раскинувшись по кровати, как человек, не привыкший делить с кем-то постель. Магали спала беспокойно, то и дело просыпаясь от его движений во сне, но лишь около трех часов ночи она вдруг вновь почувствовала внутренний мучительный укол холодного страха. Укол, пробудивший – осмелюсь ли я открыться? – ее сокровенное чувство.

Она изо всех сил постаралась подавить страх. С детства ее раздражала слабость, сначала трусливые детишки неуклюже барахтаются на мелководье и, повзрослев, с опаской плавают в людском море, продолжая недооценивать себя всю оставшуюся жизнь. Но ей никогда не приходило в голову, что сама она ведет себя точно так же, не считая, правда, последних нескольких дней.

Когда Филипп подкатился обратно и его голова уютно устроилась на ее груди, точно на подушке, она наконец крепко уснула и проспала допоздна, хотя он не мог позволить себе такой роскоши. Магали разбудил его поцелуй, и, не сразу открыв глаза, она увидела лишь его мелькнувшую в дверях спальни спину, а через мгновение услышала стук закрывшейся входной двери.

Дотащившись до дома, Магали опять вылезла на улицу и с медлительной осторожностью пробежалась по скользким, местами еще снежным дорожкам, но и пробежке не удалось до конца прочистить ей голову.

* * *

Позже в тот день, перед открытием кафе, Магали работала над выставочной витриной, и внезапно из-за стекла до нее донесся знакомый тембр голоса, заставивший ее поднять голову и оживиться. Перед их окнами, стоя на посыпанном солью ради мадам Фернан тротуаре, Филипп разговаривал с Женевьевой, которая выглядела вполне довольной. Магали навострила уши, но Женевьева даже не пыталась понизить голос, чтобы окно помешало услышать какие-то секреты. Магали, осторожно переместившись в витрине, склонилась к наружному стеклу, якобы чтобы зачерпнуть немного засахаренных лепестков роз.

– …не хватает уверенности в себе… – как будто произнес голос Женевьевы. – C’est un vrai problиme[134].

Отступив в глубину витрины, Магали озадаченно нахмурилась. О ком это говорит Женевьева?

Филипп посмотрел на нее через окно и с серьезным видом встретил ее взгляд. Сердце Магали взволнованно забилось, как обычно, когда он смотрел на нее.

Уголки его прищуренных глаз приподнялись, придавая легчайший улыбчивый оттенок его озабоченному лицу, и вдруг, взмахнув рукой, он послал ей воздушный поцелуй. Она растерянно захлопала глазами и рассыпала розовые лепестки, а его губы неожиданно расплылись в усмешке. Могло показаться, что у него возникло внезапное желание войти в кафе и поцеловать ее по-настоящему, но вместо этого он завладел рукой Женевьевы, передав ей какой-то пакет, а Женевьева покачала головой и поцеловала его в обе щеки.

Проведя пальцами по так радушно обласканному лицу, Филипп с довольным видом направился к своей кондитерской.

Войдя в кафе, Женевьева передала Магали полученный ею пакет, мягкий и легкий, с этикеткой на оберточной бумаге, принадлежавшей одному талантливому дизайнеру из квартала Марэ. Испытующе глядя на племянницу, Женевьева стояла у нее над душой, выказывая свое удивление покачиванием головы.

– Примерно так же я могла бы удивиться, увидев, что мой ребенок вырос, превратившись в какого-то мифического единорога, – проворчала она. – Это трудно понять. Но, по-моему, он значительно вырос. Даже не думала, что это меня так растрогает.

Смущенно покраснев, Магали с интересом развернула пакет.

Там оказался шарф. Ярко-синий, почти как его глаза, кашемировый.

На сей раз на карточке, спрятанной в его складках, поместилось не только его имя. Надпись гласила: «Если для освобождения тебя из высокой башни мне придется каждый раз приносить по шелковистому ошейнику, то у нас определенно получится на редкость эротичная версия волшебной сказки. Филипп».

Магали быстро прижала карточку к себе и подняла глаза. Женевьева с виноватым видом смотрела в сторону, так старательно изображая равнодушие, что на секунду Магали показалось, что ее тетушка сейчас начнет насвистывать вальсок. Прижатая к животу визитка согревала ей душу, а разлившееся по телу тепло воспламенило сокровенные зоны, о чем ее тетушке было совершенно не обязательно знать.

– Разве тебя совсем не тревожит поведение Филиппа Лионне? – спросила Магали, отчаянно желая, чтобы ее предательский язык не выпевал его имя так, словно она говорит о королевском величестве.

– Я пыталась как-то раз угостить его чаем, – заметила тетушка Эша, возникшая рядом с ними.

Она протирала пол. Когда-то такую уборку поручили Магали, но тетушка Эша продолжала сама убираться в кафе, не обращая внимания на то, как часто Магали занималась уборкой. По ее словам, она получала большое удовлетворение, отмывая полы от грязи.

– Если он отказался выпить, то это уже его головная боль. – Взгляд ее темных глаз сцепился со взглядом Магали.

Магали только что не причмокивала, стараясь изобразить, как ей нравятся тетушкины напитки. Эша не предлагала ей ничего с тех пор, как месяц тому назад Магали выплеснула ее чай в Сену. Может быть, Эша полагала, что одной той чашки достаточно, но возможно также, что теперь она зачислила Магали в категорию неблагодарных. Но вдруг, выпив тот напиток, она превратилась бы в исключительно здравомыслящую особу, способную, к примеру, сразу смириться с Филиппом? Даже думать об этом невыносимо.

– Я не настолько альтруистична, – призналась Женевьева. – Если бы он зашел сюда, вежливо постучал и попросил нас закрыть заведение, то, возможно, я и встревожилась бы. Но не мог же он думать, что встревожит меня, если ему взбредет в голову, будто весь этот остров принадлежит ему?

Магали смотрела на тетушек в полнейшем смятении. Наконец она сообразила, что они неверно ее поняли.

– Я имела в виду не то, что вы могли переживать из-за него, как из-за собственного отпрыска, свернувшего на дурную дорожку! В общем, я имела в виду те неприятности, которые могло принести его появление в «Волшебной избушке».

Тетушки в глубокой озабоченности пристально смотрели на нее. Очевидно, их обеспокоила исключительно она. Потом они обменялись такими взглядами, что Магали вдруг захотелось показать им свой школьный табель и поклясться, что она хорошо себя вела.

– Но наша клиентура! – не выдержав их молчания, воскликнула она.

– Ах, клиентура… – Эша пожала плечами. – Не волнуйся, наша популярность постепенно уменьшится. Кроме того, честно говоря, я думаю, что в нынешнем наплыве больше виновата ты, чем Филипп. Я же говорила тебе, чтобы ты перестала мудрить со своим шоколадом, делая его таким чудесным, что слава о нем уже небось долетела до Тимбукту.

– Да я имела в виду, наоборот, что у нас станет мало клиентов! – Огорченная непониманием, Магали перешла на крик.

– Неужели только потому, что к нам стали заходить меньше в первые пару недель после его открытия? – Эша махнула рукой. – Мы не намерены соперничать с преходящими увлечениями.

Преходящее увлечение. Магали усмехнулась, представив, как заходили бы желваки Филиппа от такого определения его пирожных.

– Кроме того, нам не хотелось становиться излишне популярными. Таинственное открытие всегда приятнее.

– А тебя, кстати, не было здесь вчера утром, – строго заметила Женевьева. – Люди едва не сломали двери, стремясь заглянуть к нам в снежный денек, а все из-за блога этого Кристофа с рекламой нашего шоколада. Колотить в двери… Разве это порядочные клиенты?

– Полагаю, во всем виноват снегопад. Такой снежный денек – так и тянет на шоколад! Филипп проявил большую чуткость, позвав компанию в свою кондитерскую, – стараясь успокоить Женевьеву, напомнила тетушка Эша. – К тому же по предложению Магали. Ты же понимаешь, что оба они вполне обучаемы.

Магали оживилась.

– Так тот блог сработал? Вы хотите сказать, что мы не потеряем кафе?

Тетушки воззрились на нее в недоумении. И обменялись одним из тех взглядов, которые заставляли ее чувствовать себя тринадцатилетней троечницей.

– Может быть, нам лучше объяснить ей… – предложила тетушка Эша.

– Я надеялась, что для начала она осознает, какова ее собственная сила, – возразила Женевьева.

– Она еще очень молода. Ты торопишь события. Вот если она будет вести себя так лет в сорок, тогда мы поймем, что пора решать проблему.

– Но тогда будет слишком поздно! – Женевьева была сейчас как колдунья, начитавшаяся книг по воспитанию детей. – В сорок лет человека уже не изменишь!

Тетушка Эша неодобрительно покачала головой, явно считая все эти книги для родителей пустой тратой бумаги.

– Тебе известно, какова арендная плата за сдаваемые нами квартиры? – спросила она племянницу.

Магали покачала головой.

– Несколько тысяч? – предположила она

Женевьева сердито взглянула на Эшу и развеяла это наивное предположение.

Магали открыла было рот и закрыла его несколько раз, точно рыба, задыхающаяся без воды.

– Это же в два раза больше, чем мое ежегодное жалованье!

За одну только квартиру. Это во многом объясняло, почему тетушки Эша и Женевьева открывали кафе только с двух до восьми и работали всего пять дней в неделю, а летом вообще закрывались на два месяца.

Женевьева с любовью похлопала ее по плечу.

– Да, и ты как раз помогаешь нам уменьшить издержки.

– Разве я могла спровоцировать их рост?

Хотя, учитывая арендную математику, ее собственная бесплатная квартира-студия, должно быть, стоила… ну, в общем, тоже больше ее годового жалованья. Такой вот подарочек получила от своей старой подруги Женевьева, когда сама была в возрасте Магали.

– Так что ты можешь, не стесняясь, тратить все свои деньги на наряды, – насмешливо заявила Женевьева, строго взглянув на племянницу.

Да уж, понятно.

– Ну и что?

– Магали, ты не сможешь купить уверенность в модном бутике. – Племянница недоуменно посмотрела на тетушку.

– Вы что, шутите? Это же Париж.

Женевьева величественным жестом обратила ее внимание на свой экзотический кафтан из натурального хлопка. Возможно, все дело в конфликте поколений, но Магали не могла придумать, как вежливо выразить свое мнение по поводу пристрастия тетушки к подобным кафтанам.

– И при чем тут уверенность? Уверенности у меня более чем достаточно. Всю мою жизнь все только и твердили мне о ней.

На двух языках. «Очень уверенная в себе девочка, – обычно писали учителя в ее дневниках. – Крайне целеустремленная и здравомыслящая». «Si sыre d’elle»[135]. К чести этих учителей, надо сказать, обычно они умудрялись отзываться о ее самоуверенности с оттенком похвалы, не считая ее опасной для свержения чьих-то авторитетов.

– Можно подумать, они хоть что-то понимали в самоуверенности! – пренебрежительно фыркнув, бросила Женевьева.

Вероятно, в сравнении со знаниями об этом предмете тетушки Женевьевы, знание большинства людей о самоуверенности могло с лихвой уместиться на острие булавочной головки.

– Я понимаю кое-что в самоуверенности, – обиженно надула губки Магали.

На сей раз ее похлопала по плечу тетушка Эша.

– Все в порядке. Ты же еще в стадии ученичества. А со временем наверняка поймешь больше.

– И продолжай практиковаться на том твоем парне, – прибавила Женевьева.

– Вряд ли вам удалось бы найти того, кто согласился бы по доброй воле позволить вам проверять на нем свою значимость. А тот, кто позволит, он либо очень слаб, либо очень силен. – Ее карие глаза блеснули. – И к какому же типу вы бы отнесли этого «моего парня»?

Глава 31

Смутные догадки подсказывали, что слабым его не назовешь.

Филипп сам творил свою жизнь, уверенно вовлекая окружающих в ее стремительный ритм. Решительно, уверенно, не спрашивая разрешения. Иногда днем, обычно в течение часа после открытия кафе, он забегал к ним минут на десять-пятнадцать. Потом, позднее, когда оба они освобождались от работы, он мог зайти за ней и повести в ресторан, после чего они опять возвращались домой, либо к нему, либо к ней.

Женевьева обычно радовалась его приходу – это давало ей возможность в очередной раз поворчать на него за наплыв посетителей, все больше ее раздражавший.

– Сначала вы перебрались сюда и тем самым привлекли к нам всеобщее внимание, потом еще ваш приятель, Сильван, уговорил меня помочь ему придумать новую витрину в нашем стиле и с тех пор раздает направо-налево наши визитки… А теперь еще и этот Кристоф… Разрекламировал в своем блоге ваш прием в честь шоколада Магали! В общем, от вас одни проблемы…

– Но все утихнет, – успокаивала ее тетушка Эша. – Со временем. Ты же сама понимаешь, иначе и быть не может.

– Ох, – картинно вздыхал Филипп. – Ох-ох-ох! Да если б вы знали – ваша милая троица по части привлечения клиентов обставит кого угодно!

Женевьева взглянула на него с этаким прищуром – дескать, ну и дерзок же ты на язык, дружок! Филипп прислонился к столу, эффектно выставив одну ногу перед другой – это в их-то кухне-каморке! – и Магали почувствовала себя меж них начинкой в сэндвиче, и ей пришлось попотеть, чтобы не остаться в тени.

– А ты! – Женевьева запальчиво погрозила пальцем племяннице в ответ на ее выпады. – Не смей больше таскаться на кухню к этому блогописцу Кристофу да еще рецепты ему наши показывать! А то ты меня знаешь! Никому из вас не поздоровится!

Филипп послал ей за эту угрозу сияющую улыбку.

– Полагаю, тетушка Женевьева, мы с вами чудесно поладим. Наши взгляды на некоторые вещи поразительно совпадают!

– Что за бесцеремонность! – бросила ему неподкупная тетушка Женевьева и смиренно выплыла в зал, чтобы обслужить клиентов, только что выслушавших ее сетования по поводу их наплыва.

Уж она постаралась, чтобы они непременно ее услышали! Но вместо того чтобы разогнать людей, сии инвективы подействовали обратным образом, продолжая всплывать и всплывать в кулинарных блогах, закрепив за ней прозвище «очаровательной оригиналки». Как и предсказывал опальный в «Избушке» Кристоф – а его предсказания поддержали не менее влиятельные Филипп Лионне и Сильван Маркиз, – другие кулинарные блогеры последовали его примеру. В одном блоге под названием «Вкус Элль»[136] так расписали неподражаемую стилистику загадочного уюта ведьминского кафе, что Магали поспешила сократить вдвое дозу трав в бодрящем чае тетушки Эши. Не хотят же они вызвать сердечный приступ у своих клиентов, и без того донельзя возбужденных!

Магали, однако, не поделилась с тетушкой Женевьевой тем, что вследствие своего поведения та получила прозвище очаровательной оригиналки, ведь после этого, в общем… все могло стать куда хуже.

Вслед за Женевьевой тетушка Эша взяла поднос и тактично удалилась из кухни.

– Я почти уверена – Кристоф уже выбрал себе новую жертву, – сказала Магали Филиппу.

Вчера он опять заходил сюда с красоткой Шанталь, и они долго болтали, сидя за угловым столиком. В его обществе она к тому же почти перестала кокетливо встряхивать своей прической, похоже, ему удалось внушить ей уверенность в себе.

Филипп с шумным одобрением встретил известие о новом увлечении Кристофа.

– Кроме того, по-моему, скоро будут пристроены и твои шеф-повара. Я уже дважды замечала, как Грегори заходил в игрушечный магазинчик Клер-Люси, и один из твоих парней – кажется, Оливер? – определенно флиртует с Эми. Надеюсь, они – приличные парни?

– Магали, ну не могу же я в самом-то деле требовать у своих служащих отчета об их манере ухаживаний! К слову сказать, не ты ли спаиваешь их горячим шоколадом? Так что, вероятно, они стали такими, какими ты пожелала им стать.

Магали ответила ему раздраженным взглядом. Ну вот, и он запел в унисон с ее тетушками! Можно подумать, он действительно верит, что ее шоколад способен влиять на людей, а не делает вид, что верит.

Филипп легкомысленно улыбнулся, ловко отступив в сторону, когда она потянулась за чем-то. Он выпил чашечку ее горячего шоколада, предварительно понаблюдав за тем, как она готовила его, в этот дневной час ее глаза подернулись дымкой затаенного желания, излучая лишь сердечное тепло.

– Что ты пожелала мне на сей раз? – пробормотал он, медленно потягивая напиток, словно ему хотелось смаковать шоколад – или, точнее, момент их неурочной близости – как можно дольше.

Такие дни, когда он заглядывал к ней на кухню, и вечера, когда они снова встречались, могли продолжаться вечно. Она взирала на остатки шоколада в ковшике, раздосадованная своим желанием, поскольку такие желания могли загадываться только для души одной личности. Невозможно приурочивать желания к конкретному времени. Да и того же она могла пожелать и себе самой, но сомневалась, подействует ли на нее ее собственный шоколад.

Честно говоря, магические свойства ее шоколада – ее чистейшая выдумка. Такая милая игра. И она определенно не влияла на чувства Филиппа, хотя игру он поддерживал.

– Я не ощущаю никаких изменений, – заявил он.

Так он говорил всегда.

– Если только… не пожелала ли ты мне случайно счастья? – задумчиво протянул он.

Радость понимания вспыхнула в ее глазах. Ну вот! Так-то лучше… Он улыбнулся и поцеловал ее так, что ей пришлось вкусить шоколада с его губ, и распустившийся в ней цветок счастья встряхнул головкой, пытаясь посеять в нем такие же счастливые семена.

Она задумчиво нахмурилась, размышляя, можно ли превратить счастье в цветок, вырастив его в собственном доме. Раньше она вполне хорошо справлялась с выращиванием цветов. Но не уподобится ли такое растение мяте, со свойствами которой ее еще в Провансе обстоятельно познакомила увлеченная ботаникой матушка, приучая дочь трудиться в саду. Вне зависимости от вашего усердия по искоренению новых побегов мята в конце концов исхитрялась выжить и прорастала повсюду.

– А откуда у тебя пристрастие к лаванде? – неожиданно спросил Филипп.

Она удивленно прищурилась. Неужели он как-то проник в ее мысли?

– Ну, она же у тебя везде! В украшениях на стенах. В красках того, что ты носишь. И, видимо, в комоде с нижним бельем, судя по исходящему от него поначалу легкому запаху.

Она зарделась, вспомнив те случаи, когда он принюхивался к только что надетому ею белью.

– Так откуда же такой интерес?

– От моей матери. Женевьева пока еще тебе не поведала о Провансе, потому что сама в восемнадцать лет сбежала в Париж, но они с моей матерью выросли в лавандовых полях в окрестностях Шамаре.

Его губы тронула улыбка, глаза мечтательно затуманились, словно ему представилась очаровательная картина.

– А ты? Ты тоже выросла в окружении лаванды?

– Отчасти, – оживленно отозвалась она, начиная доставать из маленькой посудомоечной машины последнюю порцию рюмочек размером с наперсток и разномастных пиалок. – Да. В основном я проводила там лето.

Он сверкнул взглядом.

– Так и представляю тебя девочкой в голубовато-фиолетовом море трав. Может быть, мы возьмем… – Он вдруг умолк и прикусил нижнюю губу.

Глаза его расширились, словно его потрясли собственные мысли.

Что это с ним? Склонив голову, Магали пристально посмотрела на него, пытаясь понять, что вызвало его смущение. Он чем он задумался? Что могло так насторожить его?

– Может быть… мы съездим туда отдохнуть этим летом? – медленно закончил он, настороженно поглядывая на нее.

Сначала он хотел предложить что-то другое. Ее брови сошлись у переносицы, придав лицу подозрительное выражение. Верно, до лета осталось всего несколько месяцев. Не намного дольше, чем до теплой весны, о которой он упоминал на днях. И все-таки между зимой и летом, как ни считай, еще целая вечность. Несмотря на то что она только что пожелала вечности их ежедневным свиданиям.

Магали глубоко вздохнула. Ей хотелось ответить согласием. Ей хотелось отдохнуть и рассчитывать на прекрасное лето. Ее сердце взволнованно забилось, а ладони вдруг стали влажными.

– Гм, конечно, – поспешно произнесла она, не позволяя старым глупым страхам завладеть ею, но ей пришлось резко отвернуться и заняться шоколадом, чтобы перевести дух и успокоиться. – Мы можем, – добавила она слишком громко и слишком многозначительно.

За ее спиной повисла пауза. Потом его чашка стукнула по столу. Он обнял ее сзади и так крепко прижал к себе, что она задохнулась и почувствовала, как ее ноги на мгновение отделились от пола.

– Увидимся вечером.

Он накинул ей на шею нечто шелковистое и слегка потянул назад, дав почувствовать силу натяжения, способного лишить дыхания.

– Маленький аванс, – прошептал он и удалился.

Освободившись от его захвата, мягкий шелк соскользнул по ее груди и упал в подставленную ладонь: гранатово-красный шарфик.

* * *

– Так где же родился твой отец? – спросил он в тот же вечер, зайдя за ней, чтобы повести на ужин, и, пока, пребывая в ожидании, прислонился к кухонному столику, наблюдая, как она размышляет над выбором одежды.

Вешалку на внутренней стороне двери в ее кладовку заполнили многочисленные шарфики. Она уже терялась в сомнениях, не зная, куда вешать их.

– В Америке, – ответила Магали тоном, не приглашавшим к продолжению этой темы.

Разумеется, Филипп предпочел не заметить этого нежелания, как поступал всегда, когда от него пытались что-то скрыть.

– Неужели ты американка? – удивленно произнес он. – Никогда бы не по…

Он хотел сказать: «Никогда бы не подумал», – и она могла бы почувствовать благотворную уверенность, укрепленную в ней этими словами, подтверждение того, что ей действительно удалось стать парижанкой.

Однако он не договорил и заинтригованно склонил голову.

– Так вот почему твой акцент слегка напомнил мне манеру изречений Кэйд Кори.

Кэйд Кори, совершенно очевидно, не могла считаться парижанкой. Акцент безошибочно выдавал в ней иностранку, едва она открывала рот, чтобы что-то сказать. Она обрела здесь дом только потому, что ее принял Сильван Маркиз. Магали скрестила на груди руки, приняв оборонительную позу, готовая защищать свое право на этот остров.

– У меня двойное происхождение, – отвернувшись, бросила она. – Американское и французское. Двойное гражданство.

Она подошла к своему любимому окну, тому самому, из которого частенько смотрела на мерцающую Эйфелеву башню.

– А чем занимается твой отец? – спросило Его Высочество, полагавшее, что перед ним готовы распахнуться все двери и он может прошествовать в них, невзирая на все замки и запоры, на которые их пытались от него закрыть.

– Он изучает жизнь пчел.

– Пчел?! – рассмеялся Филипп. – Пчелы и лаванда. Черт побери, я прямо чувствовал твою лавандово-пчелиную натуру. Скрытую под всем этим шоколадом. – И вдруг, помедлив, он резко воскликнул уже совсем другим тоном: – Вот salaud[137], Сильван. Теперь, кажется, понятно, откуда он взял идею для своих новых конфет! Медово-лавандовых!

Магали даже не знала, что Сильван выпустил новые конфеты. Повернувшись, она бросила на него недоверчивый взгляд. Она не испытывала никакой потребности в случайных сексуальных играх. У нее просто в голове не укладывалось, что он мог вообразить, будто она способна увлечься кем-то еще.

– По-моему, мы общались непосредственно, только когда работали над его витриной.

– Этого уже достаточно, – сердито буркнул Филипп. – У него дьявольски тонкий нюх на женские слабости.

– И он так же, как тебе известно, без ума от Кэйд Кори.

Филипп очень выразительно хмыкнул, давая понять, что он не вчера родился.

– Он перенес дату свадьбы. Сначала они назначили ее на март, а теперь передвинули на июнь.

– Только потому, что сестра Кэйд попала в больницу. Он рассказал мне об этом, когда мы работали над витриной. Она серьезно пострадала в Кот-д’Ивуаре, неподалеку от одного шоколадного кооператива.

Очередное скептическое хмыкание.

– У Сильвана изысканный вкус, и он моментально отличит фальшивку от бриллианта.

Ее сердце радостно вздрогнуло, и по всему телу разлилась теплая волна.

– Ты считаешь фальшивкой красивую миллиардершу?

– Естественно. – Филипп, казалось, сам поразился тому, что сказал.

– А по-моему, он вцепился в нее мертвой хваткой, – сухо возразила Магали. – Не знаю, конечно, как им удастся решить проблему места жительства.

– Проблему?

– Ну, ему, очевидно, надо жить в Париже. Он же лучший шоколатье в мире.

– У него неплохие конфеты, – сдержанно признал Филипп, пожав плечами.

Магали подавила усмешку.

– А она – наследница приносящей миллиарды компании, действующей в Штатах. Кстати, я как раз частенько размышляла о том, что у моих родителей тоже был сложный выбор между местом жительства и личными интересами.

Он, прищурившись, посмотрел на нее с тем напряженно-сосредоточенным видом, с каким обычно в ресторане пробовал новое блюдо, пытаясь распознать все еле уловимые оттенки его вкуса.

– У твоих родителей? Пчелы и лаванда, разве их гармоничное сочетание не предопределили сами небеса?

– О, безусловно. Но академическая карьера ждала пчеловода в Корнелле[138], а лавандовые поля ждали ухода в Провансе, вот мои предки и летали через океан туда-сюда, пытаясь постичь гармоничную периодичность семейных радостей, которая позволит им обоим заниматься любимым делом… Вряд ли у Сильвана и Кэйд получится нечто подобное, кому-то придется резко поменять жизнь.

– Кэйд, – заявил Филипп с такой уверенностью, словно тут не могло быть двух мнений.

Магали облегченно вздохнула.

– О, слава богу. Если бы Париж потерял Сильвана Маркиза, я убила бы, наверное, эту принцессу Шоколадных плиток Кори!

Но она задумалась: сильно ли страдает Кэйд, отказавшись от родного дома ради Сильвана? Или, может быть, уверенная в своей власти, она считает собственным домом весь мир?

Филипп сердито поджал губы.

– И ты постоянно ела его конфеты, пренебрегая моими пирожными?

– Мне нравится шоколад.

– Магали… – он многозначительно посмотрел на нее, – мне не хочется, чтобы ты вынуждала меня сменить профиль из-за твоей повышенной восприимчивости конкуренции. Но если тебе хочется шоколадных изысков, я сам смогу приготовить их так, – и он склонился к ней, блеснув зубами в опасной усмешке, – что ты растаешь от наслаждения.

Она вскинула голову, чувствуя, что уже начала таять лишь от одного его желания приготовить что-то исключительно для нее.

Он, естественно, не замедлил припасть к ее шее с поцелуями.

Далеко не одна причина побуждала его покупать ей так много разнообразных шарфиков.

Глава 32

Спустя два дня Филипп явился к Магали со своей фирменной коробкой в руках. Она осторожно, с замиранием сердца, подняла крышку. И увидела простое пирожное. Самый незатейливый из его изысканных сладких подарков. Шоколадная миндальная ракушка, только на этот раз блеск ее гладких створок соблазнительно приглушили порошком какао с более темным оттенком. Очаровательные, изящно приподнятые волнистые краешки. Она достала из коробки пирожное, глотая слюнки от одного лишь ощущения его нежной текстуры под пальцами. Ганаш внутри оказался светло-сливочный, возможно, с легким лиловатым оттенком.

Магали перевела взгляд на Филиппа. Он выглядел взволнованным, с нетерпением ожидая ее оценки. Однако на его лице уже не проявлялось то дикое безумно откровенное нетерпение, с каким он прежде жаждал того, чтобы она попробовала его творения. Похоже, он сомневался, что она мгновенно растает от наслаждения. Да, его напряженный взгляд определенно смягчился.

Она откусила пирожное и – его критерии наслаждения, должно быть, чертовски высоки – сразу испытала приятное возбуждение. Первый всплеск блаженства, порожденный тихим говором волн хрустнувших шоколадных створок, сменился вторым, более мощным – с мягкой нежностью начинки, подарившей ей свежий привкус какого-то смутно знакомого аромата. Пережив мгновение сокровенного блаженства, Магали открыла глаза, позволив кусочку пирожного растаять на языке. Господи, он создал чудо.

– Лаванда?

Он кивнул, и в глазах его вспыхнули веселые огоньки. Однако он продолжал стоять, скрестив на груди руки, прислонившись к окну в ее комнате. В позе напряженного ожидания.

Она откусила пирожное второй раз. Ощущение живого вкуса усилилось. Как ему удалось создать такое чудо? Шоколад с лавандой. Ее семейное наследие смешалось с нынешней жизнью, оживив связь с матерью. Она откусила еще кусочек, потом еще… И в самой середине ракушки под ее зубами вдруг хрустнуло шоколадное зернышко, скрытое в ганаше, и трогательный вкус новой начинки разлился по языку текучей сладостью медовой карамели.

Ах. Ее отца тоже не забыли. Семья воссоединилась. И это воссоединение оказалось восхитительным.

Магали потрясенно взглянула на него, проницательного прирученного льва, прислонившегося к холодному окну, уже уверенного в том, что ей понравится его новинка. Неужели он трудился над этим пирожным целых два дня? Придумывая, как лучше всего соединить для нее три столь излюбленных вкуса?

На глаза ее навернулись жгучие слезы. Но она тут же отерла их быстрым движением.

Он медлено отошел от окна и, не сводя с нее изумленного взгляда, подхватил ее на руки как ребенка. Опустив Магали на кровать, он с неторопливой нежностью припал поцелуем к ее губам. Заказанный в ресторане ужин их не дождался.

* * *

– Не пора ли нам принимать решение? – внезапно спросил он позднее в тот вечер, когда они шли в его квартал, собираясь подкрепиться фалафелью[139]. Они еще пребывали в блаженном спокойствии, благостной нежности, порожденной в этот вечер утонченной любовной игрой. Темное речное русло переливалось отраженным сиянием фонарей, подобно волшебным самоцветам, украсившим браслеты мостовых пролетов, и они уже спускались по мосту к площади Отель-де-Виль, и впереди высились усеченные пирамиды куполов залитого вечерней иллюминацией фасада ратуши. Каток на площади уже закрылся. Близилась весна.

Забавно, как почти незаметно – после пятилетнего затворничества на острове – она постепенно стала осваиваться в Париже. Начало положили утренние пробежки, а к ним чудесным образом добавились снегопад и прогулки по улицам с Филиппом, когда они, в своем поглощении друг другом, почти не замечали окружающего… порой ей казалось, что ее душа оживает, как бабочка, расправляющая красивые крылышки, так долго прятавшиеся в защитном коконе. Или, возможно, ее крыльям просто понадобилось много времени, чтобы окрепнуть?

– Я не понимаю. Ты хочешь, чтобы я начала с нуля?

– Ага.

Серьезно говоря, он запросто шагал в любые двери, словно не сомневался, что каждый готов с удовольствием распахнуть их перед ним. Сколько еще раз ей придется щелкать его по носу, чтобы он понял, что она имеет право на сокровенные тайны? Однако сегодня она пребывала в непривычной умиротворенности. И ей не хотелось напрягаться, стремясь удержать закрытой ту самую сокровенную дверцу.

– В сущности, я очень смутно помню свои первые четыре года, знаю, конечно, что родилась в Штатах, и первый год мама, видимо, пыталась привыкнуть к той жизни, а потом мой папа, использовав все свои связи, добился того, что следующий год мы все вместе провели в Провансе. Еще мне помнится американский детский сад, а в начальную школу – l’йcole primaire – я ходила уже здесь. Не в Париже, разумеется, а в Шамаре. Папа обычно приезжал к нам в отпуск и на весенние каникулы, в начале мая заканчивались занятия в Корнелле, поэтому лето он проводил там с нами. А потом мама, как-то исполнившись решимости, вернулась в Америку, но ее хватило лишь на полгода. Подозреваю, что тот год в Итаке выдался довольно холодным. Я помню, как мы играли там в снежки, а чуть позже вдруг оказывались в зеленеющем Провансе, продуваемом весенним мистралем. Там я пошла в среднюю школу. Потом папа получил стипендию на двухлетнюю работу во Франции. Вот тогда мы жили просто прекрасно, все были счастливы. Хотя я тогда многого не понимала и думала, что отныне мы будем жить здесь вместе всегда.

Филипп мягко взял ее за руку. Но ничего не сказал.

– Я никогда не понимала их. – Она печально покачала головой. – Они продолжали летать туда-сюда. Иногда мы с мамой жили в Шамаре, а временами она старалась привыкнуть к той жизни, пока хватало терпения. Но лето мы всегда проводили в Провансе. Если мой школьный год проходил в Штатах, то перед отъездом они как-то договаривались в моей школе, чтобы я самостоятельно проходила оставшиеся темы в Провансе. Пару раз родители заводили разговор о разводе, рассматривая возможность раздельного проживания, но так никогда и не решились на него. А когда мне исполнилось шестнадцать, папа еще на два года получил стипендию Фулбрайта (Хейса), и мы опять прожили их вместе во Франции.

– А разве он не мог просто устроиться на постоянную работу в каком-нибудь здешнем университете?

– Но он же работал в Корнелле.

– Понятно. – Очевидно, он отлично понял состояние человека, не желавшего сдавать завоеванных позиций. – А твоя мама не могла выращивать там лаванду?

– Она пыталась. – Магали развела руками. Вернее, одной рукой. Другую держал Филипп. – Ничего хорошего не вышло.

– Еще бы, – уверенно согласился он, вспомнив о своих летних каникулах в Провансе. – Могу себе представить, что за хилятики могли вырасти на дикой американской почве.

Они немного помолчали, ожидая, когда светофор позволит им перейти набережную к площади Отель-де-Виль.

– Целых пять поколений семьи Лионне жили в Париже, – внезапно признался он.

«Ну и что, решил пустить мне бриллиантовую пыль в глаза?» – подумала она, обиженная за свои американские корни.

– Может быть, мне подобает склониться в реверансе или поцеловать твои ноги?

Он обиженно скривился, сжав пальцами ее руку.

– Знаешь, если бы ты перестала постоянно придираться к моим словам, то вряд ли у тебя появился бы повод считать меня высокомерным. Я просто имел в виду, что мои предки предпочитали жить в одном месте.

Ее каблуки отстучали еще пару шагов.

– Всегда, – добавил он. – Мы считаем себя парижанами.

Ее каблучки сердито цокали по тротуару. Это верно, Лионне давно приобрели незыблемое право называться почетными парижанами. На протяжении пяти поколений они снабжали город своими фирменными макарунами и десертами. Они стали неотъемлемы от Парижа, как неотъемлема от него Эйфелева башня.

– Я, к примеру, тоже не собираюсь расставаться с Парижем. Но мне пришлось побороться за свое место под солнцем, открывая новые кондитерские Филиппа Лионне.

– И никакого высокомерия по этому поводу…

Он раздраженно вздохнул.

– Я же просто говорю о фактическом результате!

Да, она придиралась, он прав. Слегка повернув голову, она попыталась незаметно разглядеть выражение его лица. Они прошли так еще несколько шагов, как она вдруг заметила, что он не только прекрасно осознает, что она изучала его, но специально продолжает отстраненно смотреть вперед, способствуя ее изучению, да еще заботливо обводит ее вокруг дорожных препятствий, чтобы она не отвлекалась на пустяки.

Принцы. Она могла понять, почему они традиционно дико бесили ведьм.

– А теперь я открыл эту кондитерскую на острове… И отныне на этом острове постоянно будет работать кондитерская Лионне. Всегда. Или почти всегда, насколько можно предвидеть развитие событий. Я передам ее в наследство… моим детям…

Его притязания опять заставили Магали сжать зубы. Раньше это была их улица! Ее и ее тетушек.

– …если их заинтересует такое творчество, – добавил Филипп. – Если же они унаследуют с материнской стороны упрямую буйную натуру, то им захочется постоянно и беспричинно противоречить мне, – задумчиво произнес он, – и они предпочтут избрать путь – qui sait?[140] – инженеров или ученых. Но все равно наверняка найдется племянница или племянник, способные продолжить наш кулинарный род.

Хм… а любой ребенок Филиппа будет иметь взрывной темперамент. Она поймала себя на самой странной и соблазнительной мысли и, быстро отмахнувшись от нее, попыталась перевести разговор на менее опасную тему:

– А ты знал, что моим тетушкам, в сущности, не нужны доходы от «Волшебной избушки»?

Он пожал плечами. Она не поняла, что означает это телодвижение. Иногда, когда он вот так поводил плечами под курткой, она вдруг представляла себе его обнаженное тело, и этот образ лишал ее способности трезво мыслить.

– Подозревал. Перед покупкой кондитерской на этой улице я изучил данные о владельцах всех домов, поэтому выяснил, что твоя тетушка Женевьева уже много десятилетий владеет тем домом. Вам не надо выплачивать тройное жалованье и безумные налоги за ваши пять столиков и тридцать часов работы в неделю в течение десяти месяцев в году. Я всегда знал, что твои претензии ко мне не могли, в сущности, вытекать из финансовых проблем.

– И однако же, зная о моем положении привилегированной принцессы, ты умудрился удержаться от любых шуточек в мой адрес?

В то время как сам он тащил на своих плечах большой бизнес, обремененный к тому же необходимостью поддерживать марку родового имени, совершенствуя мастерство, и не имел права на расслабление!

Он выглядел озадаченным.

– Всем известно, что ведьмы работают, когда хотят. А вот принцам приходится выкладываться со всей ответственностью.

Его губы слегка скривились, высказав претензию на королевский титул. Вероятно, это была защита от ее возможной бурной реакции на его слова.

– Кроме того, ты же дочь лавандовой поселянки и пчелиного профессора. Не морочь себе голову. У тебя надежные сельские корни.

– А ты сын профессорши и кондитера! – вспылила она. – Разве глупых мальчиков обычно не отправляют учиться на кондитеров, раз им не даются школьные науки?

Конечно, его род знаменитых кондитеров имел достаточно средств, чтобы надежно, из поколения в поколение, отправлять отпрысков на обучение в престижные заведения Шестнадцатого округа!

– Но почему же себя ты не считаешь простым обывателем?

– Некоторые люди рождаются принцами, а некоторые сами становятся ими, – гордо заявил он и стрельнул в нее насмешливым взглядом, ожидая очередного оскорбления.

Она выразительно промолчала, отказываясь оправдать его ожидание.

Его следующий косой взгляд послужил предупреждением о том, что он еще не закончил раскопки ее прошлого.

– Так ты, должно быть, пользовалась бешеной популярностью у кавалеров.

Она напряглась. Его глаза прищурились, словно ее напряжение стало для него звонкой монетой, лязгнувшей под его лопатой.

– Ведь у тебя было множество друзей – в двух-то странах!

Она пожала плечами.

– Когда мне стукнуло шестнадцать, я очень старалась завести близкого приятеля. Ну, в пятнадцать лет я впервые осознала, что приближается период бурных игр. И как раз после дня рождения события начали развиваться.

Он остановился посреди площади перед ратушей на фоне ее освещенного фасада.

– Поясни, что значит «очень старалась».

Она опять пожала плечами. Что за идиотство, почему глаза у нее опять на мокром месте? Иногда ей хотелось навсегда освободиться от своего прошлого.

– Мне казалось, если я полюблю кого-нибудь сильно, то мы сможем… всегда быть вместе. Тогда у меня появилось бы хоть что-то постоянное. Тогда мы могли бы… стать родными друг другу.

Ее ладонь выскользнула из его пальцев. Она рефлексивно сжалась, обхватив себя руками, и этот жест в точности передал ее детские стремления.

– Маленькая дурочка. Даже не хотела, чтобы он пользовался презервативами, поэтому вполне могла забеременеть.

– Боже упаси! – вырвалось у него.

– А он оказался маленьким зазнайкой. – Магали скривилась от воспоминаний.

– То есть желторотым юнцом? – сочувственно уточнил он.

Она сморщила нос.

– Очень больно.

– В первый раз?

– Просто… ну, время от времени… – Она замялась, подыскивая правильные слова. – Думаю, мне надо… разогреться. Чтобы… – Она не договорила.

– Привыкнуть к людям? – подхватил он.

– Я имела в виду нечто другое.

– Освоиться в мире?

– Ты вообще слышал, о чем я говорила?

– К… любовным играм? – Его усмешка, с какой он сыпал вопросами, растаяла. – Может быть, мы скажем, что тебе требуется время, чтобы… согреть душу?

Она сердито поджала губы, ничего ему не ответив.

– В общем… порой тебе было очень больно. А ты не пробовала предложить ему потерпеть, изменить стиль – или просто отвалить от тебя?

Она удивилась, услышав оттенок гнева в его голосе. Он пристально посмотрел на нее и обнял за плечи в порыве искреннего понимания.

– С тех пор ты успела повзрослеть.

Да, успела. И очень серьезно. Главным образом она поняла, что, в сущности, не так уж сильно нуждается в общении с людьми.

За исключением… одного человека, который в это самое мгновение стоял рядом, поддерживая ее…

Она тревожно передернула плечами. Его руки ласково отозвались на ее движение, словно он тоже вдруг представил себе, как дернулись ее обнаженные плечи.

– Мне кажется, дело тут скорее в форсировании событий, – призналась она.

– И мне тоже так кажется.

– То есть я имею в виду… попытки стимулировать отношения, чтобы устранить всякое непонимание. Чтобы возникшая любовь могла обрести твердую почву. А отношения могли стать долговечными. А они невозможны, если…

Она удрученно взмахнула рукой, пытаясь выразить то, что случалось всякий раз после того, как родители перевозили ее с места на место, после года ее отсутствия дружеские связи постоянно обрывались. И едва ей опять удавалось подружиться с кем-то и завязать новые отношения, как приходилось опять уезжать.

– А тот парень… понимаешь… в общем, он показался мне вполне приятным и искренним, но… он оставался всего лишь семнадцатилетним юнцом, отчаянно хотевшим секса.

Филипп помолчал. Они возобновили прогулку, но он не стал брать ее за руку, а продолжал обнимать за плечи. И когда он неожиданно заговорил, оттенок иронии в его голосе облегчил ей тяжесть затронутой темы:

– Интересно, какую рожицу скорчила бы моя первая подружка, вспомнив о нашем сексе.

– Она бы скорчила рожицу? Такое очень трудно представить, – невольно возразила ему Магали.

Но глубоко внутри, услышав о его прежних партнершах, она втайне мучительно сжалась. Почему они остались в прошлом? Чем вызваны его преходящие связи? Он ничего не говорил больше о том, как любит ее, – с того первого снежного дня, а когда в Париже снег, то любое чудо покажется правдой. Вот только снег легко и бесследно тает.

Не ведая о ее сомнениях, Филипп усмехнулся, покрепче прижав Магали к себе.

– Ma chйrie, я понимаю, что ты пытаешься унизить меня, но тебе это удается совсем не так успешно, как ты можешь думать.

Глава 33

Он приготовил для нее пирожное, покрытое шоколадными пластинками, похожими на панцирь броненосца или на чешую сказочного дракона. Лишь на самом верху в «броне» имелась прореха, верхние пластинки вокруг нее топорщились, образуя невыполнимую для любого другого кондитера шоколадную спираль и оставляя открытым глазок, поблескивающий мягкой, уязвимой начинкой. Он назвал новое пирожное «Le Ventre du Dragon» – «Чрево Дракона», и несколько критиков усмотрели в этом названии связь с огнедышащими драконами Толкина, а остальные приписывали вдохновение мифическому животному китайского Нового года, но восхищение было всеобщим.

Магали, прищурившись, оценила творение и, прекрасно понимая исходную идею творца, все-таки съела «Дракона». Вкус пролился умягчающим бальзамом на ее душу. Филипп догадался и сам, поскольку, игриво преувеличив свои чувства, она с диким смехом набросилась на него, оттесняя к кровати. Но лишь только она увлекла его туда и заметила, что он возбудился уже от одного ее прикосновения и с готовностью упал на покрывало, а сама она, оседлав его, стащила с него рубашку, смех Магали мгновенно затих. Взгляд ее стал вдруг очень серьезным. И она начала поглаживать его грудь и плечи с такой трогательной нежностью, словно впервые обнаружила что-то поистине драгоценное. У него захватило дух, все его существо исполнилось такой неукротимой силы и страсти, что воздуху в груди просто не осталось места.

Победно оседлав его на кровати, она приняла эротический облик воинственной амазонки. Филипп ничего не имел против. Еще бы! Но чем дольше она ласкала его, тем слабее становилась. Она словно таяла от его близости и вскоре настолько изнемогла, что уже не могла прямо сидеть и, припав к его груди, принялась покрывать все его тело поцелуями. Что ж… Он вполне мог понять, как могло беспокоить такого человека, как Магали, мгновенное нарастание уступчивой слабости, в то время как сам он наполнялся живительной силой, словно украденной у нее.

Нет, он не думал, будто ее обкрадывает. Хотя действительно чувствовал себя сильнее, невероятно сильным. Но он щедро отдавал ей обратно всю ту силу, которую черпал в ней. И всей своей жизнью он доказывал ей свою любовь, только она никак не могла понять его.

Ему пришлось перехватить инициативу, Магали слишком ослабела, уже не могла справиться с охватившим его мощным возбуждением и, почувствовав на своих бедрах его уверенные руки, полностью подчинилась ему.

– Сильнее, – прошептала она, уткнувшись носом в его шею, – я л…

Все его тело содрогнулось, а руки порывисто прижали ее к себе. Но она не договорила последних слов, заменила их поцелуями, которыми бурно покрывала его шею и плечи.

Черт с ним, он понял то, в чем она почти что ему призналась…. Это не могло быть ничем иным! Но оборванное признание все же не могло заменить откровения: «Я люблю тебя».

Всячески воспламеняя ее тело трепетными пальцами и поцелуями, приближая его к кульминации, он пытался заставить Магали произнести желанные слова, довериться ему и признаться. Но больше она не вымолвила ни слова.

«Просто вы слишком нетерпеливы», – однажды сказала ему тетушка Эша.

И это он-то нетерпелив? Целыми днями колдуя с невесомой сахарной пудрой ради того, чтобы подарить ей новые изысканные лакомства – символ и материальное воплощение своей любви к ней!

«Вам необходимо стать более чем убедительным, – посоветовала ему тетушка Эша. – Вы же не дали ей времени поверить в вашу надежность. Это займет всего несколько лет».

«Говорят, так бывает с глупыми малышами, они начинают плакать, едва мать покидает комнату, потому что не понимают, что, уходя, она продолжает любить их. У нас, по-моему, похожая проблема, – добавила Женевьева, у которой никогда не было своего ребенка, но тем не менее рассуждала она с полнейшей уверенностью. – Ну, правда, с точностью до наоборот. Магали долго думала, что любовь продолжает жить, когда сама она покидает комнату, но ей пришлось узнать, что в большинстве случаев это не так».

* * *

В первое воскресенье марта, когда после вечеринки по случаю дня рождения Осианы они гуляли по парным мостам за собором Нотр-Дам, Филипп опять начал свои раскопки. Он непреклонно стремился отрыть все ее тайны.

Магали подарила Осиане набор головных уборов: колпак ведьмы, корону принцессы, волшебный венок, пожарный шлем и шляпу пчеловода с лицевой сеткой. Должна же девочка осознать широту открывающегося перед ней выбора! Правда, пожарный шлем попал в этот набор почти случайно, но ей поздновато сообщили о дне рождения. Вечеринка вышла на славу. По крайней мере, гости сочли праздник удавшимся, и особый интерес вызвала Магали под боком Филиппа – ей оказали такое внимание, словно она была его наградой за звание лучшего мастера Франции.

Она испытала смутное возмущение – ей отвели роль завоеванной им награды! Она воспринимается всеми никак иначе, чем кукла под его покровительственным крылышком! – но не посмела выразить своего возмущения. В конце концов, конкурс на звание лучшего мастера Франции требует подготовки не менее напряженной, чем подготовка к Олимпийским играм, и Филипп не понаслышке знал, чего стоил выигрыш, поэтому, если он представлял, что ее достоинства равноценны такому титулу, подобное мнение трудно было бы счесть нелестным.

– Итак, насколько я понял, попытка создать семью, забеременев в пятнадцать лет, не удалась? – спросил он.

Зима ослабила хватку, и этот мартовский день, опережая время, уже дышал настоящим весенним теплом, в связи с чем Филипп облачился в легкую кожаную куртку, которую она частенько видела на нем осенью, и даже не застегнул молнию, выставив напоказ синий кашемировый свитер. Тот самый свитер, что она недавно купила для него и небрежно всучила подарок, дабы он не счел его чем-то значительным, символизирующим большее, чем просто маленький знак внимания.

Разумеется, он сделал из этого свои выводы, и дело закончилось тем, что он занялся с ней любовью, надев этот свитер на ее обнаженное тело. Он как-то говорил, что терпеть не может ходить по магазинам, вот она и постаралась ему угодить, и теперь ему хотелось, чтобы эти подарки стали ассоциироваться у нее с огромным удовольствием.

Когда же она преподнесла ему (тоже непринужденно, как бы между прочим) второй свитер, он встретил его усмешкой – противной самодовольной усмешкой, но что ей оставалось делать, если первый подарок он носил не снимая? Ну в самом деле. Все могли подумать, что в его гардеробе только и имеется, что один этот свитер…

– Я не пыталась забеременеть, – сердито возразила ему Магали.

Как удачно, что ей это не удалось. Слава богу, теперь она стала гораздо умнее.

– Полагаю, что он также провалил пробу на роль спутника жизни.

Она вздохнула. К чему вытаскивать на свет божий ту обидную историю? Почему она позволяет ему копаться в ее прошлом?

– Первые три месяца в Провансе я так сходила с ума, думая как раз, что он мне подходит, что родители согласились разрешить мне улететь в Штаты на Рождество и пожить в доме таинственного друга. В сложившихся обстоятельствах они даже приняли все меры к тому, чтобы я могла самостоятельно жить там с тем другом до конца учебного года.

Филипп нахмурился.

– Не много ли самостоятельности получила шестнадцатилетняя школьница, которая даже не понимала, что нужно пользоваться противозачаточными средствами?

– Я привыкла полагаться на свои силы, – пожав плечами, ответила Магали.

И если бы она забеременела в шестнадцать лет, то уж как-нибудь сумела бы справиться с этим без посторонней помощи.

– Не маловат ли выбор для приложения сил?

– Что?

– Ничего.

Очевидно, он имел твердые взгляды на сей счет.

– В любом случае, – начала тараторить она, чтобы поскорее выбросить всю эту историю в мусорное ведро, где ей самое место, и навсегда забыть о ней, – у него уже появилась новая подружка, так что причины моего безумия оказались глупыми, и я улетела обратно сразу после каникул. К сожалению, мне удалось купить обратный билет на последний день французских каникул, поэтому пришлось терпеливо торчать в доме этого друга до самого отлета, но… в общем, я сделала правильные выводы.

Филипп долго молчал. Наконец он удивленно покачал головой.

– Что? – вызывающе спросила она.

– Какие же идиоты подростки. Мне кажется, что я с удовольствием подождал бы тебя лишние пару месяцев даже в том возрасте, впрочем, это одному Богу известно. Наверное, он испугался твоей возможной беременности. И ты поступила очень разумно, порвав с ним. Надеюсь, твой следующий парень оказался более чутким любовником.

Рот Магали приоткрылся. Потом закрылся. И губы медленно растянулись в загадочную улыбочку.

Филипп выпустил ее руку.

– Что ж, – сказал он, раздраженно вздохнув. – Очевидно, так. Судя по выражению твоего улыбающегося лица.

Она заметила его сжатые челюсти и сердитый блеск синих глаз.

Хотя ее собственные глаза лучились усмешкой.

Филипп схватил ее за подбородок.

– Не смей смотреть на меня так, думая о другом.

Она поперхнулась. Как же сильно он заблуждался на ее счет, но в то же время ей совсем невыгодно разубеждать его, выдав всю правду.

Он отвернулся, порывисто взял ее за руку и вновь устремился вперед, с силой печатая шаг по каменным плитам.

Она откашлялась, вздернула подбородок к взлетающим контрфорсам собора и, постаравшись придать голосу легкомысленный оттенок, заявила:

– Мне не хотелось бы, Филипп, чтобы ты возгордился, но ты более приятный любовник, чем любой подросток.

Филипп оступился. Его нога зацепилась за камень, он споткнулся и, резко подавшись вперед, невольно выпустил ее руку. Ему удалось удержаться на ногах, ухватившись за металлическую ограду моста, отчего все замочки[141], повешенные на нее влюбленными и туристами, жалобно звякнули. Опираясь на перила, он развернулся и пристально посмотрел на Магали.

– Неужели ты лишь хотела сказать… – Он умолк и с такой силой тряхнул головой, что дрожь передалась всему его телу, сделав его похожим на вылезшего из воды льва. – Должно быть, я что-то неверно понял.

Она спрятала руки в карманы и бросила на него суровый надменный взгляд.

– На самом деле я очень разборчива.

Как сейчас, так и в прошлом. Ей никогда не хотелось впускать в свой мир каких-то потеющих от вожделения, стонущих сопляков. Она прекрасно обходилась без них.

И ей не хотелось также доверить кому-то выбор для нее подходящей приличной жизни. Сознавая ценность такого выбора, она и сама стремилась быть оцененной по достоинству.

Филипп оторвался от перил и подошел к ней. Его грудь под синим свитером бурно вздымалась, и он опять покачал головой, на сей раз очень медленно.

– Минутку. Ты ведь прожила в Париже пять лет, работая в популярном кафе, и выглядела при этом так, что любой зрячий мужчина едва ли мог удержаться от желания обнять и поцеловать тебя. Да еще три года грызла гранит науки в университете, где вокруг слоняются орды двадцатилетних студентов, которые, должно быть, выпрашивали у тебя конспекты при каждом чертовом удобном случае. Так неужели же ты ни разу не позволила ни одному из тех снедаемых безнадежными желаниями бедолаг пробить твою защиту?

– Мне не нравятся безнадежные парни.

– Черт… – буркнул Филипп так сухо, что она поняла, что промахнулась в чем-то.

Она взмахнула рукой.

– То есть… не нравятся бедолаги. Слабаки. Мне не нравятся слабые мужчины.

Неужели он имел в виду, что она и его лишила надежды?

– Они появляются из-за возведенных тобой преград, Магали.

Она остановила на нем задумчивый взгляд.

– А что в них не так? Меня устраивает моя жизнь.

– А мне нравишься и ты сама, Магали. Мы пока в людном месте, поэтому позволь не углубляться в детали, насколько сильно. Я же не прошу тебя измениться.

– Но тебе хочется, чтобы я оказала тебе особое доверие.

– Полное доверие. Но только мне.

Очевидно, то, что следовало довериться именно ему, существенно меняло дело.

И, как ни странно, ей этого хотелось.

– Значит, ты приучилась к замкнутой монашеской жизни. Таковы, по-моему, достоинства непробиваемых доспехов. Они вроде перепеченной корки шарлотки, скрывающей запеченные яблочки. Или встающей поперек горла сухомятки. Если постоянно осторожничать и таить все в себе, то можно закончить полным безумием.

– Ты можешь думать, как тебе угодно, – сдержанно отозвалась она.

Но ему удалось задеть душевную струну, она завибрировала в ней, высвобождая взрывные воспоминания. Леди Годива. Она могла поспорить, что леди Годива не пыталась прикрыть свою наготу распущенными волосами, когда решилась проехать обнаженной по городу. Она ничего не боялась.

Он пожал плечами.

– Я не хочу защищаться ремнями безопасности, Магали. Но у меня складывается ощущение, что я сумею перепрыгнуть разделяющую нас пропасть, только десятикратно увеличив свои достоинства.

Десятикратное увеличение? Милостивый боже! Она глянула на него сбоку, волевой подбородок четко вырисовывался на фоне убегающей вдаль Сены и громады собора Нотр-Дам. На деревьях в скверике за собором уже набухли и проклюнулись зеленые почки. Порыв прилетевшего с реки ветра взъерошил его гриву. Синий свитер чудесно гармонировал с его глазами.

Он собственнически положил ее руку на сгиб своего локтя и вновь возобновил прогулку. Губы его уже начали складываться в самодовольную улыбку, и она становилась все шире, выдавая такое полнейшее самодовольство, что Магали удивило, почему никто из встречных прохожих не пытается смыть эту улыбочку с его лица, сбросив наглого счастливчика с моста.

– Итак… только я? – уточнил он, безуспешно стараясь взять под контроль распиравшее его удовольствие. – Только для меня ты открыла доступ? А все остальные рыцари сваливались с неприступных стен, возведенных тобою вокруг себя?

– Ну, ты-то, Филипп, недолго считал их неприступными…

– Нет, недолго, – согласился он.

И опять возмутительно ухмыльнулся.

– Мне нравится преодолевать препятствия.

Она стукнула его по руке, правда, не так сильно, как ей хотелось бы.

– Не лучше ли тебе помолчать?

– А ты когда-нибудь в детстве, играя в «ковбоев и индейцев», настаивала на роли индейского вождя, чтобы иметь шанс исполнить буйный и злорадный танец в честь военной победы?

Она была единственным ребенком в семье, лишенным даже кузин и кузенов, но прерывать его не стала.

– Полагаю, именно сейчас я мог бы сплясать на редкость пламенно, если бы мы с тобой не находились поблизости от знаменитого собора в самом цивилизованном городе мира.

– Не давит ли на тебя непосильное бремя пяти поколений предков? Тесноваты наследному принцу оковы этикета. Но если ты начнешь злорадствовать надо мной, то я столкну тебя в воду прямо с этого цивилизованного моста.

– Ты? – Он фыркнул, пренебрежительно махнув рукой, отчего она мгновенно набычилась, изготовившись к удару.

Он стоял прямо у перил. Если она ударит его изо всех сил, когда он будет меньше всего ожидать этого…

– Кроме того, злорадство относилось бы вовсе не к тебе. Сколько рыцарей, по-твоему, сваливались с твоих неприступных стен? Сотни? Нет, вероятно, тысячи.

– Филипп, ты мне льстишь, ведь я даже не припомню, какие мужчины пытались флиртовать со мной.

– Ты просто не замечала. – Он вскинул голову с таким безумно торжествующим видом, что ей показалось, будто он сейчас разразится тем самым диким боевым кличем индейского воина. – Даже не удостаивала их вниманием.

Она тяжело вздохнула. Да, ей не следовало разрешать ему затрагивать эту тему.

– Ты знаешь, если бы я хотя бы вообразила тебя в моем будущем, то, возможно, открыла бы пару раз свои двери, просто чтобы слегка поубавить твое высокомерие.

Он бросил на нее мрачный взгляд.

– Классный удар, Магали. Но, по-моему, я говорил тебе в нашу первую встречу, что не боюсь конкуренции.

Да, он упоминал, что в Париже много кондитеров, но когда люди пробовали его изделия, все прочие уже не имели значения. Усмешка опять озарила его лицо.

– Я по-прежнему готов сразиться с любым мужчиной, чтобы завоевать тебя.

– И ты еще изображаешь оскорбленную невинность, когда я говорю о твоем неуемном высокомерии?

– Как ни печально, однако среди моих знакомых только Сильван Маркиз не путает честную самооценку с высокомерием. Давай, действуй. Заставь меня смиренно склонить голову. Покажи мне, каков я есть на самом деле.

Он сжал губы. Но смешинки пытались вырваться из уголков его рта.

– Не потому ли я и… прорвался?.. – Он подавил смешок.

Нет, его просто переполняли сейчас эмоции!

– Я готова убить тебя.

Он мгновенно замер, проглотив смех, прямо под фонарем в самом начале второго моста, того, что перекинулся с острова Сите на их – на ее – остров. Несмотря на еще прохладную погоду, люди задерживались здесь, чтобы полюбоваться собором. Какая-то туристка в перчатках записывала впечатления в дневничок, группа уличных музыкантов играла джаз. Магали скучала по знакомому молодому музыканту со скрипкой. Но скрипачи склонны удирать на зиму в теплые южные края, и с наступлением весны обычно появлялись новые исполнители.

– Нет, ответь мне. Только начистоту. Почему ты выбрала меня?

Серьезно? Если серьезно, то честный ответ может сделать жизнь с ним невыносимой.

Совместную жизнь? Неужели она уже допускает такой вариант?

– Я не знаю, помнишь ли ты, но, когда я впервые тебя увидела, ты смеялся. Смеялся искренне, как ребенок.

– Еще бы не помнить! А ты, жестоко щелкнув хлыстом, оборвала детский смех. – Он коснулся рукой груди, словно еще чувствовал обжигающий удар хлыста на коже.

Неужели она еще тогда наповал сразила его? Поразила в самое сердце?

– Я ждала такого смеха.

Ему понравились ее слова. Она видела, как удовольствие распирает его грудь, линия рта смягчилась, и синие глаза потеплели. Но он не вполне понимал, что в данном случае означает слово «ждала», и, судя по взлетевшим бровям, удивленно размышлял об этом.

Сжав кулак, она прижала его к низу живота.

– Ты вызвал у меня вожделение.

Он так бурно выразил изумление, словно ему залепили со всего маху футбольным мячом прямо в солнечное сплетение. Заключив Магали в объятия, он прижал ее спиной к фонарному столбу и долго и самозабвенно целовал, воспаряя к небесам вместе с маячившими за ним контрфорсами собора, и никто на этом мосту грез даже не взглянул в их сторону.

Правда, джаз начал наигрывать любовную песню.

Наконец он оторвался от ее губ. Порыв ветра сбросил пряди волос ему на лицо, и их вьющиеся концы продолжали трепетать перед ее глазами, едва не дотягиваясь до щек.

– То есть, если бы я тогда решился дать волю желанию и прямо в своем кабинете поцеловал тебя, тебе бы это понравилось. Но ты поставила бы меня на колени и треснула по голове моим же ноутбуком, лишив сознания, и никогда больше не позволила бы мне приблизиться к тебе.

Ей вспомнилось, как она разъярилась тогда.

– Очень трудно сказать, чем бы это могло закончиться.

– Сейчас ты просто в более благодушном настроении, Магали. Да уж, я вспоминал о том моменте знакомства не раз – да что там не раз, постоянно.

– Трудно представить, чтобы я попыталась использовать против тебя нечто столь беспристрастное, как ноутбук. Для большинства моих побуждений требовались лишь мои голые руки.

Он склонился, и лбы их соприкоснулись.

– Некоторые из моих фантазий о той первой встрече ужасно греховны. Полагаю, если мне вдруг взбредет в голову громогласно признаться в них, то от меня отрекутся все знакомые дамы.

– Ладно. – Рука Магали, проскользнув под его куртку, обвилась вокруг узкой талии. – Никто не посмел бы сказать, что сапоги от графа Живанши обходятся дешево.

Он обнял ее и прижал к себе крепко-крепко, надежно защитив полами куртки от холодящего мартовского ветра.

Наконец отстранившись, Филипп устремил на нее испытующий взгляд прищуренных глаз.

– Но ты до сих пор не хочешь признаться, что любишь меня?

Она потрясенно вздрогнула, опять в панике захлопнув створки души, зрачки ее мгновенно сузились. На его губах по-прежнему играла усмешка, и он отступился от нее, гордо расправив плечи. Они молча продолжили путь, разрядка в их напряженных отношениях закончилась.

Глава 34

– Я люблю тебя, minette[142], – проговорила Стефани Шодрон, и Магали неловко съежилась в просторном шумном зале.

Она забыла, как холодно бывает на Лионском вокзале. Достаточно холодно, чтобы оптимистичная пальма у входа в железнодорожный павильон ТЖВ[143] приобрела смехотворный вид. Внутри теснилась толпа пассажиров, таких оживленных и целеустремленных, словно в переездах и заключен истинный смысл жизни. Массы снующих людей, которые никого не замечали, стремительно протискивались мимо Магали, шаркая по ее сапогам чемоданами. О, как она ненавидит вокзалы!

– Я тоже, мама. На сей раз ты недолго вытерпела в Итаке.

Мать возвращалась в Прованс после короткого визита в Штаты.

– Едва ли больше двух месяцев.

– Оh, ma puce[144], тамошние зимы ужасны. Да к тому же без тебя мне там было совсем неуютно.

Темноволосая, кареглазая мать улыбнулась дочери сентиментальной улыбкой, навеянной воспоминаниями об их нежных объятиях, в которых мог раствориться весь холод внешнего мира.

Магали кивнула. Постаравшись взбодриться, чтобы обнять мать на прощание, она расправила плечи и раскинула руки, но в следующий момент вдруг осознала, что лучше для начала самой согреться, и опять растерла ладонями жесткие рукава своей кожаной куртки.

– Как там дела у папы?

– Оh, pucette[145], ты же знаешь, как ему там трудно. Зато у меня всегда есть возможность повидаться с тобой. – Мать, коснувшись ее щеки, нежно улыбнулась дочери. – Ты у нас всегда и во всем поступаешь правильно. Можешь справиться с любыми проблемами.

Магали не могла понять, почему у нее саднит горло, а на глаза наворачиваются жгучие слезы. Она могла справиться с любыми проблемами и уж точно пережила вечные разлуки родителей в духе Аида и Персефоны. Она не понимала, почему вновь начала вспоминать расставания с отцом – его покачивающуюся в прощальном жесте руку, удаляющееся лицо и устремленный на нее печальный взгляд, исчезающий за поворотом дороги.

Если только потому, что кто-то заставил ее сердце открыться. От внезапного осознания собственной уязвимости Магали охватил настоящий ужас.

– Разве ты не хотела бы задержаться в Париже на пару дней? Не обязательно же, едва перелетев через Атлантику, прыгать в поезд…

Мать рассмеялась.

– Ах ты, моя маленькая парижанка! Я никогда не могла привыкнуть к этому городу. Вот давай лучше поедем на юг со мной. Не сомневаюсь, что тетушки смогут обойтись без тебя.

– Нет, не смогут, – с такой бурной порывистостью возразила Магали, что глаза матери удивленно расширились. – Точно не смогут, – решительно повторила она.

Мать вновь рассмеялась, одарив дочь нежным любящим взглядом.

– Pucette, я ничуть не сомневаюсь, что на пару недель они с легкостью подыщут молодую помощницу для обслуживания посетителей. Если хочешь, я сама договорюсь с Женевьевой. Она не нуждается в твоей помощи так сильно, как делает вид.

Магали пристально взглянула на мать.

– Нет, нуждается. – Ее голос чуть не сорвался на крик.

Мать вновь погладила ее по щеке.

– Я понимаю, что люди иногда очень переживают из-за расставаний, пытаясь удержать тебя, но ты же знаешь, что они тут же успокаиваются, как только ты уходишь. Именно встречи и расставания дают нам ощущение полноты жизни. Все мы так живем.

Магали едва не задохнулась от возмущения.

Это просто невероятно, мать вечно пыталась внушить ей мучительную неизбежность такой жизни. Но Магали вовсе не желала больше страдать, продолжая жить как перекати-поле. Теперь она нашла свое место в жизни. Она освоилась в нем и никогда от него не откажется, поэтому ей придется держаться за него обеими руками. Ее не соблазнишь никакими детскими играми с «музыкальными стульями». Ведь одному из играющих вечно не хватало стула.

– И мне тоже они нужны.

Но почему? Тебе нравится помогать им обслуживать посетителей в кафе, которое они и открывают-то ненадолго, только ради собственного удовольствия, спросила она себя.

– Pucette. – Мать грустно взглянула на нее, с задумчивым видом поправив выбившуюся прядь волос. – Ты могла бы по крайней мере спросить Жени́ и узнать, что она ответит. Держу пари, что она отпустит тебя, ни секунды не раздумывая.

Судорожный вздох серьезной душевной обиды. Магали покусывала губы, пока не почувствовала, что пора заканчивать эту пытку.

– По-моему, подошел твой поезд, мама. Я рада, что успела повидаться с тобой перед отъездом.

– Ах, родная. – Мать заломила руки, обняла ее и крепко прижала к себе. – Мы могли бы еще долго наслаждаться общением, если бы ты только смогла поехать со мной! Наверняка никто не переживал бы разлуку с тобой больше меня. Ты же знаешь, как я люблю тебя! Моя лавандовая малышка, ты всегда помогала мне взбодриться, когда я тосковала по твоему папе.

Она потянулась к чемодану, но вдруг еще раз напоследок обняла Магали.

– И не переживай о той парочке; они давно спелись и отлично переживут, если ты решишь поехать на юг со мной, – прошептала она ей на ухо. – Не позволяй им обманывать тебя, внушая, что они не могут обойтись без твоей помощи.

И с последним легким поцелуем Стефани Шодрон скрылась в дверях поезда. И помахивала дочери из окна, пока вагон скользил вдоль платформы.

Магали едва не бегом бросилась обратно на остров, каблуки ее сапог решительно воспротивились такой прыти, вынудив хозяйку перейти на быстрый шаг и сталкиваться со встречными пешеходами, которые огибали ее, не удостоив и взгляда, точно она вовсе не попадалась им на пути. Филиппу никогда не приходилось ни от кого увертываться. Люди сами перед ним расступались – таков был его вид, внушающий уважение. Постепенно Магали поняла, что единственная причина, почему парижские толпы стали, казалось, относиться к ней чуть более уважительно, заключалась в том, что теперь она обычно ходила вместе с ним. И вовсе не сама она подросла или стала заслуживать того, чтобы ей уступали дорогу.

С огромным облегчением Магали подошла к своему дому. Она взбежала по лестнице, собираясь сменить испачканные чемоданами сапоги и чуть позже спуститься, чтобы открыть кафе, но жизнь ее отныне бесповоротно изменилась, потому что противный внутренний голос упорно нашептывал ей: «Они действительно не нуждались в работе этого кафе, не нуждались в твоей помощи».

Она заставила его замолчать и решительно вставила ключ в замок. Но он застрял. Магали нахмурилась в недоумении, вынула ключ и опять попыталась вставить его.

Однако ключ не подходил к замку.

Первое потрясение, окатив тошнотворной волной, заставило Магали ухватиться за дверную ручку.

Ох. И дверная ручка не та. А над ней появился запорный штифт, которого прежде не было. Ее сердце забилось, как в ночном кошмаре. Неужели что-то произошло? Неужели тетушки решили выгнать ее?

«Нет. Приди в себя, – приказала она себе. – Успокойся. Не будь идиоткой».

Ее тетушки не могли так поступить. Может быть, Женевьева и Эша решили обновить все замки в доме и просто забыли сказать ей об этом?

Огорченная и встревоженная, желая хотя бы заглянуть в свою комнату и убедиться, что все осталось по-прежнему, она сбежала по лестницам – к тетушкам. На ее звонок в дверь тетушки не ответили.

Тогда она добежала до первого этажа, проскочила через двор и вошла в кафе, вздохнув с облегчением, когда задняя дверь открылась, пропустив ее внутрь.

– Бонжур, Магали, – с улыбкой встретила ее тетушка Эша.

– А вы что… – Магали судорожно вздохнула, не зная, как лучше спросить. – Я не знала, что вы сменили замки.

Брови Эши удивленно взлетели.

– Какие замки?

Волна паники схлынула.

– Но на моей двери новый замок.

Брови Эши озадаченно сдвинулись.

– Ты уверена? Женевьева не вызывала никаких мастеров.

– А где тетя?

– Она не сказала, но ты же ее знаешь. Наверняка она скоро вернется.

Магали с трудом перевела дух, чувствуя себя так, словно оказалась на финише после долгого бега, и ее легкие еще не успокоились. Внезапная догадка и гнев вспыхнули в ней одновременно.

Она развернулась и, выйдя из кафе, стремительно пошла вдоль по улице.

Филипп был занят работой. Оторвавшись от стола, он заметил Магали – и лицо его просияло.

– Магали! Подожди секундочку. Я сейчас… – Почти не глядя, он вытер руку о чистый участок мрамора. – Присаживайся рядом со мной.

Магали остановилась напротив него, по другую сторону стола. Гнев пульсировал в висках барабанной дробью. А он, казалось, ни о чем не догадывался, уже опять сосредоточившись на работе.

– Филипп. Я не могу попасть в свою квартиру.

С безупречной точностью разместив кристаллик fleur de sel[146], он спокойно взглянул на нее.

– Наконец-то! А то я уж думал, придется искать другого мастера. Всякий раз, когда кто-то из моих подрядчиков влюбляется, потом вечно так страдает, что не может работать. Смехотворная слабость. Я же продолжаю трудиться.

Ее сердце взволнованно екнуло, но она подавила волнение гневом.

– Ты нанял кого-то сменить замки на моей двери?

Он не только рассчитывал, что перед ним готовы распахнуться любые двери, он еще думал, что имеет право менять в них замки, запирая их от хозяев!

– Я просто поручил ему вставить замок с засовом и дверной глазок. Разве он сделал что-то не так?

Она вскипела. В очередной раз ей захотелось убить его!

– На мою дверь. Ты нанял кого-то сменить замок на моей двери, – едва слышно констатировала она.

Он улыбнулся.

– Не стоит благодарности, пустяки.

Магали запустила руку в коробку с отходами производства, куда в течение дня выбрасывались забракованные ракушки миндальных пирожных, и нашла новый повод для гнева.

– И он, конечно, выдал тебе запасной ключ? – процедила она сквозь зубы.

– Конечно, нет! – воскликнул Филипп с такой обидой, что стало ясно, как он гордился своей добродетельностью, не попросив этот самый ключ. – Хотя, если бы ты сама захотела предложить его мне… – Его соблазнительный голос умолк, он смиренно наклонил голову.

К счастью для него, она не решилась сразу запустить ему в голову кондитерским мусором.

– Мне он почему-то также не дал ключа.

На мгновение ей показалось, что он вовсе не собирается отвлекаться по таким пустякам от своих драгоценных крупинок соли. Он распределил крупинки в одном порядке, недовольно скривился, смел их, а потом начал выкладывать по-другому, в виде спиральной линии.

– Минуточку, – запоздало произнес он. – Но тогда у кого же ключи?

Она не выдержала. Брошенная Магали миндальная створка попала ему прямо в лоб. Она отскочила, и его руки с молниеносной скоростью накрыли новое творение, защищая узор из морской соли.

Все в лаборатории замерли.

На лице стажера отразился ужас. Бывалые повара вроде Оливера и Грегори мечтательно взглянули на ближайшие к ним контейнеры с браком.

Филипп поднял кусок пирожного и задумчиво взвесил его на руке.

– Магали, на этой кухне трудятся профессионалы.

Магали запустила в него следующий снаряд. И все из-за того, что он вновь решил высокомерно напомнить ей, сколь велико значение профессиональной кухни. Он ловко уклонился от летящей ему в нос ракушки, и она долетела до следующего стола и спикировала на грудь Грегори.

Филипп ответным огнем попал ей в подбородок. Снежок ударил бы больно, но миндальные творения Филиппа имели вес пера, поэтому снаряд просто отскочил от нее, оставив на лице несколько липких крошек.

Оливер сломался первым – зачерпнув миндального брака, он попал Грегори по щеке. Тот дернулся и оглянулся. Давясь от смеха, Оливер пытался делать вид, что в Грегори попала Магали.

– Ты подаешь ужасный пример, – возопил Филипп, телом заслоняя готовящиеся пирожные и втянув голову в плечи.

Других желающих принять участие в битве не оказалось.

– Bon, bon, bon, зa suffit![147] – воскликнул Филипп, увидев, как Оливер взял в руки коробку с разломанными пирожными, а Магали сердито скривилась, хотя оглушительная громкость последнего распоряжения невольно впечатлила ее.

При желании его голос действительно мог заполнить собой любую кухню, а властная длань – подавить народные массы мятежников, вооруженных ножами, кипящей карамелью и драгоценными сладкими изысками. Все замерли. Оливер, нырнувший под стол, чтобы уклониться от ответного залпа Грегори, сделал раскаивающееся лицо. Грегори метнул последний снаряд, угодив Оливеру в щеку, и быстро опустил руки, придав себе невинный вид.

– Я буду недоволен, если в кухне останется хоть крошка этой баталии, – предупредил всех Филипп.

Ему не было нужды повышать голос – оглушительное эхо последнего распоряжения еще отражалось от кастрюли с карамелью.

– Магали.

Он повернулся к ней, и в кухне воцарилась мертвая тишина.

– Не возражаешь, если мы перенесем физическую расправу в мой кабинет? – предложил он одними губами, чтоб их не слышали.

И почти насильно повел ее в кабинет. Выражая протест, Магали лишь яростно стучала по полу каблуками.

– Я хочу, чтобы ты перестал самовластно вмешиваться в мою жизнь, и хочу, чтобы ты оставил мою дверь в покое. Это мой дом. Мой. Ты понимаешь, что я тебе говорю?

– Отличная мысль, Магали. Я просто сделал его более надежным.

– Таким надежным, что я даже не могу попасть в него! – распаляясь, вскричала она.

Даже самой себе она стала казаться несколько истеричной. Хотя терпеть не могла истерик.

– Il y a quelque diablerie lа-dessous![148]

Филипп взял с письменного стола мобильный телефон, нашел нужный номер и набрал его. Судя по тому, как сжались его челюсти, она поняла, что ему придется просто воспользоваться голосовой почтой.

– Фрэнк, это Филипп Лионне. Перезвони немедленно. Срочно.

Явно огорченный, он отбросил телефон.

– Неужели это и правда так сильно ранило тебя?

– А неужели не видно? – с вызовом снова вскричала она.

Видимых ран она, конечно, не получила. Ей удалось вернуть себе самоуверенность. Она порывисто обхватила себя руками, пытаясь говорить с еще большим апломбом.

– Ты не имел на это никакого права. Это мой дом. Моя квартира.

– Магали, пойми, я лишь беспокоился о твоей безопасности, а Фрэнк… я даже не знал, что он заходил сегодня. Я заказал ему работу еще две недели тому назад. И он должен был сказать тебе, что собирается делать, и уж ни в коем случае ты не должна была оказаться в таком положении, что не смогла открыть собственную квартиру. Да, кстати, возьми мои ключи, если хочешь, и побудь у меня, пока я не разберусь с ним. Или подожди здесь, перекуси макарунами, а когда я освобожусь, вместе пойдем домой. Это же не конец света, Магали.

– Что ты можешь знать о конце света? – запальчиво бросила она. – Месье Шестое поколение Парижа. Ты когда-нибудь жил без света в своем мире?

Он смотрел на нее во все глаза, словно видя, как пламенное сияние ее души, прорываясь сквозь все возведенные ею заслоны, превращает их в прозрачные газовые покрывала.

– Нет. Прости, Магали. Я сделал это лишь потому, что знал, что ты даже не думаешь о своей защите, и это сводило меня с ума. Я мог бы заказать новый замок Фрэнку уже давно, но поскольку сам часто бывал у тебя или мы ходили ко мне, то дело не казалось мне столь уж срочным. И все-таки кто-то мог забраться к тебе даже днем!

Она сжала зубы. Изо всех сил она пыталась оставаться уверенной и спокойной.

– Это мой дом, – очень тихо произнесла она, опасаясь, что если повысит голос, то он сорвется. – Ты не имеешь никакого права отнимать его у меня. Никто не имеет.

– Я ничего не хотел отнимать и…

Мобильник Филиппа завибрировал. Он быстро схватил его.

– Да, Фрэнк. Где ключи?

Немного послушав, он отсоединился.

– Он сказал, что передал два ключа твоей тетушке Женевьеве, а она положила их под какой-то ковшик на кухне, сказав, что туда ты заглянешь в первую очередь.

Магали сделала движение убежать, боясь, что может выпалить что-то такое, о чем потом пожалеет.

– Магали. – Его голос остановил ее.

Он открыл ящик стола и достал оттуда ключ.

– Это от моего дома. Если когда-нибудь ты вновь окажешься перед закрытой дверью, по любой причине, то у тебя будет свой ключ. Ты всегда можешь распоряжаться в моей квартире тоже.

Она покачала головой, сжав руки в кулаки, словно он насильно пытался сунуть в них ключ.

– Мне не нужно два дома. Нужен только мой собственный.

– Ну он же не в другой стране, Магали. Всего в пяти минутах ходьбы, в том же городе. Пусть это будет запасной вариант. Возьми ключ.

Она еще сильнее сжала пальцы.

– Ты же можешь сменить замок на той двери так же легко, как на моей, – с горечью заметила она.

Его голова откинулась назад. Брови изогнулись, и он бросил на нее такой недоуменный взгляд, который она уже видела однажды. Когда спросила его, в кого еще он был влюблен.

– Ты правда думаешь, что я могу так поступить?

Она отвела глаза. Она уже не знала, что и думать.

– Если ты вдруг потеряешь голову, или к тебе заглянет бывшая подружка, или… вряд ли ты настолько самоуверен, что не опасаешься того, что в твое отсутствие кто-то может вломиться в твой драгоценный мир.

Филипп недоверчиво взглянул на нее.

– Нет, – сказал он. – Не опасаюсь.

Вероятно, это справедливо для него, для человека, сумевшего создать фирму, известную всем и каждому. Подавив легкую зависть, она продолжала упрямо злиться. Если он сумел так уверенно чувствовать себя в мире, то почему же у нее это никак не получалось?

– Я имела в виду более личный духовный уровень.

Он настороженно смотрел на нее, словно сомневался, хотел ли он узнать ответ на зародившийся у него вопрос.

– А неужели тот мир, Магали, что мы создали вместе с тобой… пусть даже, говоря реалистично, это крошечный островок понимания… так легко закрыть?

И вновь она попыталась замкнуться в упрямом противостоянии, хотя душа ее начала извиваться, мучительно желая вырваться на свободу. Она так испугалась, что по спине побежали мурашки, словно он подвел ее к краю могилы.

– Нет, – отрывисто сказала она, не глядя на него и чувствуя себя полной дурой. – Но твои родители никогда не осмеливались лишать никого права выбора.

– Возможно, было бы лучше, если бы они осмелились. Двадцать пять лет они сами разрывались между духовными и материальными потребностями.

– Какая неудачная дилемма. Мне жаль их, но я думаю, что в итоге они вполне преуспели или просто могли позволить себе столь долгие колебания.

– Ты же даже не знакома с ними!

– Верно. Возможно, я переоцениваю их силу воли.

А есть ли у нее самой сила воли? Какая уж там сила воли! В его руках она казалась себе мягкой глиной.

Он нерешительно помедлил, потом печально улыбнулся:

– В любом случае я не вижу никакого противоречия между тем, кто ты есть, и тем, с кем тебе хочется быть, Магали. – Улыбка исчезла, и лицо его стало очень серьезным. – Или, может быть, ты могла бы объяснить мне, какое противоречие видишь ты.

Никакого. Она просто совершенно запуталась и никак не осмеливалась выпустить на свободу замкнутые на замок чувства.

Он тяжело вздохнул и покачал головой:

– Магали. Знаешь, что на самом деле я собирался сказать, когда спрашивал тебя об отдыхе в лавандовых полях? Я хотел спросить, не могли бы мы создать там нашу семью, потому что вдруг увидел в тебе маленькую черноволосую и кареглазую девочку, и подумал, как было бы славно, если бы у нас появилась дочка, похожая на тебя. Разумеется, я забегаю в далекое будущее, но такого рода видения постоянно преследуют меня, когда я думаю о тебе.

Она замерла в оцепенении. Словно скрытый под твердой оболочкой мягкий шоколадный десерт с начинкой, растекшейся сентиментальной нежностью.

Он быстро пересек маленький кабинет, опустил взгляд на ее упрямо сжатые кулачки, а потом его рука проскользнула под ворот ее блузки и подсунула ключ в бюстгальтер.

– Мне хочется, чтобы ты распоряжалась им. Чего, черт возьми, ты хочешь от меня помимо секса и сражений на баррикадах, я не представляю.

Ее баррикада опять стала почти неприступной. Но он вынудил ее слишком широко открыться. Он вынудил ее возродить затаенные стремления. Ее ужасала собственная сентиментальная слабость. Он мог вмешаться в ее жизнь и переделать ее так, как угодно ему. И еще она продолжала видеть ту девочку в лавандовом поле. Гордую малышку. Сильную малышку. Малышку, необходимую лишь одной ее матери. Ту девочку, которая выросла и уже просто не могла больше позволить себе никакой слабости, никаких уступок людям, способным забыть о ней.

Ключ на ее груди излучал приятное тепло. Не следовало ей принимать его так легко. Все в ней вдруг взбунтовалось.

– Нет, – развернувшись к нему, произнесла она с тихим отчаянием. – Никаких детей. Никаких девочек в лавандовых полях. – Ее голос, жутко изменившийся от сдерживаемых из последних сил слез, хрипел как мотор старой колымаги. – Не рви ты мне душу. Не пытайся приспособиться к моей жизни, Филипп. Держись подальше от этого ада.

Глава 35

Не взглянув на тетушку Эшу, она вытащила из-под ковшика ключи, взлетела наверх, отперла чертов новый замок и, захлопнув за собой дверь, ожесточенно закрыла его на все обороты. Потом рухнула на пол, обхватила голову руками и зарыдала.

«Я не могу сделать этого. Не могу… Он завладеет моей душой и опустошит меня безвозвратно».

Она каталась по голому полу, рыдания сменились тихими причитаниями, ее истерзанная душа уже не могла породить яростных воплей.

«Я не могу опять стать той девочкой в лавандовом поле. Не могу». Играть в эти дурацкие игры. Изображать, что все в порядке.

«Мне и здесь-то с трудом удается осознавать себя нормальным человеком». Претендуя на колдовство с дурацким шоколадом, претендуя на то, что она нужна людям, что перед ней открылись тайны иного, особого мира. И их кафе, в сущности, никому не нужно, не говоря уж о ее скромной роли в кулинарном мире. Едва открылся Филипп, как все, мгновенно забыв о ней, переметнулись к нему. Ее тетушкам даже не нужно само кафе. Оно для них подобно игрушке; им даже не важно, приносит ли их игрушка доход.

И шоколад. Господи, да любой в состоянии приготовить горячий шоколад. Первую же встречную девицу с улицы они могли научить готовить его, если бы действительно нуждались в помощнице. Она же не обладает талантами Сильвана Маркиза или Филиппа Лионне, эти мастера неподражаемы. Вот без них действительно никто не может обойтись.

Кроме нее. Ей никто не нужен. Она могла бы обойтись и без Филиппа. Так она и строила свою жизнь. Или она строила свою жизнь, пытаясь заманивать прохожих на свою орбиту дурацким шоколадом, потому что на самом деле оставалась совершенно одинокой?

Внезапно она приподнялась с полу и накрыла ладонью новый замок, надежный замок, отрезавший ее от всего мира. Какая ирония. Филипп превратил ее дом в крепость, в которую теперь даже ему не удастся проникнуть.

Если только она сама не впустит его.

Она отползла от двери и повалилась на кровать, но оттуда, приподняв голову, она могла видеть его кондитерскую, поэтому предпочла вновь сползти на пол.

«Я не могу, не могу, не могу. Просто он слишком властен. Что останется от меня, если он… если мы… продолжим отношения?»

Раздался тихий стук в дверь.

– Магали? – позвала тетушка Эша.

– Я просто хочу побыть одна, понятно? – крикнула Магали. – Неужели это чертовски трудно понять? Просто мне хочется побыть одной!

И, зарывшись лицом в колени, она вновь зарыдала.

Снаружи доносилось бормотание тетушки Эши, а потом всепроникающий, как у Филиппа, голос Женевьевы.

– Оставим ее в покое. Женщине следует побыть в одиночестве, если она того хочет.

Шаги по ступенькам вскоре затихли.

А Магали продолжала рыдать. И злиться. Она и не представляла себе, что в ней скопилось так много злости, ведь она всегда так легко справлялась с любыми проблемами. Злость на ту маленькую девочку, в испуге выглядывающую из-за материнского плеча на уходящего вдаль папу. Злость на ожидание верности от восьмилетних одноклассников, считавшихся ее друзьями, но быстро забывших о ней. Злость на свою пятнадцатилетнюю наивность, на то, что обрекла себя на муки ради невероятного шанса создать собственный мир. На готовность пожертвовать невинной юностью ради того, чтобы, подобно матери, обрести одного постоянного спутника, одного родного человечка, который всегда будет нуждаться в ней… хотя потом тот человечек, ребенок, в свою очередь мог вырасти и уйти, и она опять осталась бы одинокой и никому не нужной.

И никаких больше попыток навязываться со своей любовью.

Безнадежных попыток. Ужасных. Жалких.

И Филипп тоже виноват в этой ее накопившейся злости. Все шло просто прекрасно, пока на его сжатых челюстях не заходили желваки от гнева после ее рассказа о том ее романчике, когда ей было пятнадцать, пока его взгляд с высоты тридцатилетнего опыта на ее первый мучительный роман не заставил ее осознать, что теперь она тоже по-другому воспринимает те дни, вспоминая их с мучительным отвращением, сожалением и… злостью. А ведь долгие годы она даже не вспоминала о той глупой попытке. Ну, может быть, изредка и поверхностно. И жизнь ее шла просто прекрасно. К тому же первый злосчастный роман отвратил ее от любых новых треволнений на любовном фронте, а если попадался вдруг симпатичный мужчина, то оживали обжигающие воспоминания, и она, просто сморщив носик, изгоняла его из прекрасной целостности той жизни, что она придумала для себя, независимой жизни, неуязвимой для внешнего мира.

Зарывшись лицом в подушку, она вновь заплакала, думая о своей безупречной, прекрасной жизни в этой безупречной прекрасной собственной квартире на этом идеальном маленьком острове. Только когда перышки прилипли к ее мокрому лицу и рукам, Магали осознала, что растерзала в клочья ни в чем не повинную подушку.

Что спровоцировало новый приступ рыданий, потому что… это была хорошая, крепкая, дорогая подушка, и неожиданно Магали подумала, какие еще крепости могла бы уничтожить. Задумалась о том, что еще она способна запросто разбить или сломать. Она рассеянно вытерла лицо, перышки запутались в ее ресницах, и тогда ей все-таки пришлось подняться и отправиться в душ, чтобы смыть с себя оперение.

Выйдя из душа, она увидела себя в зеркале и вдруг замерла, пристально вглядываясь в эту незнакомку, пытавшуюся силой ворваться в ее независимую жизнь.

Глубоко вздохнув, она вздернула подбородок и расправила плечи, пытаясь изобразить высокомерие Филиппа. «Я – Филипп Лионне!» – величественно провозгласила она, представляя, что весь мир готов почтительно склониться перед таким величием.

Нет, глупости. «Я – Магали Шодрон!» Вот теперь правильно. Нет, это же звучит смехотворно. Никто не собирался почтительно склоняться перед ней. Даже Филипп, который уже успел чертовски много сделать для нее, пока только преклонял колени у ее ног.

Она неодобрительно взглянула на свое отражение. Но вот ее плечи медленно расправились и опустились снова, а подбородок вздернулся еще выше. На сей раз получилось более естественно. Возвращение своего образа. Ей не нужно высокомерие Филиппа; она хороша сама по себе. Ей не нужно создавать такую же фирму в этом мире, какую создал он. Или даже производить на него такое же впечатление, какое он произвел на нее. Она вполне самодостаточна и довольна собой.

Нет. Она произнесла это так, словно собственная самодостаточность не устраивала ее. Да, она же произвела на него приятное впечатление. Этот принц явно без ума от нее. «Серьезно, смелей, Магали, – мысленно подбодрила она себя. – Даже ты можешь оценить очевидное».

Яркие воспоминания наполняли ее тем внутренним теплом, какое дарил людям, как она всегда представляла, ее шоколад, разливаясь бархатистым удовольствием по всему телу.

«Ты сможешь оценить очевидное, если захочешь. Если сбросишь свои трусливые очки малодушия».

Точно так же она легко смогла оценить, как радовались за нее тетушки или пытались незаметно подтолкнуть ее на те дороги, которые, по их мнению, могли быть полезны для нее, так же, как они всегда заботились о ее питании и беспокоились, когда она исчезала в своей комнате. И точно так же она могла оценить то, что старые клиенты так быстро вернулись к ним. Филипп встряхнул эту улицу, нагло ворвавшись в ее мир, но традиции затянули и его, люди по-прежнему предпочитали уютный покой «Волшебной избушки», они нуждались в ней. Любили ее.

И вообще жизнь у нее теперь идет прекрасно. Просто нужно не бояться самой себя. Смело смотреть в глаза жизни. И она уже набралась смелости, когда, упаковав сумки, переехала сюда, в Париж, к тетушкам и решила, что отныне ее дом здесь.

Да, она все делала правильно, за исключением одного.

Ей все еще не хватало смелости. Но это не означало, что она не преодолела страхи растерянного одинокого ребенка.

* * *

Сжав в руке ключ, Магали, ликуя и дрожа от возбуждения, прошла на цыпочках по гостиной Филиппа, мягко освещенной уличной иллюминацией. Остановившись возле дивана, она разделась, оставив на себе лишь чертовски сексуальное нижнее белье, сознавая ценность правильно выбранного для данного случая наряда – а этот случай мог потребовать от нее отказа от некоторых своих слов – вроде заявления, что он-де не должен, черт побери, вмешиваться в ее жизнь. Она впервые попыталась поставить себя на его место, представила, что почувствовала бы сама, если бы он сказал такое ей, и испытала почти физическую боль. Точно ее ударили в самое сердце.

Поэтому – да, возможно, ей придется кое в чем покаяться. Глубоко вздохнув, она проскользнула в роскошную спальню прямо к его кровати и там вдруг остановилась. Покрывало лежало нетронутым. Отчего ее сердце, уже взволнованно бившееся от осознания собственной смелости, заколотилось со страшной силой. Потому что, раз его не было в постели, то где-то в сумраке этой квартиры таился грозный и необузданный царь зверей, а она вторглась в его владения. Почти обнаженная.

Потом она услышала шум воды из ванной. Черт. Она с огромным сожалением взглянула на захваченный с собой шарфик. Раз он еще не спит, ей ни за что не удастся связать его, чтобы заставить выслушать ее исповедь.

Она тихо ступила в ванную. О да, перед ней предстала такая картина: Филипп, обнаженный, стоял, опираясь рукой о стенку душевой кабинки, подставив голову и спину под сильные струи воды. Его атлетичное тело влажно поблескивало.

Он выглядел… усталым. Выглядел так, будто стоял под душем уже очень давно.

Он выглядел подавленным, почти… побежденным.

Сердце Магали забилось еще быстрее, порождая мучительную боль. Ей не хотелось, чтобы он признал свое поражение. Это не в его стиле. А именно сейчас он мог быть готов признать свое поражение только в одном.

Она сделала глубокий вдох и, прищурив глаза, попыталась внушить ему свое желание, попыталась дать ему почувствовать свое присутствие. Филипп поступал так постоянно. Одно его появление сразу заполняло все помещение, и…

Его голова поднялась и повернулась.

Она подняла ключ.

– Сюрприз.

Обреченная подавленность мгновенно исчезла. Сменилась… гневом. Суровым и сдержанным.

Он выключил душ и сдернул с сушилки полотенце, зарывшись в него лицом, словно именно его ему хотелось прежде всего вытереть. Очевидно, для него было гораздо важнее спрятать выражение лица, а не остальную часть обнаженного тела, великолепно сложенного и крепкого, соблазнительно для женских прикосновений поблескивающего каплями воды.

Провожая взглядом стекающую каплю, она потянулась к крепким мышцам его живота.

Он поймал ее руку и отвел в сторону. Полотенце спустилось на грудь, и взгляд синих глаз устремился на нее.

– Знаешь что, Магали? На сей раз я действительно не настроен к общению.

Болезненный удар. Ее грудь сдавила тревога, пальцы нервно сжали ключ.

– Ты говорил, что я… ты говорил, что не заберешь его у меня.

– Да, верно, но я не обещал, что никогда за всю свою жизнь ни разу не буду сердиться. Поэтому я буду спать отдельно на том офигенном диване в гостиной.

Продолжая энергично растираться полотенцем, он вышел из ванной.

Магали последовала за ним в гостиную, необычайно растроганная видом этого сильного и сердитого человека и сказанными им только что словами. «За всю свою жизнь».

– Я ведь без разрешения проникла в твой дом, так почему же ты уступаешь мне кровать?

Этот вопрос, видимо, рассердил его еще больше. Сжав в кулаке полотенце, он внезапно повернулся к ней.

– Именно с моего разрешения, Магали, разве ты забыла, что держишь в руке ключ? Может быть, ты думаешь, что я выдаю его каждой женщине, встретившейся мне на улице? Однако именно сейчас мне не хочется никакого общения с тобой. – Она вздрогнула всем телом. – Поэтому отправляйся в мою кровать и оставь меня в покое.

Дрожь сменилась вспышкой тепла, бальзамом пролившегося на раненую душу. Она склонила голову.

– Ты не хочешь общаться со мной, поэтому уступаешь мне свою кровать?

– Черт подери, довольно, Магали.

Филипп скомкал полотенце и, швырнув его на пол, повернулся к ней спиной. И замер в обнаженном великолепии. Свет уличных фонарей, проникавший сквозь большие окна, покрыл все его мускулистое тело серебристо-золотыми бликами.

– Прости, – тихо произнесла она.

Его голова чуть поднялась, но тут же устало опустилась под бременем слишком большой обиды или слишком сильного гнева, которые вытянули из него все жилы.

– Я не могу сейчас разговаривать, Магали.

Она стояла за его спиной, ощущая себя беспомощной изгнанницей. Осознавая ужас изгнания. Пристально глядя на него. Узкую стройную талию и упругие ягодицы человека, чья жизнь проходит на ногах, в постоянном движении, в активной физической деятельности, требующей неизменного напряженного внимания. Но более мощно мускулы проявлялись на его плечах и руках.

– Зачем ты ходишь в спортивный зал? – внезапно спросила она, надеясь просто разговорить его.

На мгновение ей показалось, что он не ответит, но изысканное воспитание взяло верх. Хотя его голос звучал отрывисто и сухо.

– Я целыми днями напряженно работаю. Бездумные физические нагрузки полезны… успокаивают. – Одно плечо дернулось, подчеркнув рельеф натренированных мышц, и он добавил чуть более искренним тоном: – Просто после тренировки чувствуешь себя обновленным.

Ей никогда не приходило в голову, сколько усталости может накопиться в нем за целый день напряженной работы.

– А знаешь, тебе могло бы понравиться, правда, если бы я походила немного по твоей спине, – проворковала она, коснувшись пальцами его напряженных трицепсов.

Она представила, как после напряженного трудового дня он ложится на живот, позволив ей прохаживаться на носочках по его спине, массируя ее своим весом.

Филипп промолчал. Она догадалась, что это могло бы ему понравиться, но он не собирался признаваться в этом в нынешних обстоятельствах.

Она провела ногтем большого пальца по его позвоночнику, от затылка до талии, одним неотрывным касанием. Он вздрогнул, начал прогибаться, но вновь застыл, не позволяя себе поддаться на ее ласку. Однако его бицепсы напряглись, увлекая ее пристальный взгляд к сжатым кулакам и обнаженным бедрам.

– Нет, – решительно сказал он.

Она поднялась на цыпочки и попыталась поцеловать его затылок, так же, как он целовал ее. Но он стоял такой высокий и несгибаемый, что ей пришлось ухватиться за его плечи и подтянуться.

«Возможно, мне тоже придется укрепить руки, – иронично усмехнувшись, подумала она, – если я собираюсь жить вместе с ним». Вспоминая соблазнительные касания его губ, зубов и щек, она точно так же ласкала ему затылок, продолжая висеть на нем, пока ее руки не задрожали от усталости. Магали не надеялась, что могла вызвать у него такой же отклик. Ее щека была слишком мягкой. Она не могла воспроизвести в точности сокрушительное воздействие его чуть колючих скул и щек.

Но что-то в нем изменилось, его голова склонилась вперед, а плечи подергивались под ее руками с каждым тяжелым вздохом.

В конце концов она сползла на пол, ее руки соскользнули на его талию, а груди и живот прижались на мгновение к напряженной спине. Какой гладкой и нежной оказалась кожа его спины по сравнению с поросшей вьющимися волосками грудью!

– Твоя спина нежна, как шелк, – прошептала она.

Ей нравилось приобщаться к его тайнам – или к тайнам его мужественности: жесткие мозолистые от взбивалок и переноски тяжестей руки, волоски на его груди, руках и ногах, легкую колючесть его скул, но его спина оказалась нежной, как у ребенка. И напряженной, как у зрелого сильного мужчины. Легкая дрожь пробежала по его коже.

– Ты не понимаешь, что отнимаешь больше, чем даешь? – с горечью произнес он.

Мучительный удар. Неужели он думает, что она все еще стремится победить его, пытаясь доказать, что она способна превзойти его в вожделении?

– Я думаю, так происходит, когда занимаешься любовью с девственницей, – печально ответила она. – Ты такой… я не ожидала, что ты такой… большой…

Мышцы его живота напряглись в ее объятиях. Он накрыл ладонью ее руки.

Она прижалась губами к его спине, дав ему почувствовать, что улыбается.

– …в разных своих проявлениях, – поддразнивая, добавила она.

Его рука опять безжизненно повисла. Ой-ой! Очевидно, нам сегодня не до шуток.

– Ты сам говорил об этом. И я усвоила, что надо разогреться… для начала, – пролепетала она.

И прижалась щекой к его упругим мышцам, а ее руки блуждали вокруг его талии во все стороны, куда могли дотянуться.

– Как прекрасно, – пробормотала она, – ощущать твою живую плоть.

Он не ответил, продолжая лелеять свои оскорбленные чувства, но слегка повернул голову. Она не могла этого видеть, просто почувствовала щекой легкое движение. В общем, проведя столько лет в неустанных попытках утвердиться в этой жизни, Магали могла, разумеется, повторно подтвердить ее собственную роль в его жизни. Заставить его повернуться к ней и с радостью принять ее обратно.

– Разве не странно, что это оказалось таким идеальным? Я думала, что ты проник в мой мир, чтобы разрушить его безвозвратно. Разрушить мою башню… подобно избалованному ребенку, разрушающему чужую крепость из кубиков просто потому, что тебе понадобилось кое-что для твоего собственного замка.

– С чего ты взяла, что я избалован…

Она погладила его мужскую плоть и приподняла, зажав в ладони. Он оттолкнул ее руку. Значит, еще упрямится.

– Видишь ли, такое впечатление производят твои манеры, – вздохнула она.

– В тебе слишком много само… предубежденности. Ты упрямо добиваешься своих целей, а у остальных хоть трава не расти.

Попытавшись отделаться от нее, Филипп шагнул вперед. Крепко ухватившись за него, она невольно потащилась следом. Он остановился. Его грудь взволнованно вздымалась, зажатая в кольце рук Магали.

Не отстраняясь, она проскользнула под его рукой и, развернувшись, припала к его груди и возбужденной плоти.

– Это тоже идеально, – удивленно произнесла она.

Она почувствовала, что он склонил голову, его дыхание коснулось ее волос.

– И вот я здесь, взорванная ураганом. Мне ужасно не хотелось взрываться. Меня вполне устраивала моя независимая жизнь.

– Тебя устраивала твоя башня, – пробормотал он почти оправдывающимся тоном. – Ты и правда считаешь, что я мог разрушить ее? Мне лишь хотелось, чтобы там нашлось местечко и для меня.

Она кивнула – медленно, неуверенно, пощекотав щекой волоски на его груди.

– Ладно, я могу попробовать реставрировать изъяны. Но… мне нравится здесь.

– В Марэ? В джунглях Парижа? За пределами твоего тихого острова?

Не отрывая щеку от его груди, Магали запрокинула голову, чтобы встретиться с его глазами.

– Здесь, именно здесь.

Смысл ее слов внезапно дошел до него вспышкой маяка в ночи, мгновенно расплавив его упрямство, словно зажатый в пальцах шоколад. Он нежно обнял ее.

– Именно здесь, у меня?

Она обожала это ощущение вибрации в его голосе, проникавшем в ее прижатое к его груди ухо!

– На самом деле я ужасно сильная. И смогу защитить мою башню.

Ветерок дыхания взметнул прядку ее волос.

– Кто бы сомневался.

– Я сумею победить тебя.

– А вот в этом я уже не так уверен.

– Но мне кажется, ты можешь оказаться достойным.

Он покрепче прижал ее к себе.

– И почему это именно меня в нашей парочке всегда называют высокомерным… – посетовал он, правда, лишь с легким раздражением, словно молил о сочувствии витавших в его квартире духов.

Наша парочка. Она порывисто обняла его.

– Иногда, когда ты уходишь из комнаты, я еще долго чувствую твое присутствие. Поэтому натура твоя не может быть… сахарной.

Завладев ее рукой, он начал показательно водить ею по своим крепким и определенно упругим мышцами, демонстрируя крепость бицепсов и брюшного пресса.

– Ну как, не появилось ли у тебя более реального представления?

Она прыснула, уткнувшись носом в его грудь и, склонив голову набок, украдкой, под прикрытием упавших на глаза волос опустила взгляд на его мужское достоинство. Оно восстало в полной боевой готовности. Раз им удалось помириться, то он может проникнуть в нее и…

– Ты повелитель сахара, – хитро усмехнувшись, отозвалась она. – Твоя огненная натура искусно плавит его.

– Не совсем. Я повелитель огня. Тебя просто ввел в заблуждение пыл моего тела.

Мысленно она иногда привычно переводила слова с французского на английский. Он имел в виду, что его тело распалялось для нее… то есть вспыхивало страстным чувственным огнем.

– А если бы ты сама имела хоть капельку свойств сахара, – заметил он с такой знакомой ей легкой усмешкой, – то я мог бы сделать с тобой все, чего мне хочется.

Ее возбужденное тело с недвусмысленно понятным ему побуждением прогнулось в его объятиях, подтверждая, что их желания совпадают…

– Порой под твоим огнем я готова растечься сахарным сиропом.

Взлетевший от последних слов пенис прижался к ее животу. Его руки опустились и обхватили снизу ее ягодицы. Филипп плотнее прижал ее к себе.

– Наша жизнь здесь входит в мои планы, Магали. Неужели ты думаешь, что я признался тебе в любви, рассчитывая выкрасть тебя из твоей башни и не думая о последствиях?

Она нерешительно помолчала. Не совсем, но…

– Такое случается.

– Вероятно, по-твоему, так же бездумно я пригласил тебя познакомиться с моими родственниками. Четырехлетней племяшкой. Моей беременной сестрой. Нашими родителями. Такое тоже случается.

Она погладила его живот. Он подтянулся под ее ласками.

– Я не говорю, что люблю тебя, не по какой-то глупой прихоти. Слишком часто мне приходилось говорить об этом в детстве, просто чтобы порадовать моих родителей. Но к концу школы моя показная любовь онемела.

Его пальцы напряженно сжали ее ягодицы, болезненно напомнив их мышцам о вчерашней беготне.

– Это предостережение?

– В каком-то смысле. – Она отстранилась от него так, чтобы четко видеть его лицо. – Да, я люблю тебя. Мне трудно говорить это. Я еще пытаюсь уяснить к тому же, как выжить, выдав все свои тайны. Хотя и люблю тебя. Ты запал мне в душу. Она распахнулась, сбросив защитную оболочку.

Как же это трудно. Но казалось, душа ее выбралась из старого, пришедшего в негодность сундука, который стал ей мучительно мал. Она ощутила собственное могущество. Ей вдруг стало понятно, как ему удавалось повсюду доминировать. Он ничего не таил в себе, не сдерживался. Да, он держал себя в руках, но совершенно откровенно выражал свои чувства.

Как же это трудно. Но… ей понравилось. Словно она расправила плечи и наполнилась всеобъемлющей силой. И в конце концов, это гораздо приятнее отчаянных попыток дотянуться до него. Из них не могло получиться ничего хорошего. Но она явно ощутила, что обрела какие-то новые жизнеутверждающие силы. Он сам как-то говорил ей: «Разделяющую нас пропасть можно перепрыгнуть, только десятикратно увеличив свои достоинства».

Да, очень трудно. Но выражение его лица и его любящие объятия окупали любые трудности.

Глава 36

В коробке лежало пять шарфиков – она вновь пересчитала их, вспыхивая от смущения при этом мысленном подсчете. Все верно. Пять. И все это время она думала, что эти шарфики дарились в награду за его оргазмы.

– Неужели у него нет никаких других идей для подарков? – сокрушенно вздохнула тетушка Женевьева. – Может быть, ты кажешься ему простуженной или какой-то мерзлячкой?

Тетушка Эша тактично погладила по руке Женевьеву, пытаясь усмирить ее интерес.

– По-моему, этот презент ей следовало открыть в уединении.

Отлично. Теперь тетушки вообразили, что всего в нескольких этажах над их квартирой ее привязывают обнаженной за все четыре конечности. И сама она вдруг представила себя связанной и распятой на простынях… о нет, ради всего святого! Магали быстро упрятала шарфы в коробку и, поспешно выскочив во двор, поднялась в свою башню.

* * *

– Ты извращенец! Перестань присылать мне шарфы! – В тот же день напала она на Филиппа, заглянувшего к ней на голубую кухню.

Он с мечтательным выражением лица покрутил в пальцах горячую чашку, поднес ее ко рту и, пригубив ароматный густой шоколад, прикрыл глаза веками, всем своим обликом олицетворяя блаженство.

– А что ты хочешь, чтобы я прислал тебе вместо них? Колечко?

Она почувствовала себя потрясенной. А по его губам блуждала усмешка коварного соблазнителя, в глазах поблескивали смешинки, но в их глубине таилась напряженная сосредоточенность. Он не стал развивать подарочную тему. Терпеливо ожидая, как она ответит на заданный им вопрос.

Магали опустила глаза, машинально потерла основание безымянного пальца, словно проверяя отсутствие на нем колечка, и вновь устремила взгляд на Филиппа.

Тот повел бровью, но продолжал молчать. Ожидание стало более напряженным, казалось, все его существо исполнилось огромной сдерживаемой силы, которая заполнила вдруг ставшую тесной даже для них двоих кухню.

Она смущенно откашлялась. Сейчас ей полагалось бы сказать что-нибудь благоразумное. Но она лишь опять взглянула на свой пустой безымянный палец.

Филипп заулыбался. Смешинки в его глазах сменило сияющее искристое счастье. Все его мужские силы напряглись до предела. Один вздох – и они могли взорваться и вырваться на свободу.

Желая пока удержать его от этого взрыва, Магали пристально смотрела на него, раздумывая, не пора ли ей броситься в его объятия.

А почему бы и нет? Разве она не обнаружила, что, дав ему полную свободу, она сразу почувствовала себя гораздо увереннее?

И всего-то надо сделать пару шагов!

– Прекрасная идея, – прошептала она, прижимаясь к его груди. – Сегодня ты поистине гениален. Чем ты занимался? От тебя пахнет экзотическим лаймом.

Чашка шоколада со стуком опустилась на стол. Филипп заключил Магали в объятия.

– Я никогда не уеду из Парижа, – вдруг предупредил он ее. – Только попав на этот остров, я окончательно влюбился в свой город! Наша семья на редкость счастливая! Но мы все, похоже, обречены вечно поддерживать до противности правильные взаимоотношения… Представь себе, всего раз за всю свою жизнь в детстве я оттаскал сестрицу за волосы! И то потому, что она нахально стащила кусок трехслойного торта, который я приготовил отцу к дню рождения. В отместку я выкрал у нее Барби, когда мы играли в ковбоев и индейцев, и привязал куклу над муравейником, но кто бы мог подумать, что моя дорогая сестра до сих пор будет вспоминать мне об этой мести!

Откинув голову назад, Магали поцеловала его, почувствовав, как он вздрогнул, откликаясь на ее ласку. Что с ней произошло? Почему она позволила ему так далеко зайти? В полнейшем смятении она еще раз поцеловала его. Как чувствительна, оказывается, его душа…

Он зарылся пальцами в ее волосы.

– Каждый день я смогу наслаждаться маленькой чашечкой шоколада. Или ты могла бы заходить ко мне, – вкрадчиво продолжал он, – могла бы устроиться где-нибудь в моей кухне… А я бы угощал тебя разными вкусностями, пока работаю.

Ее гибкие сильные пальцы резко пробежались по его груди. Какая замечательная перспектива!

– И мы могли бы… в общем, не знаю, смогу ли я когда-нибудь позволить себе купить достойную семьи квартиру на острове Сен-Луи… однако подумай, не стало ли тебе здесь тесновато. Может быть, для тебя уже открылся весь город. Весь Париж.

Хм-м. Она задумалась. Она по-настоящему искренне привязалась к своей квартирке под самой крышей, вид из окна на остров и его окрестности стал уже для нее таким привычным! Хотя квартал Марэ ей тоже полюбился. Но… Она робко медлила, опять цепляясь за боязнь перемен.

– Подумай об этом, ладно? – попросил Филипп, уткнувшись носом в ее волосы.

Она кивнула, не отрываясь от его груди.

– Молодец, послушная девочка. – Он взял ее руки и в своей излюбленной манере покрыл легкими поцелуями нежные запястья.

И улизнул из кухни как раз в тот момент, когда тетушка Эша вошла туда через черный ход.

Помедлив в дверях, он оглянулся:

– Что ты пожелала мне на сей раз?

Вечной любви. Она сосредоточенно нахмурила брови и пристально посмотрела на него. Словно пыталась волшебным образом разглядеть, как ее шоколад разливается по его жилам, завладевая всем его телом, пробуждая в нем бесконечную любовь к ней…

Он улыбнулся. Эта улыбка, казалось, слетела с его губ, не в силах уместиться на них, и заполнила своим сиянием всю кухню.

– Ах, все равно я не почувствовал никаких перемен.

Глава 37

Магали шла по мосту Сен-Луи, перекинутому от собора к ее острову, когда молодая женщина, похожая на студентку, вдруг приветливо улыбнулась ей. Необычной была уже сама эта улыбка. В Париже незнакомые люди не улыбаются друг другу.

Размышляя, то ли эта девица безумна, то ли они знакомы, Магали нерешительно остановилась. Ох, возможно, она просто надеялась, что Магали расщедрится и достанет пару монет из зажатой в руке сумочки, поскольку улыбчивая особа уже достала из футляра скрипку и вскочила на подставку, придвинутую к железным перилам посередине моста.

Светлые волосы молодой скрипачки были стянуты в «конский хвост», джинсы зияли прорехами на коленках, но инструмент она держала как неотъемлемую часть своего тела, словно без него могла потерять равновесие и опрокинуться в Сену.

Магали шагнула ей навстречу.

– Возможно, мы уже встречались? – пробормотала она.

Девушка громко рассмеялась.

– Вы готовите вкусный шоколад, – сказала она, опуская смычок на струны.

И вдруг лучезарный свет ворвался в весенний парижский день. Небеса сошли на землю. Впервые в жизни Магали услышала такую прекрасную музыку!

Все на мосту замерли. Официанты в угловом кафе на набережной остановились и повернулись в ее сторону. Люди повскакивали из-за столиков, желая узнать, откуда до них доносятся эти звуки.

Молодая исполнительница улыбалась, излучая необыкновенную радость. Ее музыка захватила всех и каждого, струясь мощным свободным потоком.

Открыв рот, Магали изумленно смотрела на исполнительницу, чувствуя, как по ее коже побежали мурашки. И внезапно в ней ожило одно воспоминание: «Желаю, чтобы тебе понравилась твоя жизнь и ты ухватилась за нее обеими руками». Прошлогоднее пожелание одной молодой принцессе, устало растиравшей пальцы, пока ее мать восторженно щебетала о том, как много они повидали стран во время концертных гастролей дочери.

Концерты проходили в Новой Зеландии, на Гавайях, в Японии – и здесь, в Париже. И Магали отчетливо поняла – так же отчетливо, как и любой, кому повезло услышать это уличное исполнение, – что ее мать восторгалась не вот такими импровизированными концертами, а гастрольными, настоящими.

Но сейчас, играя экспромтом на мосту, девушка просто лучилась радостью и свободой, абсолютным восторженным озорством своего дерзкого поступка.

Прости, господи! Надо быть поосторожнее с шоколадом, подумала Магали.

Для удобства засунув руки в задние карманы брюк, она простояла в полном изумлении, пока не затихли последние ноты оды «К радости». И принялась растирать руки, стараясь избавиться от мурашек. Раскрывшись этой чудесной музыке, она вдруг ощутила, насколько сама замкнулась в себе, отгородившись от вольного мира.

Как только замер смычок и молодая женщина, оторвавшись от скрипки, опустила плечи, ее шляпа тут же начала заполняться. Магали тоже открыла сумочку.

Девушка рассмеялась и спрыгнула с подставки.

– О, я ни в чем не нуждаюсь, поверьте! Однко, думаю, будет лучше, если я смогу какое-то время не пользоваться своими счетами, – пробормотала она Магали. – Я заявила свите моей матери, чтобы меня оставили в покое, но, держу пари, скоро они пошлют по моему следу частных сыщиков. К тому же в вашем случае я сама предпочла бы заплатить вам – за тот чудный шоколад! – И она подмигнула Магали.

Без той радости, что она излучала, исполняя музыку, ее скуластое лицо с большим ртом и длинноватым острым носом выглядело не таким миловидным, все черты его казались несколько великоватыми.

Рот Магали сам собой беззвучно открылся и закрылся.

– Неужели вы решились на это из-за моего шоколада? – через секунду прошептала она.

Девушка – впрочем, она была моложе Магали всего на год, самое большее на пару лет, но ее бьющая через край жизнь и цветущая молодость напоминала распустившийся нарцисс, который наконец поднял солнечную головку в проплешине снега – опять рассмеялась.

– Нет, я сама так решила, – гордо отвечала она.

Ах. Магали охватило смешанное чувство облегчения и разочарования. Она бросила в шляпу мелочь, добавив сверху еще какие-то прозаические купюры – хотя догадывалась, что на счетах скрипачки денег гораздо больше, чем у нее, – и медленно пошла дальше.

– Ваш шоколад просто чудесен! – прокричала ей вслед скрипачка. Магали остановилась и оглянулась. – Я отлично помню тот первый глоток! От него мне просто захотелось вцепиться в жизнь и жить, наслаждаясь каждым мгновением!

Скрипачка вытерла лицо, сделала большой глоток воды, разделась до легкой белой блузки и, вскочив на импровизированный помост, вновь заиграла.

* * *

Филипп упоенно работал на мраморной столешнице, а его кондитеры, помощники, стажеры и ученики, работавшие за другими столами, приподнимались на цыпочки, чтобы посмотреть, что он там делает, или просто с нарочитой осторожностью шествовали мимо него по лаборатории с очередной горячей кастрюлькой.

Он бился над заварным колечком с кремом. Сначала ему пришло в голову попробовать вырезать серединку из миндальной ракушки с шоколадно-лавандовой начинкой, но этот вариант он забраковал, поскольку мед остался не у дел. Следующей попыткой стало роскошное кольцо из заварного теста с кремом и миндалем – со взбитым кремом, ароматизированным розовой эссенцией – обсыпанное пудрой и лепестками роз, а стайка малинок пока ожидала в сторонке, поскольку он никак не мог решить, хорошо ли ягоды будут смотреться на ободке. И заключительным на данный момент стало таинственное и плотное шоколадное творение, которое он только что извлек из кольцевидной формы. Волосы у Филиппа были в муке, на щеке темнела шоколадная клякса.

И, разумеется, никто из присутствующих не нашел в себе достаточно смелости, чтобы остановить его сестру, когда она появилась в дверях и, слегка переваливаясь, как утка, подплыла к его рабочему месту. И замерла.

– Филипп, что это такое с тобой…

Он бросил на нее рассеянный, непонимающий взгляд.

– Да вот, не могу решить, какое лучше ей подойдет… – пробормотал он, застигнутый врасплох.

– О господи, боже мой! – Такого вопля от Ноэми его уши не слышали со времен их детских забав.

Она схватилась за живот, словно ребенок пнул ее с удвоенной силой.

– Неужели ты… созрел… о-оля-ля! Уж не с той ли красоткой ты приходил на вечеринку Осианы? А мама уже знает? О-о-ля-ля-ля-ля-ля-ля… где мой фотик?

Она быстро извлекла мобильный телефон и нащелкала серию снимков: ее братец в порыве отчаяния завис над кольцевидным пирожным.

– Может быть, тебе уже пора разродиться? – проворчал он.

– Не вредничай, Филипп! Надо подождать еще пару месяцев. Со вторым ребенком обычно всегда больше полнеют. Ха-ха! Да ты сам это узнаешь в недалеком будущем! – Ноэми с мечтательно-торжествующим видом сдавленно фыркнула. – Так это та юная особа – Магали? Когда ты собираешься сделать ей предложение? Если мама знала и не поделилась со мной, то…

Оливер, проходя мимо, зашептал что-то ей на ухо. Не уволить ли этого шептуна, подумал меж тем Филипп.

Ноэми, всплеснув руками, зажала рот, но тут же опять схватилась за свой живот.

– Я знала! Я знала! Я знала! Мама же скачала и распечатала все сообщения с этого блога для своего альбома!

Оливер внезапно отвлекся от Ноэми и, взглянув на дверь, так вздрогнул, что crиme anglaise[149] выплеснулся из его кастрюльки не только на него самого, но и на живот будущей матери. К счастью, крем успел подостыть, но пока Оливер, чертыхаясь и извиняясь, хлопотал вокруг Ноэми, Филипп просто окаменел, заметив вошедшую в лабораторию Магали.

– Бонжур, – тихо произнесла она, неожиданно для себя самой смутившись.

Привыкнув врываться сюда, как ураган, она впервые входила в лабораторию с вполне мирными целями.

И пошла прямиком к Филиппу. Оливер, занятый хлопотами вокруг живота Ноэми, не смог помочь шефу спрятать его творческие муки, закрыв их своим телом, а стажер за ближайшим к двери столом побоялся проявить инициативу.

Филипп медленно расправил плечи, его ладони отпечатались на припорошенном пудрой мраморе. Ему не оставалось ничего, кроме как вспомнить о своей гордости, которую он и постарался материализовать, отвлекая внимание от царящего на его столе хаоса.

Он молча смотрел, как Магали идет по лаборатории. Для лучшего в мире кондитера его столешница сейчас представляла собой жалкое зрелище.

– Я в процессе трудного поиска, – с натугой выдавил он.

При всех мучительных стадиях кондитерского процесса результат у него всегда получался отменным.

Магали же с любопытством созерцала творческий беспорядок. Вдруг ее глаза прищурились. Удивленно моргнули. В следующее мгновение ладонь ее взлетела ко рту, а ресницы несколько раз быстро и коротко взметнулись и опустились.

– И все это ради меня?

«Ну, приехали!» – мысленно воскликнул Филипп, увидев, что из глаз ее брызнули слезы. Ноэми и Оливер преграждали ему путь к Магали, поэтому, не имея особенного выбора, он перегнулся через стол, протянул руки, обхватил ее покрепче и дернул на свою сторону, вымазав в сахарной пудре блестящие черные брюки.

Она с размаху уткнулась носом в его поварскую куртку, и… Да, в этом была вся Магали. Прилюдно рыдающая у него на груди!

Его сестра выразила ему свое восхищение, ликующе взметнув руки в победном жесте. Оливер ловко увернулся, избежав удара от взмаха ее руки с плохо рассчитанной амплитудой. Болтливый шеф-повар ухмылялся, благоразумно стараясь невозмутимо смотреть в сторону, но ему это слабо удавалось, голова его упрямо поворачивалась к душераздирающей сцене.

Магали встала на цыпочки.

– Ты знаешь, я ужасно люблю тебя, – прошептала она ему в самое ухо.

– Только не говори пока больше ничего, – торопливо прошептал он, закрыв ей рот ладонью. – Поиск еще не закончен. Я способен на большее.

Она подняла светло-коричневую коробку с колдовским логотипом на крышке и открыла ее. Внутри оказалась шоколадная ведьмочка с помелом, ручку которого сделали из апельсиновых цукатов. И на этой ручке красовалось мужское обручальное кольцо.

Филипп, пошатнувшись, резко отступил назад и ударился о край соседнего стола. Он судорожно искал точку опоры, пытаясь усилием воли заставить раскачивающуюся перед ним чертову мраморную столешницу обрести положенную ей незыблемость.

Широкое и массивное кольцо поблескивало двумя разными серебристыми оттенками, хотя, вероятно, оно было из платины… Филипп, честно говоря, мало что понимал в драгоценных металлах. Он углублялся лишь в сферы, включавшие понятия, связанные с тем, что получалось у него лучше всего, с миром выпечки. К еще мягкой фигурке ведьмы Магали пристроила настоящее кольцо, зная, что после затвердевания шоколада оно станет неразрывной частью композиции, и представляя, как он будет объедать шоколад с колечка и даже облизывать его дочиста, чтобы завладеть подарком.

Ее карие глаза серьезно взглянули на него.

– Я уверена, что могу довериться тебе.

О боже, да он сейчас расплачется! На глазах у сотрудников, как бы ни прятали они стыдливо свои любопытствующие физиономии.

Как в тумане, до него донеслись одобрительные восклицания, поздравления и аплодисменты. И вспышки. Его сестра снова пустила в ход свою дурацкую фотокамеру.

– Более или менее, – добавила Магали. – Хотя мне придется еще понаблюдать за тобой.

Он начал посмеиваться. Радость бурлила в нем и требовала выхода, как весеннее половодье. Но ему удалось собраться.

– Магали, это просто непостижимо, как кто-то когда бы то ни было мог отказаться от приобщения к твоему миру!..

– Ладно уж, мы поживем в моей квартире, пока мне до чертиков не надоест делить свой тесный мирок с таким высокомерным зазнайкой, а тогда, вероятно, я буду готова выйти в твой большой мир.

Уголок его рта удовлетворенно дернулся.

– Вряд ли, Магали, это займет много времени.

– Не торопи события, это уж мне решать, – строго заметила она.

В ответ он поцеловал ее нежное запястье с тыльной стороны кисти. А потом обласкал и второе. Камера вновь выдала вспышку.

– Ты таким образом выражаешь согласие? – напряженно спросила Магали.

Не отрываясь от ее рук, он поймал ее настороженный взгляд.

– А ты во мне сомневаешься?

Сестра на заднем плане погрозила ему кулаком. Карие глаза Магали опасно сузились.

– Господи, конечно, да, Магали. Я говорил тебе однажды, что отдам тебе все, о чем ты попросишь. Но тебе даже не пришлось просить меня.

Глава 38

Филипп сидел на траве, скрестив ноги, а Осиана использовала его в качестве спортивного тренажера – забиралась ему на спину, вставала на плечи и скатывалась с него на лужайку, после чего игра повторялась сначала. Вокруг них хлопотало и разноречиво звучало многолюдное общество. Свадьба получилась грандиозной; но иначе и быть не могло, учитывая многочисленных родственников двух семей, их друзей и хороших знакомых из профессиональных сфер, а после знаменательной снежной вечеринки к ним присоединилось и изрядное количество «островитян».

Зная Магали как склонную к уединению, Филипп испытал искреннее удивление, обнаружив, как много у нее друзей, несмотря на все выстроенные ею преграды. Поздравить их явились и мадам Фернан, и Клер-Люси с Грегори. Эми и Оливер пришли по отдельности, но, видимо, вскоре сумели поладить и теперь мило общались. Сильван, в свою очередь, доставил на свадьбу Филиппа несколько своих шоколадных скульптур, и с ним, разумеется, пришла Кэйд. Несколько человек беседовали с той уличной скрипачкой, музыка которой звучала во время торжественного прибытия невесты. Филипп заметил, что Кэйд, вероятно, слушавшая эту исполнительницу в концертном зале, так же, как и он, заплатив за билеты порядка двух сотен евро, благоразумно хранила молчание. По крайней мере хоть молодая скрипачка пришла без партнера, о чем Женевьева и высказалась с большим облегчением.

– Магали в борьбе за твою любовь достигла такой сублимации, колдуя над шоколадом, что я уже стала побаиваться, как бы нас не прозвали свахами. А от такого прозвища трудно избавиться.

Кристофу тоже удалось затесаться в число приглашенных, что Филипп осознал, заметив восторженную физиономию блогера лишь возле алтаря, когда сердце у него так колотилось, что он едва стоял на ногах и обводил взглядом присутствующих в тщетных попытках успокоиться. Вряд ли вам захотелось бы отложить свое венчание, чтобы задушить бывшего воображаемого соперника, особенно если к нему приклеилась хорошенькая блондинка, поэтому, по здравом размышлении, Филипп благодушно подарил ему жизнь.

Еще его поразил высокий рост матери Магали. Величественная стать Женевьевы могла бы навести его на некоторые размышления, но… его взгляд вновь устремился на Магали. Неудивительно, что она одержима высокими каблуками. Ее мать ростом выдалась, как его, только черноволосая и кареглазая, как Магали. А ее тетушка почти догнала по росту его самого. Отец Магали тоже не страдал от недостатка роста и отличался поджарой стройностью вечного бродяги.

– Может быть, она приемная дочь? – в полном недоумении осторожно спросил Филипп Женевьеву. – Ее кровная тетушка – это ведь вы, верно? Не Эша?

– А вот посмотрите – маман! – коротко бросила Женевьева и кивнула на маленькую черноволосую пожилую даму с морщинистым лицом и жгучими карими глазами, которая как раз вышла из дома, держа блюдо с закусками над головой, очевидно, полагая, что в таком возвышенном положении оно будет более доступно для гостей, чем если бы она держала его просто перед собой.

– Ее родители перебрались сюда из Италии, – пояснила она, – бежали оттуда во времена Муссолини. Сама она вышла замуж за американского солдата, сумев спрятать его от немцев на огромном ложе, заваленном сушеной лавандой, где, как гласит предание, меня и зачали. Моя сестрица вечно завидовала этой романтической истории. Ей тоже хотелось зачать ребенка в лаванде. Наш отец был высоким мужчиной, и мы с сестрой пошли в него. Он отправился в мир иной десять лет тому назад. Поэтому, как вы понимаете, это не было беспрецедентно романтичным выступлением, когда моя сестрица отдалась возлюбленному Питеру в лавандовых полях. Она и представить себе не могла, что он захочет вернуться в Штаты.

– Мне понравилась история вашей матери, – сказал Филипп, задумавшись, испытает ли Магали наслаждение, занимаясь любовью посреди лавандовых полей, или они разбередят у нее раны детских обид. Самому-то ему такая идея вполне импонировала. Он неизменно стремился познавать новые ароматы и ощущения. Возможно, конечно, лавандовую ночь любви надо устроить, когда разъедется толпа любопытных гостей.

– Короче говоря, Магали достались гены ее итальянской бабушки, – подвела итог Женевьева. – Ребенком она тратила все свои силы на то, чтобы пустить корни, ведь ее постоянно выдирали и пересаживали с места на место. А позже, став постарше и осознав, что укорениться не получается, она бросила свои силенки на строительство духовного мира, надежного и самодостаточного. И при всей глубине души она не хотела тратить силы на что-то более существенное.

Филипп увидел, как его молодая жена, выйдя на помощь бабушке, последовала ее примеру, видимо, представив, что в обычном положении гости попросту не заметят ни блюдо с закусками, ни ее саму, не учтя, разумеется, как трудно не заметить красавицу в кружевном свадебном платье с глубоким декольте от Живанши, из-под которого мелькали ее стройные ножки, оплетенные тонкими полосками кремового цвета, вызывающими в памяти соблазнительную воздушность нижнего белья. А выгодно подчеркивали стройность ножек вовсе не сапоги от Живанши, а блестящие ремешки высоких греческих сандалий, поскольку в Провансе царил июнь.

– Что-то более реальное, – решил уточнить он.

– Разумеется. – Женевьева кивнула. – Мы не стали бы брать в ученицы какую-нибудь зефирную размазню. Хотя, по-моему, с тех пор как она начала состязаться с вами, ее душа выросла неизмеримо. Вы стали для нее благотворным тренером.

По его губам скользнула улыбочка.

– Поймите меня правильно, тетушка Женевьева, но… я думаю, что могу полюбить вас.

Женевьева равнодушно пожала плечами.

– Вы можете любить кого угодно. Но мне хочется поддержать вас, jeune homme[150]. Мне самой вы начинаете нравится.

Он усмехнулся.

– Учитывая ваше воздействие на ее шоколад. Так держать, вы мудро не отчаивались из-за возводимым ею преград… не забывайте, что она моложе вас… но, честно говоря, я думаю, что раньше она легкомысленно относилась к своим шоколадным талантам. Она думала, что все это просто забавная игра, когда стояла на нашей кухне над ковшиками и, улыбаясь, желала себе найти местечко в жизни людей.

– Неужели она колдовала над шоколадом, просто желая найти себе место в этой жизни?

– Естественно, да. А разве не так же поступаете вы, когда придумываете свои пирожные? Нет, разумеется, мысли ее выражались не столь откровенно. Глядя на нее, можно сказать, что она несгибаемая гордячка, и ей никто не нужен. Желая людям счастья, свободы, уверенности в себе, она просто притворялась, что ее совсем не волнует, оценят ли они ее по достоинству или почувствуют потребность в общении с ней. Но когда появились вы, ей пришлось отбросить притворство и начать вкладывать в шоколад душу.

Он испытующе посмотрел на новоявленную родственницу, чувствуя искреннее любопытство.

– Тетушка Женевьева, а вы действительно верите, что ваша троица может магически воздействовать на людей? Ну, вроде как… превращать мужчин в диких животных?

Женевьева пожала плечами.

– Это зависит от того, кому необходима радикальная трансформация. В вашем случае…

– Я знаю, знаю. – Улыбка веселым ураганом разнеслась по всему его телу, когда он заметил, что Магали, спустившись на лужайку, зашагала к нему. – Меня превратить ничего не стоило.

– Я вовсе не это хотела сказать, – возразила Женевьева тем суровым тоном, которым реагировала на его излишнюю самоуверенность. – Или вы пропустили мимо ушей мои слова о тренере? В вашем случае трансформация затронула Магали, ведь ей пришлось задействовать все силы своей души.

Он усмехнулся, склоняясь к той мысли, что Магали способна превзойти самое себя, желая превратить его в своего идеального рыцаря.

Осиана скатилась с дядюшки и, подбежав к новобрачной, погладила воздушный подол ее юбки.

– Хотя я заметила, что смирения вы так и не обрели, не так ли? – сухо заметила Женевьева.

Он опустился на колени перед Магали, и она остановилась, глядя на него. Она выглядела богиней в небесном наряде. Счастливой богиней. И она только что стала его женой. И смотрела на него так, словно… словно доверяла ему всей душой. Так, словно, не только его, но и ее самые чудесные мечты стали явью.

– Ты будешь удивлена… – пробормотал он.

Кулинарные эксперименты Магали Шодрон

Фадж в шоколадной глазури

Количество порций: 24

Время приготовления: 2 часа +

Сложность: две звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

Фадж:

500 г сливочного масла

115 г шоколада превосходного качества

4 яйца

150 г муки

100 г измельченных грецких орехов или орехов пекан

½ ч. л. соли

410 г сахара

1 ч. л. экстракта ванили

Глазурь:

150 г шоколада превосходного качества

50 г сливочного масла

300 г сахарной пудры

1 ч. л. экстракта ванили

100 мл сливок (15–20 %)

Способ приготовления:

Фадж:

1. Растопите на водяной бане сливочное масло и шоколад. Снимите с огня. Дайте постоять 5 минут.

2. Миксером взбейте яйца комнатной температуры с солью в пену светло-желтого цвета. Продолжая взбивать, добавьте сахар, ваниль и остывший шоколад.

3. Всыпьте муку и тщательно перемешайте.

4. Осторожно введите в жидкое тесто орехи.

5. Разогрейте духовку до 175 °C. Смажьте жиром форму для выпечки размером 33 × 22 см.

6. Переложите тесто в форму для выпечки.

7. Выпекайте 20–25 минут, пока введенная в центр фаджа шпажка не будет выходить сухой.

8. Вынув фадж из духовки, дайте ему «отдохнуть». Остудите, не вынимая из формы.

Шоколадная глазурь:

9. Растопите на водяной бане шоколад и сливочное масло.

10. Смешайте миксером сахарную пудру, ваниль и сливки.

11. Полученную смесь добавьте к растопленному шоколаду и поставьте на водяную баню. Держите на среднем огне 5 минут. Если смесь станет слишком густой, добавьте еще немного сливок.

12. Снимите с огня.

13. Выньте остывший фадж из формочек. Покройте его глазурью, а затем разрежьте на 24 куска.

Украшения:

Мелко порубите белый шоколад так, чтобы стружка была крупной. Добавьте сверху засахаренную ягодку – вишню, клубнику или смородину – по вашему вкусу. Можете также посыпать фадж тертым миндалем или фисташками. Фантазируйте!

Советы Филиппа Лионне:

Фадж – замечательный нежный десерт с шоколадом и орехами, родиной которого является Америка. Внешне он похож на фруктово-молочную помадку с дроблеными орехами. Да, это всего лишь шоколадная помадка, но какая! Пальчики оближешь!

Bon appeґtit!

«Волшебная избушка» доброй колдуньи (мини)

Количество порций: 8

Время приготовления: 2 часа +

Сложность: пять звездочек (из пяти)

Вам потребуется:

Тесто:

320 г муки

60 г сахара

1 ч.л. соды питьевой

1 ч.л. корицы

1 ч.л. тертого корня имбиря

60 г сливочного масла

60 г жидкого меда

60 г молока

Способ приготовления:

1. Смешайте муку, сахар, соду до однородной массы. Тесто должно получиться эластичным, легко отходить от рук и раскатываться.

2. Для каждого домика вам надо вырезать по 2 заготовки, которые вы будете соединять кремом – прямоугольники для крыши, прямоугольники для стенок и прямоугольник с дверным проемом для фасада.

3. Скопируйте на отдельный лист бумаги и вырежьте все детали. Внимание: обязательно сделайте на одной из деталей «дверной проем» для крепления вашего сооружения на чашку.

4. Раскатайте тесто толщиной в 5 мм, приложите трафарет и обведите по контуру ножом (профессионалы используют дисковый нож – тот же, что и для пиццы).

5. Выпекайте тесто в духовке при температуре 170 °C в течение 7 минут.

6. Охладите фигурное «печенье».

7. Пока печенье ждет своего часа, сделайте «клей». Смешайте при помощи сахарной глазури, растопленного сладкого или горького шоколада.

8. Склейте заготовки.

9. Украсьте ваш шедевральный домик! Посыпьте его крышу белоснежной пудрой, пекарскими бусинками или вашими любимыми конфетками (их можно предварительно раздробить в блендере).

10. Ваш сказочный десерт готов. Прикрепите его на чашку чая, какао или горячего шоколада.

Советы Магали Шодрон:

Это очень кропотливая работа, но если вы возьметесь за нее со всей семьей – время пролетит незаметно!

Цитрусовые тартинки

Количество порций: 24

Время приготовления: 30–40 минут

Сложность: две звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

Тесто Пат Бризе

200 г муки высшего сорта

100 мл сливочного масла

30 мл растительного масла

¼ ч.л. соли

50 мл воды

Тартинки

300 г теста Пат Бризе

5 ст.л. кукурузного крахмала, ¼ ч. л. соли

250 мл апельсинового сока

100 мл лимонного сока

1 ч.л. тертой лимонной цедры

1 ст.л. сливочного масла

3 желтка

250 мл жирных сливок для взбивания (30 % и более)

Способ приготовления:

Тесто Пат Бризе

1. Разотрите холодное сливочное масло (порежьте его на кубики) с растительным и мукой до консистенции жирной сметаны или каши. Посолите.

2. Добавьте холодную воду и замесите тесто.

3. Выложите тесто на гладкую поверхность и слегка помесите несколько секунд, чтобы равномерно распределить жир. Сформируйте шар и оберните его в пергамент.

4. Поместите в холодильник на 1 час, а потом вынимайте и начинайте выпекать.

При желании остатки теста можно обернуть полиэтиленовой пленкой и хранить в морозильной камере до 3 месяцев. На вкусовые качества этого волшебного теста длительный срок хранения не влияет.

Тартинки:

1. Присыпьте рабочую поверхность мукой и раскатайте тесто на пласт толщиной в 3 мм. При помощи формочки для печенья диаметром 5 см вырежьте из теста 24 кружка.

2. Поместите кружки теста в плоские алюминиевые корзинки диаметром 5 см. Сверху на тесто положите бумажные формочки для кексов. Наполните бумажные формочки сырым рисом. Рис не даст тартинкам подняться и потерять форму в процессе выпечки.

3. Разогрейте духовку до 190 °C.

4. Поместите корзинки на противень. Выпекайте в течение 5 минут. Затем выньте противень из духовки.

5. Осторожно удалите бумажные формочки с рисом.

6. Снова поставьте тартинки в духовку. Выпекайте 3 минуты до образования золотисто-коричневой корочки.

7. Остудите тартинки.

8. Крем: Смешайте на водяной бане кукурузный крахмал, сахар и соль.

9. Добавьте апельсиновый и лимонный сок, цедру, сливочное масло.

10. Держите на огне, непрерывно помешивая около 5 минут.

11. Затем накройте крышкой и тушите на слабом огне, не мешая, 8–10 минут.

12. Снимите с огня.

13. Осторожно введите слегка взбитые яичные желтки.

14. Снова поставьте на водяную баню и держите на огне еще 2 минуты.

15. Заполните тартинки начинкой на три четверти.

16. Остудите.

17. Украшение: Взбейте сливки в пышную пену и украсьте ими тартинки. Используйте кусочки любых свежих или консервированных фруктов в качестве завершающего штриха и цветового акцента.

Советы Магали Шодрон:

Эти лакомые тартинки в нежных пастельных тонах – настоящее небесное наслаждение!

И украшение стола на любой вечеринке – фигуру не испортят, а настроение точно поднимут.

Яблочные пончики «Любимая тетушка»

Количество порций: 12

Время приготовления: 1 час

Сложность: две звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

200 г муки

250 мл белого сухого вина

2 ст.л. сахара

½ ч.л. тертой лимонной цедры

Щепотка корицы

1 яичный белок

3 крупных яблока

30 г муки высшего сорта

Растительное масло для фритюра

Способ приготовления:

1. Как следует перемешайте в миске муку, вино, сахар. Добавьте лимонную цедру и корицу.

2. Накройте получившееся жидкое тесто полиэтиленовой пленкой и поставьте на ночь в холодильник.

3. Перед самым началом использования теста взбейте белок в крепкую пену. Медленно и нежно введите в тесто взбитый белок.

4. Очистите яблоки от кожуры и вырежьте сердцевину. Нарежьте кольцами шириной 5–7 мм. Обваляйте яблочные кольца в муке.

5. Разогрейте масло до 160 °C.

6. Обмакните яблочные кольца в тесто.

7. Воткните в кольца длинные деревянные шпажки и обжаривайте в глубоком фритюре, пока пончики не всплывут. Палочки нужны для того, чтобы тяжелые сырые яблоки не тонули в масле.

8. Жарьте во фритюре в течение 2 минут, время от времени переворачивая шумовкой.

9. Выньте пончики из масла и выложите на бумажные полотенца.

10. Пока пончики еще горячие, обваляйте их в сахаре с корицей или подавайте к столу вместе с фруктовым соусом или кремом.

Советы Магали Шодрон:

Этот десерт особенно хорош зимой! Замените яблоки грушами, бананами или ананасами (можно даже консервированными – только предварительно высушите их на салфетке), и ваши гости будут в восторге от многообразия фруктов на столе. Apprécier par le goût délicieux!

«Бабушкино» печенье

Количество порций: 18

Время приготовления: до 30 мин

Сложность: две звездочки (из пяти)

Вам потребуется:

200 г сливочного масла

200 г сахара

100 г темно-коричневого тростникового сахара

2 яйца

2 ч.л. экстракта ванили

250 г пшеничной муки высшего сорта

1½ ч.л. соли

1 ч.л. соды

350 г горькой шоколадной крошки

100 г измельченных грецких орехов или орехов пекан

120 г молочного шоколада

Способ приготовления:

1. Смешайте вместе масло, простой и коричневый сахар, яйца и ваниль. Взбейте смесь электрическим миксером в пену.

2. Просейте вместе муку, соль и соду.

3. Смешайте сухие ингредиенты со взбитой смесью так, чтобы получилось жидкое тесто.

4. Добавьте в тесто шоколадную крошку, орехи. Перемешайте.

5. Смажьте противень тонким слоем масла. Выложите тесто столовой ложкой на противень, оставляя между печеньем промежуток в 7 см. Слегка наколите печенье вилкой.

6. Выпекайте 10–12 минут в разогретой до 190 °C духовке.

7. Снимите печенье с противня, пока оно еще не успело остыть.

8. Остудите.

9. Растопите молочный шоколад на водяной бане. Поместите растопленную массу в кондитерский мешок и покройте печенье сверху зигзагами из шоколада.

Советы Филиппа Лионне:

Не оставляйте вазочку с печеньем на виду, а то не успеете оглянуться, как она опустеет. Даже у щедрости гостеприимных и радушных хозяев должны быть разумные пределы.

Сырный хворост

Количество порций: 10

Время приготовления: 1 час +

Сложность: одна звездочка (из пяти)

Вам потребуется:

Сдобное слоеное тесто

400 г муки высшего сорта

200 г сливочного масла

215 г маргарина

250 мл холодной кипяченой воды

Щепотка соли

1 ч.л. лимонного сока

Хворост

250 г сдобного слоеного теста

4 ст. л. сливочного масла

50 г сыра «Пармезан» или «Чеддер»

Способ приготовления:

Сдобное слоеное тесто:

1. Смешайте муку с солью.

2. В отдельной посуде порубите масло с маргарином.

3. Разотрите соленую муку с 60 г маргариновой смеси.

4. Проделайте в горке муки углубление и налейте в него воду и лимонный сок.

5. Замесите некрутое тесто и сформируйте из теста шар. Поместите его в холодильник на 30 минут.

6. Сделайте на тесте глубокий надрез крест-накрест, растяните кончики «звезды».

7. Слегка растопите оставшуюся маргариновую смесь, чтобы она получилась такой же консистенции, как и тесто.

8. Поместите маргариновую смесь в центр раскатанного теста. Загните края теста вокруг нее и раскатайте тесто в форме прямоугольника. Накройте тесто салфеткой и дайте «отдохнуть» минут 15–20.

9. Снова раскатайте тесто в форме прямоугольника – на этот раз как можно больше и тоньше. Сложите конвертом несколько раз, пока не получится небольшой прямоугольник. Дайте постоять 20 минут.

10. Обомните тесто. И снова раскатайте. Дайте постоять еще 20 минут.

11. Еще раз раскатайте, придавая пласту форму квадрата.

12. Перед использованием снова дайте тесту постоять.

13. Не обязательно использовать сразу всю массу. Тесто можно обернуть полиэтиленовой пленкой и положить в полиэтиленовый пакет. Срок хранения в морозилке до 3 месяцев.

14. Спиральки: Раскатайте тесто на треугольный пласт 20х24 см, толщиной 5 мм.

15. Смажьте противень маслом.

16. Посыпьте поверхность теста половиной положенного по рецепту сыра.

17. Нарежьте тесто на полоски шириной по 0,5 см.

18. Заверните из полосок вертикальные спиральки.

19. Обваляйте спиральки в оставшемся сыре и выложите на противень.

20. Выпекайте 7 минут до золотисто-коричневого цвета.

21. Остудите и подайте ко столу – voilа!

Рецепт колдовского шоколада Магали Шодрон:

1. Улыбка. Достаточно нежного изгиба губ.

2. В две чашки (250 мл) цельного молока (до половины чашки молока можно заменить сливками для создания особо мягкого и соблазнительного качества напитка) добавить следующие ингредиенты:

– одну палочку корицы (или 0,5 ч.л. молотой);

– один стручок ванили (если нет стручка, то лучше совсем отказаться от ванили);

– мускатный орех, свежепомолотый (на кончике чайной ложки), если не свежий, то можно чуть больше.

3. Пятнадцать минут, помешивая смесь, настаивать ее при температуре не более 65 °C, после чего удалить палочку корицы и стручок ванили.

4. Добавьте 8 унций (225 граммов) высококачественного темного шоколада (от 61 % содержания какао и выше).

5. Погрузив шоколад в ароматную молочную смесь, через полминуты начать взбивать ее до полного растворения на слабом огне.

Готово! Можно переходить к поцелуям!

Примечания

1

Традиционный наряд индийских женщин, состоящий из шаровар и удлиненной туники с разрезами снизу до талии, обычно дополняемый дуплатой – большим платком или широким шарфом. – Здесь и далее прим. перев.

2

Кафе-кондитерская (фр.).

3

Остров Святого Людовика, соседствующий с островом Сите в центре Парижа; получил свое название в 1726 году в честь канонизированного короля Людовика IX.

4

Джульярдская высшая школа музыки, основанная в Нью-Йорке в 1924 году на средства мецената Огастаса Джульярда и со временем преобразованная в своеобразную академию искусств, где классическое консерваторское образование дополнили отделения танца, драмы и джазовых музыкантов.

5

Здесь: «Ведьмин дом» (фр.).

6

Макаруны – миндальные пирожные, французский десерт из яичных белков, сахарной пудры, молотого миндаля и пищевых красителей с различными наполнителями; ammaccare, maccarone/maccherone (ит.) – разбить, раздавить.

7

Борис Карлофф (1887–1969) – знаменитый англо-американский актер, снимался в основном в фильмах ужасов.

8

В конце концов (фр.).

9

Горячий шоколад (фр.).

10

Ганаш – изобретенный в 1850 году в кондитерской Сиродена ароматный крем из шоколада, свежих сливок и сливочного масла; используется в качестве начинки для конфет и пирожных и для украшения десертов.

11

Горячо, горячо, горячо! (фр.)

12

Господи (фр.).

13

Жак Превер (1900–1977) – французский поэт и сценарист; Гийом Аполлинер (1880–1918) – псевдоним французского поэта польского происхождения Гийома Аполлинария Костровицкого.

14

Очаровательная мадемуазель Шодрон (фр.).

15

Нет, благодарю вас (фр.).

16

Желание, влечение (фр.).

17

Точка Грефенберга (точка Джи) – эрогенная зона женщины, по имени немецкого гинеколога, первым высказавшего предположение о ее существовании.

18

Завсегдатаи, постоянные посетители (фр.).

19

Блошиный рынок, барахолка (фр.).

20

Карл Густав Юнг (1875–1961) – швейцарский психолог и психиатр, основатель одного из направлений глубинной психологии, «аналитической психологии». Один из ближайших учеников и сотрудников З. Фрейда, впоследствии переосмысливший фрейдистскую трактовку либидо и порвавший со своим учителем.

21

Шоколадные пирожные, торты (фр.).

22

Братья Гримм (фр.).

23

Одну минутку! (фр.)

24

В крайнем случае, на худой конец (фр.).

25

Совсем немного сахару (фр.).

26

Ладно (фр.).

27

Черт побери! (фр.)

28

Моя дорогая Стефани (фр.).

29

Имеется в виду знаменитый Авиньонский театральный фестиваль; Изабель Юппер сыграла роль Медеи в постановке Жака Лассаля.

30

Парижский университет.

31

С моими наилучшими пожеланиями, Филипп.

32

Дядюшка (фр.).

33

Здесь: могут быть варианты… (фр.)

34

С оливковым маслом и бананами (фр.).

35

Мятежник (фр.).

36

Парижанка (фр.).

37

Горячий шоколад и шоколадные пирожные (фр.).

38

Личная, интимная жизнь (фр.).

39

Шоколадные бисквиты и круассаны (фр.).

40

Намек на сказку Андерсена «Новое платье короля».

41

Кувшин для шоколада, какао (фр.).

42

Колдуньи вернутся через пять минут (фр.).

43

Добропорядочный, солидный, хорошего тона (с оттенком презрения) (фр.).

44

Ты понимаешь… (фр.)

45

Богоявление (фр.) – одно из названий христианского праздника Крещения Господня, 19 января по новому стилю или 6 января по старому.

46

Боб; пирог с сюрпризом (фр.).

47

Карьерист, выскочка (фр.).

48

Милочка моя (фр.).

49

Кондитерские изделия (фр.).

50

Колдунья, чародейка, знахарка (фр.).

51

Ягодицы (фр.).

52

Боудикка, вдова Прасутага – вождя зависимого от Рима британского племени иценов, возглавившая в 61 году антиримское восстание в Британии.

53

Великие боги индуистской мифологии, Ка́ли – олицетворение созидательных и разрушительных сил; почитается как в образе благожелательной к людям богини, так и в грозном устрашающем образе.

54

Клементин – гибрид мандарина и апельсина, выведенный в 1902 году французским священником и селекционером отцом Клеманом (полное имя Пьер Клемент).

55

Название знаменитого района Марэ (Marais) – Болото (фр.) – происходит от заболоченной дикой местности, находившейся там в XII веке до осушения болот и начала строительства монастырей; позже этот район облюбовали королевская семья и придворная аристократия, и именно благодаря им Марэ доныне славится огромным количеством разнообразных особняков.

56

Я уверяю вас (фр.).

57

Здесь: чертовка (фр.).

58

Фигурные торты (фр.).

59

Черт-черт-черт! (фр.)

60

Вот мерзавец! (фр.)

61

Вот проклятое дерьмо! (фр.)

62

Ах да, ладно, у тебя пока не такое уж дерьмовое положение (фр.).

63

Король кондитеров! (фр.)

64

…таким романтичным (фр.).

65

Радость бытия, наслаждение жизнью (фр.).

66

Да, да согласна… Восхитительно (фр.).

67

Здесь: не получишь желаемого, останешься с носом (фр.).

68

Посмотри же! (фр.)

69

Боже мой! Как же это потрясающе романтично! (фр.)

70

О да, какой романтичный! (фр.)

71

Да, конечно (фр.).

72

Тетушка (фр.).

73

Блины (фр.).

74

Подошвы, основы, подложки (фр.).

75

Я приглашаю тебя (фр.).

76

«Тряпичные Энн и Энди» – фирменное название и имена тряпичных кукол (деревенской девочки с косичками и ее маленького братца) – созданные художником Джонни Груэпли в 1915 году, этих кукол и вышедшие позже популярные детские книжки о них обожали несколько поколений американских детей.

77

Карамелье, специалист по изготовлению карамели (фр.).

78

Все в порядке, все хорошо? (фр.)

79

Идиотка (фр.).

80

Ну да, конечно, само собой! (фр.)

81

По правде говоря (фр.).

82

Здесь: О чем вы говорите? Что вы сказали? (фр.)

83

Да, точно (фр.).

84

Конечно, разумеется (фр.).

85

Лучший мастер Франции (фр.).

86

Фактически, на самом деле (фр.).

87

Торт с фисташками и абрикосами (фр.).

88

Шоколадный заливочный материал (фр.).

89

Итак, вернемся к шоколаду (фр.).

90

На месте преступления, с поличным (лат.).

91

В честь Дня святого Валентина (фр.).

92

Название этих покрытых волосяной шкуркой плодов произошло от индонезийского «rambut» – «волос»; рамбутан, как и личи, принадлежат к одному семейству сапиндовых.

93

«Филипп Лионне любит…» (фр.)

94

Маленькие удовольствия… Амели Пулен (фр.) – имеется в виду героиня французской романтической комедии 2001 года «Амели с Монмартра», режиссер Жан-Пьер Жёне.

95

Так тебе понравился мастер? (фр.)

96

Детское, просторечное «тетя» (фр.).

97

Милочка (фр.).

98

Сердце (фр.).

99

Чертовой суке (фр.).

100

«Желание» или «Зависть» (фр.).

101

Удачного вечера… Прощайте (фр.).

102

Да? (фр.)

103

Это… Это Магали (фр.).

104

Боже мой, о господи, тысяча чертей (фр.).

105

Превосходно (фр.).

106

Венчик, взбивалка (фр.).

107

Была не была… (фр.)

108

Моя милая, любимая (фр.).

109

Неужели, да, ладно (фр.).

110

Какое безумие… (фр.)

111

Героиня средневековой легенды, латинизированное имя которой происходит от древнеанглийского Godyfu – «подаренная Богом», проехала обнаженной по городу Ковентри ради того, чтобы граф, ее супруг, снизил непомерные налоги своим подданным. А горожане, любя и уважая ее за доброту, на время ее проезда покинули улицы и закрыли ставни домов, позволив ей незамеченной проехать через весь город.

112

Я люблю тебя (фр.).

113

Спокойной ночи, лапочка, я люблю тебя; ты моя любимая малютка; как же я тебя люблю, моя милая малышка; я люблю тебя, беби. Если бы не ты…; но, Магали, мы же любим тебя (фр.).

114

Но я же люблю его (фр.).

115

Погоди, сейчас увидишь (фр.).

116

Вот, наказание божие (фр.).

117

«Куин-аман» или йогурт (фр.).

118

Дал – одно из самых распространенных блюд индийской кухни, далом называют как лущеную чечевицу и горох, так и приготовленный из них густой суп.

119

Пекарня, булочная (фр.).

120

На самом деле (фр.).

121

Интересно (фр.).

122

Ну же, полно (фр.).

123

Держи. Пошли (фр.).

124

Да, конечно, сейчас. «Ресто дю Кёр» (фр.).

125

Серьезно (фр.).

126

Испытывающая чувство неудовлетворенности (фр.).

127

Героиня одноименной поэмы Альфреда Теннисона (1809–1892) из «Королевских идиллий», основанных на легендах о короле Артуре.

128

Прошу тебя… (фр.)

129

Сельское гулянье, день села (фр.).

130

Я тебя приглашаю (фр.).

131

Давайте. Почему бы нет? (фр.)

132

Коллектив, сотрудники лаборатории (фр.).

133

«Закипай, варись, стряпня…» – заклинания трех ведьм из трагедии У. Шекспира «Макбет» (акт IV, сцена 1, перевод Б. Пастернака); встречаются также в песне хора лягушек из книги Джоан Роулинг «Гарри Поттер и Узник Азбакана».

134

Вот в чем реальная проблема (фр.).

135

«Крайне самоуверенна» (фр.).

136

Видимо, имеется в виду кулинарный блог, созданный под эгидой всемирно популярного глянцевого женского журнала «Элль» («Она»), основанного во Франции в середине XX века.

137

Подлец (фр.).

138

Корнеллский университет в городе Итака, штат Нью-Йорк, основанный в 1865 году квакером Эзрой Корнеллом.

139

Блюдо арабской кухни – обжаренные в масле шарики из протертого со специями нута.

140

Как знать? (фр.)

141

Речь идет о мосте Турнель, связывающим остров Сен-Луи с Левым берегом Сены, ограда моста увешана сувенирами; влюбленные оставляют здесь на память и долгую счастливую жизнь замочки со своими именами и выбрасывают ключи от замков прямо в Сену, «замочные» сувениры также вешают и туристы со всего мира.

142

Лапочка, киска (фр.).

143

TGV (train а grande vitesse – сверхскоростной поезд) – аббревиатура национального общества высокоскоростных поездов французских железных дорог.

144

О, моя малышка (фр.).

145

Ох, кнопочка (фр.).

146

Отборная мелкокристаллическая соль (фр.).

147

Ладно, ладно, ладно, перестаньте! (фр.)

148

Что за чертовщина! (фр.)

149

Сладкий заварной крем (фр.).

150

Юноша (фр.).