Annotation

Настало время раскрыть все тайны нашего мозга! В этой книге Мариано Сигман, аргентинский нейробиолог и спикер TED Talks, отправляется в путешествие по закоулкам человеческого сознания. Основанное на последних научных достижениях и открытиях, его исследование дает ответы на самые, казалось бы, неразрешимые вопросы о нашем мышлении и переворачивает представление о роли нейронаук в повседневной жизни. Вы узнаете, в чем польза билингвизма, как устроен мозг оптимиста и что происходит у нас в голове, пока мы спим.

- Мариано Сигман

- ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ БЕСТСЕЛЛЕРЫ

- Вступление

- Глава 1. Истоки мышления

- Как думают и общаются младенцы и как мы можем лучше понимать их

- Происхождение понятий

- Атрофированная и стойкая синестезия

- Зеркало между восприятием и действием

- Ошибка Пиаже

- Исполнительная система

- Секрет в их глазах

- Развитие внимания

- Языковой инстинкт

- Родной язык

- Дети Вавилона

- Машина догадок

- Хороший, плохой, злой[14]

- Тот, кто грабит вора…

- Под знаменем своего племени

- Эмиль и сова Минервы

- «Я», «мне», «мое» и другие комбинации

- Сделки на детской площадке, или происхождение торговли и воровства

- Жак Мелер, врожденные идеи, гены, биология, культура и образ

- Глава 2. Зыбкие границы личности

- Что определяет наш выбор и позволяет нам доверять другим людям и собственным решениям?

- Черчилль, Тьюринг и его лабиринт

- Мозг Тьюринга

- Тьюринг в супермаркете

- Сердце-свидетель

- Тело в казино и на шахматной доске

- Рациональное мышление или догадки?

- Как почуять любовь

- Убеждение, знание, доверие

- Уверенность: изъяны и отличительные свойства

- Природа оптимизма

- Одиссей и синдикат личностей

- Недостатки уверенности в себе

- Чужие взгляды

- Наши внутренние битвы

- Химия и культура уверенности

- Семена коррупции

- Устойчивость общественного доверия

- Подводя итог

- Глава 3. Механизм, конструирующий реальность

- Как в мозге появляется сознание и как бессознательное управляет нами

- Лавуазье и жар сознания

- Психология в предыстории нейронауки

- Фрейд, работающий во мраке

- Свобода воли встает с кушетки

- Толкователь сознания

- «Представлементы»: свобода самовыражения

- Прелюдия к сознанию

- Почему мы не можем щекотать сами себя?

- Почему изображение, на которое мы смотрим, не движется, когда мы переводим взгляд в разные стороны?

- Откуда мы знаем, что голоса в нашей голове принадлежат нам?

- Круг сознания

- Физиология сознания

- Расшифровка сознания

- Наблюдая за воображением

- Оттенки сознания

- Обладают ли младенцы сознанием?

- Глава 4. Путешествия сознания

- Что происходит в мозге, когда мы видим сны; можно ли расшифровывать сновидения, управлять и манипулировать ими?

- Измененные состояния сознания

- Ночные слоны

- Змея, пожирающая свой хвост

- Расшифровка сновидений

- Дневные грезы

- Осознанное сновидение

- Путешествия сознания

- Фабрика блаженства

- Передовая марихуаны

- По направлению к позитивной фармакологии

- Сознание мистера Икс

- Лизергиновый репертуар

- Сон Хоффмана

- Прошлое и будущее сознания

- Есть ли предел чтению мыслей?

- Глава 5. Мозг постоянно изменяется

- Что делает наш мозг более или менее предрасположенным к переменам?

- Добродетель, обучение, память и забвение

- Универсальные основы мышления

- Иллюзия открытия

- Строительные леса обучения

- Старание и талант

- Способы обучения

- Порог одобрения

- История эффективности

- Боевой дух и талант: две ошибки Гальтона

- Флуоресцентная морковь

- Гении будущего

- Дворец памяти

- Морфология формы

- Монстр с медленными процессорами

- Наши внутренние картографы

- Специалисты по треугольникам

- Мозг параллельный и мозг последовательный

- Репертуар функций: обучение как компиляция

- Автоматизация чтения

- Экология алфавитов

- Морфология слова

- Два мозга для чтения

- Температура мозга

- Глава 6. Просвещенный мозг

- Как улучшить процесс обучения с помощью того, что мы узнали о мозге и человеческом мышлении?

- Звучание букв

- Связь со словами

- Чему нужно разучиться

- Структура мышления

- Параллело-что?

- Жесты и слова

- Да и нет; хорошо, плохо и нормально

- Педагогический инстинкт

- 1. Прото-учителя

- 2. Натуральная педагогика

- Возникновение культуры

- Docendo discimus[98]

- Эпилог

- Приложение: география мозга

- Библиография

- 1. Истоки мышления

- 2. Зыбкие границы личности

- 3. Механизм, конструирующий реальность

- 4. Путешествия сознания

- 5. Мозг постоянно изменяется

- 6. Просвещенный мозг

- Благодарность автора

- notes

- 1

- 2

- 3

- 4

- 5

- 6

- 7

- 8

- 9

- 10

- 11

- 12

- 13

- 14

- 15

- 16

- 17

- 18

- 19

- 20

- 21

- 22

- 23

- 24

- 25

- 26

- 27

- 28

- 29

- 30

- 31

- 32

- 33

- 34

- 35

- 36

- 37

- 38

- 39

- 40

- 41

- 42

- 43

- 44

- 45

- 46

- 47

- 48

- 49

- 50

- 51

- 52

- 53

- 54

- 55

- 56

- 57

- 58

- 59

- 60

- 61

- 62

- 63

- 64

- 65

- 66

- 67

- 68

- 69

- 70

- 71

- 72

- 73

- 74

- 75

- 76

- 77

- 78

- 79

- 80

- 81

- 82

- 83

- 84

- 85

- 86

- 87

- 88

- 89

- 90

- 91

- 92

- 93

- 94

- 95

- 96

- 97

- 98

- 99

- 100

Мариано Сигман

Тайная жизнь мозга. Как наш мозг думает, чувствует и принимает решения

© Савельев К., перевод на русский язык, 2018

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2018

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ БЕСТСЕЛЛЕРЫ

1. Омоложение мозга за две недели. Как вспомнить то, что вы забыли

Здоровые привычки помогают предотвратить старение мозга ‒ доказано профессором психиатрии Гэри Смоллом. Опираясь на последние достижения медицины и психологии, доктор Смолл расскажет, как за 14 дней улучшить память, начать мыслить продуктивно и укрепить физическое здоровье.

2. Как забыть все забывать. 15 простых привычек, чтобы не искать ключи по всей квартире

Если вы плохо запоминаете новую информацию, с трудом сосредотачиваетесь, никак не можете вспомнить, куда положили телефон или ключи, обязательно прочитайте эту книгу. Нейрохирург Такаси Цукиями предлагает действенные советы, которые положительно повлияют как на работу вашего мозга, так и на качество жизни в целом.

3. Хакни рутину. Как алгоритмы помогают справляться с беспорядком, не тупить в супермаркете и жить проще

Каждый день на рутинные дела вроде похода в магазин или сортировки почты уходит куча времени и энергии. Математик Али Альмоссави предлагает решать повседневные задачи самым интересным способом: с помощью алгоритмов, с которыми любой процесс станет в разы быстрее и эффективнее.

4. Игра в возможности. Как переписать свою историю и найти путь к счастью

Мы строим свою жизнь, опираясь на страхи и обиды прошлого ‒ такие шаблоны поведения мешают вам наслаждаться настоящим. Талантливый психотерапевт и коуч Розамунда Зандер расскажет, как избавиться от своих детских травм, развеять старые предубеждения и стереотипы и обрести душевный покой.

* * *

Посвящается Майло и Ною

Вступление

Мне нравится думать о науке как о корабле, который несет нас в неведомое, от самых отдаленных уголков Вселенной до светового луча и мельчайших молекул жизни. На этом судне есть инструменты, телескопы и микроскопы, позволяющие увидеть доселе невидимые вещи. Но наука – это еще и карта, по которой проложены извилистые маршруты.

Двадцать лет моих путешествий между Нью-Йорком, Парижем и Буэнос-Айресом были посвящены загадкам человеческого мозга – органа, состоящего из бесчисленных нейронов, которые систематизируют восприятие, рассудок, эмоции, мечты и сновидения.

Цель этой книги – исследовать наш разум вплоть до самых потаенных закоулков, чтобы лучше понять самих себя. Мы увидим, как у человека с первых дней жизни возникают идеи и решения, рассмотрим механизмы сновидения и воображения, узнаем, почему мы испытываем те или иные чувства, как изменяется наш мозг и как наша личность меняется вместе с ним.

На этих страницах мы будем рассматривать мозг с разных сторон. Мы заглянем туда, где мысли начинают обретать форму и где психология встречается с нейронаукой. Это океан, по которому плавали люди разных профессий – от биологов, физиков, математиков, психологов, антропологов, лингвистов, философов и врачей до поваров, иллюзионистов, музыкантов, гроссмейстеров, писателей и художников. Эта книга – сплав их опыта.

Первая глава – путешествие в страну детства. Мы увидим, что мозг подготовлен к усвоению языка задолго до того, как ребенок начинает говорить; что билингвизм помогает мышлению и что наши первые представления о добре и справедливости, сотрудничестве и соперничестве влияют на отношение к себе и другим людям в дальнейшем. Раннее интуитивное мышление оставляет глубокий отпечаток на рациональном восприятии и принятии решений.

Во второй главе мы изучим зыбкую и порой трудно различимую границу между тем, что мы хотим и чего не хотим. Эти решения делают нас такими, какие мы есть. Как взаимодействуют чувства и рассудок, когда мы принимаем практичные и эмоциональные решения? Что заставляет нас доверять другим и самим себе? Мы обнаружим, что незначительные различия мозговых контуров, отвечающих за принятие решений, могут коренным образом менять наш подход и к простейшим вопросам, и к глубоким и сложным проблемам, которые определяют нас как общественных существ.

Третья и четвертая главы посвящены самому загадочному аспекту мышления и человеческого мозга – сознанию. Мы рассмотрим его через беспрецедентное столкновение идей Фрейда и новейших открытий нейронауки. Что такое подсознание и как оно управляет нами? Мы убедимся, что можем читать и расшифровывать мысли, декодируя схемы мозговой активности даже у пациентов в вегетативном состоянии. Что пробуждается, когда просыпается сознание?

Мы увидим первые попытки записывать сны и визуализировать их в некоем сновидческом планетарии, изучим обитателей различных состояний сознания – таких как осознанные сновидения и мышление под воздействием марихуаны или галлюциногенных препаратов.

Последние две главы посвящены тому, как мозг учится в разных ситуациях, от повседневной жизни до школьного урока. Мы узнаем, действительно ли взрослому человеку гораздо труднее усвоить новый язык, чем ребенку. Мы совершим экскурс в историю обучения, оценим усилия и способности, станем свидетелями коренной перемены, которая происходит в мозге, когда мы учимся читать, и предрасположенности мозга к изменениям. Здесь будет рассказано, как можно использовать эти знания для усовершенствования крупнейшего коллективного эксперимента в истории человечества: школьного образования.

«Тайная жизнь разума» – это резюме достижений современной нейронауки на основе моего собственного опыта. Я вижу в нейронауке средство, помогающее нашему общению друг с другом, способ выражения оттенков и нюансов наших мыслей и чувств, чтобы сделать их понятными для других и, разумеется, для нас самих.

Глава 1. Истоки мышления

Как думают и общаются младенцы и как мы можем лучше понимать их

Из всех стран, куда мы попадаем в нашей жизни, самая необыкновенная, безусловно, страна детства, которая взрослому человеку кажется простым, наивным, красочным, сказочным, веселым и незащищенным местом.

Самое странное, что все мы когда-то были гражданами этой страны, но нам трудно вспомнить и воссоздать ее без фотографий. Мы видим себя со стороны, как будто это другой ребенок, а не мы сами в другое время.

Как мы думаем и постигаем мир до того, как узнаем слова для его описания? И, уж коли на то пошло, как мы открываем для себя эти слова, не имея словаря для их толкования? Как это возможно, что до трехлетнего возраста, в период абсолютной незрелости рассудка, мы уже способны освоить все премудрости грамматики и синтаксиса?

Здесь мы коротко расскажем об этом путешествии. Мы начнем его с самого первого дня, когда мы приходим в мир, и дойдем до этапа, когда наши язык и мышление становятся похожими на те, которыми пользуются в зрелом возрасте. Различные методы и инструменты помогут нам реконструировать мысленные процессы по взглядам, жестам и словам и детально исследовать мозг.

Мы убедимся, что с самого рождения люди способны формировать сложные абстрактные представления. Хотя это выглядит невероятным, но младенцам знакомы понятия математики, языка, нравственности и даже научного и социального мышления. Это врожденное понимание лежит в основе всего, чему мы учимся в семье, обществе и школе за годы своего детства.

Мы также обнаружим, что когнитивное развитие не сводится к приобретению новых знаний и способностей. Напротив, оно часто требует избавления от привычек, которые мешают детям использовать уже имеющиеся знания. Эта мысль может показаться парадоксальной, но порой ребенку важнее не усваивать новые понятия, а оперировать теми, которые он уже знает.

Ради простоты и удобства мы обычно говорим о детях в третьем лице, как будто это какие-то другие существа. Но здесь мы собираемся заглянуть в самые потаенные уголки нашего мозга, поэтому первая экскурсия в детство будет проходить от первого лица. Мы погрузимся в свои мысли, чувства и представления о мире, какими они были в те дни, о которых мы больше не помним.

Происхождение понятий

В конце XVII века ирландский философ Уильям Молинье предложил своему другу Джону Локку провести следующий мысленный эксперимент:

«Предположим, взрослый человек, слепой от рождения, научился наощупь отличать шар от куба […]. Теперь допустим, что он прозрел и увидел шар и куб. Вопрос: сможет ли он теперь отличить их друг от друга, не прикасаясь к ним?»

Я годами задавал людям этот вопрос, и большинство отвечало на него отрицательно. Первичный визуальный опыт должен быть как-то связан с тем, что уже известно через прикосновение. Иными словами, человеку нужно одновременно увидеть и потрогать шар, чтобы обнаружить, что гладкая округлая поверхность соответствует образу сферы.

Другие, составлявшие меньшинство, полагали, что предыдущий тактильный опыт создает визуальную «заготовку». В результате слепой человек сможет отличить шар от куба сразу же, как прозреет.

Джон Локк, как и большинство людей, считал, что прозревший слепец должен сперва научиться видеть. Лишь увидев предмет и одновременно прикоснувшись к нему, он обнаружит связь между двумя ощущениями. Он как бы выполнит упражнение по переводу, где каждый способ восприятия представляет собой отдельный язык, а абстрактное мышление – тот словарь, который связывает тактильные слова с визуальными.

Для Локка и его последователей-эмпириков мозг новорожденного был чистой страницей, tabula rasa, ожидающей первой записи. Только непосредственный опыт, считали они, формирует и преображает восприятие; понятия рождаются лишь после того, как обретут название. Когнитивное развитие начинается с чувственного опыта, а потом, с появлением языка, оно обогащается нюансами, объясняющими более глубокие и тонкие аспекты человеческого мышления, такие как любовь, религия, нравственность, дружба и демократия.

Эмпиризм основан на природной интуиции. Поэтому не удивительно, что он пользовался успехом и занимал доминирующее положение в философии разума с XVII века до эпохи великого швейцарского психолога Жана Пиаже[1]. Однако на деле реальность не всегда поддается непосредственному познанию, и мозг новорожденного – не tabula rasa. Совсем наоборот. Мы приходим в этот мир со способностью создавать понятия.

Бытовая логика сталкивается с суровой реальностью в эксперименте психолога Эндрю Мельцова, где он тестировал вариант «задачи Молинье» для опровержения аргументов эмпирической интуиции. Вместо шара и куба он воспользовался двумя сосками-пустышками: одна была гладкой и закругленной, а другая шероховатой и с выпуклостями. В полной темноте два младенца брали в рот две разные соски. Потом соски клали на стол и включали свет. Каждый младенец больше смотрел на ту пустышку, которую он сосал, показывая, что узнает ее.

Этот простой эксперимент разрушает миф, существовавший более трехсот лет. Он показывает, что новорожденный младенец, обладающий лишь тактильным опытом восприятия предмета (поскольку в этом возрасте тактильное восприятие преимущественно оральное, а не мануальное), распознавал этот предмет по внешнему виду. Это противоречит также типичному заблуждению родителей о том, что взгляд новорожденного чаще всего где-то блуждает и оторван от реальности. Как мы убедимся позже, психическая жизнь маленьких детей гораздо богаче и разнообразней, чем можно предположить.

Атрофированная и стойкая синестезия

Эксперимент Мельцова дает положительный ответ на вопрос Молинье: новорожденные младенцы могут различить по виду два предмета, к которым они раньше только прикасались. Происходит ли то же самое с прозревшим взрослым слепцом? Этот ответ получен лишь недавно, когда хирурги научились бороться с катарактой, вызывающей врожденную слепоту.

Итальянский офтальмолог Альберто Вальво был первым, кто реализовал умозрительный эксперимент Молинье. Пророчество Джона Локка оказалось верным: для слепого от рождения человека обретение зрения было исполнением заветной мечты. Вот что сказал один пациент после операции, вернувшей ему способность видеть:

«Я как будто начал жить заново, но случались моменты уныния и растерянности, когда я осознавал, как трудно понимать видимый мир […]. Я видел вокруг скопления света и тени […], словно мозаику текучих ощущений, смысла которых я не понимал […]. Мне нравится темнота по ночам. Мне пришлось умереть слепым, чтобы родиться зрячим».

Пациент был настолько ошеломлен внезапным возвращением зрения, что ему пришлось учиться видеть. Соединение нового зрительного восприятия с концептуальным миром, выстроенным на основе осязания и слуха, оказалось огромной и трудной задачей. Мельцов доказал, что человеческий мозг способен устанавливать спонтанные соответствия между режимами восприятия. А Вальво продемонстрировал, что эта способность атрофируется в незрячей жизни.

Когда мы одновременно находимся в разных режимах чувственного восприятия, со временем между ними возникают спонтанные связи. Для доказательства мой друг и коллега Эдвард Хаббард вместе с Вайдиянтаном Вилейануром Рамачадраном создал два силуэта, которые мы видим здесь. Один из них – Кики, а другой – Буба. Кто из них кто?

Почти все отвечают, что Буба находится слева, а Кики справа. Это кажется очевидным, как будто иначе и быть не может. Объяснение состоит в том, что когда мы произносим гласные «у» и «а», то округляем губы, что соответствует округлости Бубы. А когда произносим «к» или «и», задняя часть языка приподнимается и прикасается к нёбу, формируя угол. Поэтому угловатый силуэт естественным образом ассоциируется с именем Кики.

Эти ассоциации часто опираются на культурную основу языка. К примеру, большинство людей считает, что прошлое находится позади нас, а будущее – впереди. Но это чистая условность. Индейцы аймара из Андского региона Южной Америки видят время и пространство иначе. В языке аймара слово найра означает «прошлое», но также «впереди», в поле зрения. А слово кипа – «будущее», также означает «позади». Таким образом, у аймаров прошлое находится впереди, а будущее позади. Это описывает их способ мышления, потому что они выражают то же самое на телесном уровне. Индейцы аймара вытягивают руки назад для обозначения будущего и вперед для обозначения прошлого.

Хотя на первый взгляд такое объяснение может показаться странным, оно настолько разумно, что возникает искушение согласиться с ним. Прошлое – это единственное, что нам известно, то, что видят наши глаза, поэтому оно находится перед нами. Будущее остается неизвестным, наши глаза не видят его, так что оно находится у нас за спиной. Аймара движутся задом наперед по своей временной шкале. Неопределенное и неизвестное будущее находится позади, постепенно возникает перед глазами и становится прошлым.

Вместе с лингвистом Марко Тревисаном и музыкантом Бруно Мецем мы задумали нестандартный эксперимент, чтобы узнать, существуют ли естественные ассоциации между музыкой и вкусом. Этот опыт объединил музыкантов, поваров и ученых, занимающихся наукой о мозге. Музыкантов просили импровизировать на фортепиано, взяв за основу четыре канонических вкуса: сладкий, соленый, кислый и горький. Они принадлежали к разным музыкальным школам и стилям (джаз, рок, классическая музыка и т. д.), поэтому каждый создал собственную неповторимую интерпретацию. Но в этом широком разнообразии мы обнаружили, что каждый вкус вызывает одни и те же паттерны: горький ассоциировался с глубокими, непрерывными тонами, соленый – с отрывистыми нотами (стаккато), кислый – с очень высокими, диссонирующими мотивами, а сладкий – с гармоничной, медленной и нежной музыкой. Таким образом, мы смогли подсолить композицию «Isn’t She Lovely?» Стиви Уандера и создать кислый вариант «Белого альбома» группы Beatles.

Зеркало между восприятием и действием

Наше преставление о времени бессистемно и переменчиво. Фраза «Скоро придет Рождество» звучит странно. Откуда оно придет? С севера, с юга или с запада? В сущности, Рождество нигде не расположено. Оно находится во времени. Эта или похожая фраза вроде «Мы приближаемся к окончанию года», показывает, как сознание организует наши мысли. Мы располагаем их сообразно строению наших тел. Именно поэтому мы говорим о главе правительства, о правой руке (имея в виду помощника) или о заднице мира и пользуемся множеством других метафор[2], показывающих, как мы организуем мышление в соответствии с образом собственного тела.

Когда мы думаем о действиях других людей, то невольно начинаем подражать им, проговаривать их слова, зевать или смеяться, как они. Вы можете провести простой эксперимент для проверки этого механизма. Скрестите руки во время разговора – и скорее всего, ваш собеседник сделает то же самое. Можно усилить этот эффект, используя более выразительные жесты: например, коснуться головы, почесаться или потянуться. Высока вероятность того, что другой человек будет подражать вам.

Этот механизм обусловлен системой зеркальных нейронов в головном мозге. Каждый из них реагирует на конкретный жест, такой как движение руки или раскрытие ладони, причем делает это независимо от того, кто его совершает – вы или другой человек. Точно так же, как мозг непроизвольно объединяет информацию, поступающую от разных органов чувств, зеркальная система – тоже непроизвольно – способна объединять наши движения с движениями другого человека. Поднять руку самому и посмотреть, как это делает кто-то другой, – совершенно разные процессы. Однако с концептуальной точки зрения они довольно похожи. В абстрактном мире и то и другое соответствует одному и тому же жесту.

Вооружившись пониманием того, как взрослые люди совмещают модальности ощущений в музыке, формах, звуках и языке и как мы объединяем восприятие и действие, вернемся к сознанию младенцев. Зададимся вопросом: является ли зеркальная система врожденной или приобретенной? Могут ли новорожденные понимать, что их собственные действия соответствуют тем, которые они видят у других людей? Мельцов решил проверить это, чтобы покончить с идеей эмпиризма о том, что мозг младенца представляет собой чистый лист.

Он провел другой эксперимент, в котором человек при контакте с тремя младенцами использовал три разных выражения лица: с высунутым языком, с открытым ртом и с вытянутыми губами, как будто он собирался поцеловать ребенка. Каждый младенец повторял его мимический жест. Имитация не была точной или синхронной; зеркало оказалась не идеальным. Но в целом ребенок с гораздо большей вероятностью воспроизводил то действие, которое он видел, чем какое-то из двух других. Это значит, что новорожденные связывают наблюдаемые и собственные движения, хотя имитация бывает не такой точной, как позже, когда они знакомятся с языком.

Два открытия Мельцова – ассоциация между нашими действиями и действиями других людей и между разными сенсорными модальностями – опубликованы в 1977 и 1979 годах. К 1980 году догмы эмпиризма были почти полностью развенчаны. Для того чтобы нанести смертельный удар, оставалось решить одну, последнюю загадку: ошибку Пиаже[3].

Ошибка Пиаже

Один из самых замечательных экспериментов, проведенных знаменитым швейцарским психологом Жаном Пиаже, получил название «А, а не Б». Первая часть выглядит так: с двух сторон стола лежат две салфетки. Десятимесячному младенцу показывают предмет, который потом накрывают первой салфеткой («А»). Ребенок находит этот предмет легко и без колебаний.

За этой с виду простой задачей стоит когнитивный трюк, известный как «постоянство объекта»: для того чтобы найти предмет, необходимо суждение, идущее дальше непосредственного восприятия. Предмет не исчез. Он просто спрятан. Ребенок, способный это понять, должен обладать картиной мира, в которой вещи не прекращают существовать, когда мы больше не видим их. Разумеется, это абстрактное мышление[4].

Вторая часть эксперимента начинается точно так же. Десятимесячному младенцу показывают предмет, который потом накрывают салфеткой «А». Но прежде чем ребенок успевает что-то сделать, экспериментатор перекладывает предмет под салфетку «Б» таким образом, чтобы ребенок видел эту перемену. И тут происходит странная вещь: младенец поднимает салфетку, под которой предмет лежал сначала, как будто он не видел, что происходило у него на глазах.

Эта ошибка практически неизменно происходит с детьми десятимесячного возраста, принадлежащими к любой культуре. Эксперимент поразительно удачно демонстрирует основы нашего мышления. Но вывод Пиаже о том, что младенцы в этом возрасте до сих пор не вполне понимают абстрактную идею постоянства объекта, ошибочен.

При пересмотре этого эксперимента десятилетия спустя была предложена более правдоподобная и гораздо более интересная интерпретация: младенец знает о перемещении объекта, но не в состоянии воспользоваться этой информацией. Подобно пьяному человеку, он слабо контролирует свои действия. Точнее говоря, у него еще не развилась система тормозного контроля, то есть способность воздержаться от действия, которое он уже запланировал совершить.

Этот пример отражает общее правило. В следующем разделе мы увидим, как определенные аспекты мышления, которые кажутся сложными и изощренными, например нравственность или математика, уже присутствуют в схематическом виде со дня нашего рождения. С другой стороны, некоторые навыки, которые кажутся почти элементарными, – такие как способность приостановить исполнение принятого решения, – развиваются постепенно и последовательно. Чтобы разобраться, как мы пришли к такому пониманию, нужно внимательно рассмотреть исполнительную систему, или «диспетчерскую вышку» мозга, состоящую из обширной нейронной сети, расположенной в префронтальной коре, и ее медленное созревание в детском возрасте.

Исполнительная система

Сеть во фронтальной коре, формирующая исполнительную систему, определяет нас как общественных существ. Приведем небольшой пример. Когда мы хватаем горячую тарелку, возникает естественный рефлекс немедленно отпустить ее. Но взрослый человек, как правило, тормозит этот рефлекс и быстро находит ближайшее место, куда можно поставить тарелку, не разбив ее.

Исполнительная система регулирует, контролирует и администрирует все эти процессы. Она формирует планы, разрешает конфликты, направляет наше внимание и тормозит некоторые рефлексы и привычки. Таким образом, наша способность управлять действиями зависит от надежности исполнительной системы[5]. Если она не работает надлежащим образом, мы роняем горячую тарелку, рыгаем за столом и проигрываем все деньги в рулетку.

Фронтальная кора очень неразвита в первые месяцы жизни и развивается гораздо медленнее, чем другие отделы мозга. Из-за этого дети могут демонстрировать лишь самые базовые функции контроля.

Психолог и исследователь мозга Адель Даймонд провела обширное и тщательное исследование физиологического и нейрохимического развития исполнительных функций в течение первого года жизни ребенка. Она обнаружила четкую связь между некоторыми аспектами развития лобной коры и способностью младенцев выполнять тест Пиаже «А, а не Б».

Что мешает ребенку решить эту простую с виду задачу? Младенцы не могут запомнить разные места, где можно спрятать предмет? Или они не понимают, что предмет изменил свое место? Или, как предполагал Пиаже, не вполне осознают, что предмет не прекратил свое существование, когда его спрятали под салфетку? Манипулируя всеми переменными в эксперименте Пиаже – количеством повторений одного и того же действия, интервалом времени для запоминания положения предмета и способом, с помощью которого ребенок демонстрирует свое знание, – Даймонд смогла доказать: главный фактор, препятствующий выполнению задачи, – неспособность младенца затормозить уже подготовленную реакцию. Вместе с этим она заложила основу для сдвига парадигмы: дети не всегда нуждаются в усвоении новых понятий. Иногда им просто нужно научиться выражать то, что им уже известно.

Секрет в их глазах

Итак, мы знаем, что десятимесячные младенцы не могут противостоять искушению протянуть руку туда, куда собирались, даже если они понимают, что желаемый предмет изменил свое расположение. Мы также знаем, что это связано со специфической незрелостью нейронных контуров лобной коры и с молекулами, управляющими тормозными функциями. Но как мы узнаём, что младенцы действительно понимают, где спрятан предмет?

Секрет кроется в направлении их взгляда. Младенцы тянут руки к старому месту, но смотрят в правильном направлении. Их взгляд и руки указывают в разные стороны. Взгляд показывает, что они знают, где находится предмет; движение рук – что они не могут затормозить ошибочный рефлекс. Они – то есть мы – ведут себя, как двухголовые чудища. В этом случае, как и во многих других, разница между детьми и взрослыми состоит не в том, что им известно, а в том, как они действуют исходя из этого знания.

Самый эффективный способ догадаться, о чем думает ребенок, – проследить за направлением его взгляда[6]. Исходя из предположения, что младенцы больше смотрят на вещи, которые их удивляют, можно придумать много игр, чтобы выявлять их умение различать предметы. Например, было установлено, что младенцы через день после рождения уже имеют представление о числах, хотя раньше казалось, что это невозможно определить.

Эксперимент выглядит так. Младенцу показывают серии картинок. Три уточки, три красных квадрата, три синих круга, три треугольника, три палочки… Единственный регулярный момент в этой последовательности носит абстрактный характер: в каждой серии – три картинки. Потом младенцу показывают еще две картинки: на одной два цветка, а на другой – четыре. На чем дольше задерживается взгляд новорожденных? Разумеется, он блуждает, но все малыши дольше смотрят на картинку с четырьмя цветками. И дело не в том, что на ней больше предметов. Если им показывают последовательность из групп по четыре предмета, то взгляд детей задерживается на картинке, где их только три. Они как будто устают постоянно видеть одинаковое количество предметов и испытывают удивление от картинки, которая нарушает правило.

Лиз Спелке и Вероника Изард доказали, что понимание численности сохраняется даже в разных режимах восприятия. Новорожденные слышат серии из трех гудков, ожидают увидеть три предмета и удивляются, когда этого не происходит. Иными словами, младенцы устанавливают количественное соответствие между слуховым и зрительным восприятием. Если это абстрактное правило не соблюдается, их взгляд становится более пристальным. Эти малыши появились на свет лишь несколько часов назад, но в их умственном аппарате уже заложены основы математики.

Развитие внимания

Когнитивные способности развиваются неоднородно. Некоторые, например способность формировать понятия, являются врожденными. Другие, такие как исполнительные функции, едва обозначены в первые месяцы жизни. Самый наглядный пример – развитие сетевой системы внимания. В когнитивной нейронауке вниманием называют механизм, позволяющий нам избирательно сосредоточиваться на конкретном аспекте информации и игнорировать все сопутствующие элементы.

Все мы иногда (или часто) испытываем проблемы с вниманием – к примеру, когда мы с кем-то беседуем, а рядом идет другой интересный разговор[7]. Из вежливости мы стараемся сосредоточиться на собеседнике, но наш слух, взгляд и мысли направлены в другую сторону. Здесь различают две составные части, направляющие и ориентирующие внимание: эндогенную (внутреннюю), то есть наше желание на чем-то сосредоточиться, и экзогенную (внешнюю), которая обусловлена внешними стимулами. К примеру, управление автомобилем представляет собой конкурентную ситуацию между этими частями, поскольку мы хотим сосредоточиться на дороге, но нас отвлекают рекламные вывески, яркие огни или красивые пейзажи, – одним словом, все то, что запускает механизм экзогенного внимания.

Майкл Познер, один из отцов-основателей когнитивной нейронауки, выделил механизмы внимания[8] и установил, что они состоят из четырех элементов.

Внешняя ориентация.

Внутренняя ориентация.

Способность поддерживать внимание.

Способность отключать внимание.

Он также обнаружил, что в каждом из этих процессов участвуют разные системы головного мозга, включая лобную, теменную и переднюю поясную кору. Кроме того, каждый из этих элементов развивается в своем темпе, а не в унисон с остальными.

Например, система, позволяющая концентрировать внимание на новых объектах, формируется гораздо раньше, чем та, которая позволяет нам отключать внимание. Поэтому сознательно переключить внимание очень трудно. Это важно понимать, когда мы имеем дело с ребенком, – например, если нужно остановить детский плач. Некоторые родители интуитивно находят верный способ, очевидный для тех, кто понимает, как развивается внимание: нужно не успокаивать ребенка, а предложить ему отвлекающую альтернативу. Тогда безутешный плач прекращается, словно по волшебству. В большинстве случаев ребенок не испытывает горя или страданий, но плачет по инерции. То, что это происходит со всеми детьми на свете, – не магия и не совпадение. Это отражение того, кто мы есть (и были) в данный момент развития: мы можем сосредоточиться на каком-либо внешнем стимуле, но не можем осознанно отключить внимание от него.

Разделение элементов мышления позволяет строить гораздо более гибкие отношения между людьми. Ни один родитель не станет заставлять шестимесячного младенца бегать и не расстроится, если тот не побежит. Почти так же знание о том, как развивается внимание, помешает родителю принуждать маленького ребенка к невозможному: например, просто перестать плакать.

Языковой инстинкт

Помимо готовности к формированию понятий, мозг новорожденных предрасположен к восприятию языка. Это может показаться странным. Разве можно родиться с предрасположенностью к французскому, японскому или русскому языку? На самом деле мозг «готов» ко всем языкам, поскольку они, во всем многообразии звуков, имеют много общего. Эта революционная идея принадлежит лингвисту Ноаму Хомскому.

Все языки обладают сходными структурными свойствами. Они организованы в слуховой иерархии фонем, которые образуют слова, а их сочетания формируют предложения. Предложения имеют синтаксическую структуру и способность к рекурсии[9], которая придает языку большую гибкость и эффективность. Исходя из этой эмпирической предпосылки, Хомский предположил, что усвоением языка в младенчестве управляет системная организация мозга. Это еще один аргумент против концепции tabula rasa: мозг обладает четкой архитектурой, которая, помимо всего прочего, делает его идеально подходящим для усвоения языка. Аргумент Хомского объясняет, почему дети с такой легкостью учат языки с их сложными грамматическими правилами.

Теперь эта идея подтверждена множеством наглядных примеров. Один из самых интересных был представлен Жаком Мехлером, который давал французским младенцам младше пяти дней от роду слушать разные фразы, произносимые разными людьми, как мужчинами, так и женщинами. Единственное, что было общим для этих фраз, – все они произносились по-голландски. Время от времени язык внезапно менялся на японский. Мехлер пытался выяснить, может ли такая перемена удивить ребенка; это показывало бы, что младенцы способны распознавать и систематизировать язык.

В данном случае критерием удивления для младенцев было не направление взгляда, а интенсивность, с которой они сосали свои пустышки. Мехлер обнаружил, что когда язык изменялся, младенцы начинали сосать энергичнее, – как Мэгги Симпсон[10], – что указывало на восприятие чего-то значимого или нового. Самое интересное – этого не произошло, когда он повторил эксперимент, но прокрутил запись фраз задом наперед. Это означает, что младенцы не обладают способностью систематизировать звуки как таковые, но их мозг настроен именно на обработку языка.

Мы обычно считаем, что врожденные способности противоположны приобретенным. Но можно рассматривать врожденные способности как нечто приобретенное на медленном огне эволюционной истории человечества. Поскольку человеческий мозг с рождения предрасположен к усвоению языка, есть шанс найти зачатки этих способностей у наших эволюционных родственников.

Именно это доказала группа Мехлера, когда продемонстрировала, что обезьяны также обладают слуховой чувствительностью к языку. Как и младенцы, обезьяны-тамарины реагировали удивлением каждый раз, когда язык, который они слушали в ходе эксперимента, неожиданно менялся. Это относилось только к связной речи и не наблюдалось при прослушивании задом наперед.

Это было настоящее откровение и подарок для прессы. Заголовок «Обезьяны говорят по-японски» – прекрасный пример того, как можно разрушить научное открытие дешевой сенсацией. Тем не менее эксперимент доказывает, что все языки основаны на чувствительности мозга приматов к определенным сочетаниям звуков. В свою очередь, это может частично объяснить, почему большинство людей с легкостью понимает устную речь в очень раннем возрасте.

Родной язык

Наш мозг с самого рождения подготовлен и предрасположен к усвоению языка. Но эта предрасположенность не осуществляется на практике без опыта общения и использования речи. Этот вывод основан на исследовании диких детей, которые росли без каких-либо контактов с людьми. Одним из самых наглядных примеров стал Каспар Хаузер, великолепно изображенный в одноименном фильме режиссера Вернера Херцога. История Каспара Хаузера[11] показывает, что очень трудно овладеть языковыми навыками, если они не практикуются в раннем возрасте. Способность к устной речи в основном приобретается в человеческом обществе. Если ребенок растет в полной изоляции, его способность к усвоению языка значительно ухудшается. Фильм Херцога рассказывает об этой трагедии.

Предрасположенность мозга к универсальному языку проходит тонкую настройку при контакте с другими людьми, будь то приобретение новых знаний (грамматических правил, слов, фонем) или стирание из памяти различий, не имеющих значения для родного языка.

Языковая специализация начинается с фонем. К примеру, в испанском языке есть пять гласных звуков, тогда как во французском языке, в зависимости от диалекта, насчитывается до семнадцати гласных (включая четыре носовых). Иностранцы, которые говорят по-французски, часто не чувствуют разницы между некоторыми звуками. Коренные испанцы обычно не различают звуки во французских словах cou (произносится как [ку]) и cul (произносится как [кю]), что может привести к недоразумениям, поскольку cou значит «шея», а cul значит «задница». Эти звуки звучат совершенно по-разному для коренного француза, примерно как «и» и «а» для испанца.

Самое интересное, что все дети на свете способны распознавать эти различия в первые несколько месяцев жизни. На этом этапе развития мы различаем то, чего не замечаем в зрелом возрасте.

По сути, младенец обладает универсальным мозгом, способным различать фонологические контрасты любого языка. Со временем каждый мозг разрабатывает собственные фонологические категории и барьеры в зависимости от специфики родного языка. Для того чтобы понимать, что звук «а», произносимый разными людьми в разных обстоятельствах, на разном расстоянии, соответствует одному и тому же «а», человек должен усвоить определенную категорию звуков. При этом неизбежно утрачиваются тонкие различия. Границы определения фонем в звуковом пространстве устанавливаются между шестым и девятым месяцем жизни. И разумеется, они зависят от языка, который мы слышим в ходе своего развития. В этом возрасте наш мозг перестает быть универсальным.

После раннего этапа определения фонем наступает время для слов. Здесь существует, казалось бы, неразрешимый парадокс. Как младенцы узнают слова в том или ином языке? Проблема не только в том, как выучить значения тысяч слов, составляющих язык. Когда кто-то впервые слышит фразу, произнесенную по-немецки, он не только не понимает, что означает каждое слово, но даже не может выделить отдельные слова в звуковом пространстве фразы. Это происходит потому, что в устной речи нет пауз, соответствующих пробелам между написанными словами. Этозначитчтослышатьиностраннуюречьвсеравночточитатьэтопредложение[12]. И если младенец не знает слов языка, как он может распознать их в такой путанице?

Одно из решений состоит в том, чтобы говорить с младенцами на материнском языке: медленно и с акцентированным произношением. В материнском языке есть паузы между словами, что помогает героической работе младенца по разделению фразы на составные слова.

Но это само по себе не объясняет, как восьмимесячные младенцы формируют огромный набор слов, многих из которых они даже не понимают. Здесь мозг пользуется принципом, известным как статистическое обучение и сходным со сложными компьютерными программами для определения закономерностей. Рецепт прост и состоит в определении частоты переходов между слогами и их функции. Поскольку слово hello [привет] используется часто, то каждый раз, когда мы слышим слог «hel», есть высокая вероятность, что за ним последует слог «lo». Разумеется, это лишь вероятность, поскольку иногда мы можем услышать слово helmet [шлем] или hellraiser [исчадие ада, скандалист], но благодаря интенсивному подсчету таких переходов ребенок обнаруживает, что у слога «hel» сравнительно мало возможных продолжений. Формируя мостики между наиболее частыми переходами, ребенок учится соединять слоги и узнавать слова. Такой неосознанный способ обучения похож на функцию «живого поиска» в смартфонах и поисковых системах по принципу наиболее частых запросов; впрочем, как известно, это не всегда срабатывает.

Так дети учат слова. Это не лексический процесс, подобный составлению словаря, где каждое слово ассоциируется с образом и смысловым значением. Первый подход к словам скорее ритмический, музыкальный, просодический. Лишь впоследствии слова окрашиваются смыслами. Выдающийся лингвист Марина Неспор полагает, что одна из трудностей обучения второму языку в зрелом возрасте состоит в том, что мы больше не пользуемся этим механизмом. Когда взрослые учат язык, то обычно делают это намеренно и с помощью логического мышления; они пытаются усвоить слова, запоминая их по словарю, а не благодаря музыкальности языка. Марина утверждает, что если бы мы имитировали естественный механизм первичной консолидации музыки слов и упорядоченности языковых интонаций, то процесс обучения был бы гораздо проще и эффективнее.

Дети Вавилона

Билингвизм – один из самых активно обсуждаемых случаев столкновения между биологической и культурной предрасположенностью. С одной стороны, распространено интуитивное мнение: «Бедный ребенок, ему так трудно учить один язык, а если появится второй, то у него все в голове перепутается». Но риск путаницы компенсируется тем, что билингвизм подразумевает определенную когнитивную виртуозность.

По правде говоря, билингвизм – это конкретный пример того, как некоторые общественные нормы усваиваются без критического подхода. Общество считает нормой владение одним языком, поэтому билингвизм рассматривается как экзотика или, в лучшем случае, как придаток к основному языку. Это не просто условность. Дети-билингвы получают преимущество в том, что касается исполнительных функций мозга, но владение только одним языком не считается недостатком для потенциального развития.

Интересно также, что монолингвизм считается нормой вопреки очевидному: большинство детей в мире растет в смешанной языковой среде. Это особенно справедливо для стран с большим количеством иммигрантов. В таких семьях возможны разные формы сочетания языков. В детстве Бернардо Усай (впоследствии лауреат Нобелевской премии по физиологии) жил в столице Аргентины Буэнос-Айресе. Официальный язык там – испанский, но его бабушка и дедушка были итальянцами. Его родители мало говорили на языке своих предков, а он и его братья вообще не знали итальянского. Поэтому он верил, что к старости люди становятся итальянцами.

Исследования в области когнитивной нейронауки убедительно доказали, что, вопреки популярному убеждению, самые важные вехи в усвоении языка (например, момент понимания первых слов, выстраивание предложений) очень сходны у моноязычных людей и билингвов. Одно из немногих различий состоит в том, что во младенчестве у носителей одного языка словарный запас больше. Но этот эффект исчезает и даже меняется на обратный, когда к этому словарю добавляются слова, которыми билингвы могут пользоваться в обоих языках.

Второй популярный миф заключается в том, что не следует смешивать языки и что каждый родственник должен говорить с ребенком на одном языке. Это не так. Некоторые исследования билингвизма проводились с участием родителей, каждый из которых говорил со своими детьми только на одном языке, что характерно для пограничных регионов, например Словении и Италии. В других исследованиях, проводившихся в двуязычных регионах, таких как Квебек или Каталония, родители говорили на обоих языках. Этапы когнитивного развития детей в этих двух регионах оказались идентичными. Когда один человек говорит на двух языках, ребенок не путается, так как произнесение фонем сопровождается мимическими указаниями (движением лицевых мышц), характерными для того или иного языка. Можно сказать, что говорящий делает французское или итальянское выражение лица. Это служит легкой подсказкой для маленьких детей.

С другой стороны, есть еще одна большая группа доказательств того, что у билингвов быстрее и лучше развиваются исполнительные функции мозга, а именно способность тормозить и контролировать внимание. Поскольку эти качества очень важны для развития обучаемости и социального развития ребенка, преимущество билингвизма вполне очевидно.

В Каталонии дети растут в социолингвистическом контексте, где испанские и каталонские слова вместе используются в речи. В результате у каталонских детей развивается способность быстро переключаться с одного языка на другой. Распространяется ли это качество на переключение между задачами за пределами языка?

Для ответа Сезар Авила и его коллеги сравнили активность мозга носителей одного языка и каталонских билингвов, которые переключались между неязыковыми задачами. Участники видели последовательность объектов, быстро мелькавших в центре экрана. Сначала их просили нажать одну кнопку, если объект был красным, и другую – если он был синим. Потом участникам внезапно предлагали забыть о цвете и с помощью тех же кнопок реагировать на форму объекта (правая кнопка для квадрата, левая – для круга).

Хотя это звучит просто, но когда инструкции к заданию переключаются с цвета на форму, большинство людей отвечает медленнее и совершает больше ошибок. Этот эффект был гораздо слабее выражен у каталонских билингвов. Авила также обнаружил, что носители одного языка и билингвы пользуются разными нейронными сетями для решения этой задачи. Дело не в том, что у них увеличена активность в одном регионе мозга, а в том, что проблема решается совершенно иным способом.

Для переключения между задачами носители одного языка пользуются такими отделами исполнительной системы, как передняя поясная кора и некоторые участки лобной коры. Билингвы же применяли отделы мозга, отвечающие за языковые сети, которые они используют для переключения между испанским и каталонским языком в непринужденном разговоре.

Это означает, что для переключения задач, даже если они не имеют отношения к языку (в данном случае – переключение между цветом и формой), билингвы пользуются языковыми сетями мозга. Они могут задействовать мозговые структуры, которые у монолингвов специализируются исключительно на языке, для решения задач когнитивного контроля, не имеющих отношения к языку.

Владение двумя или более языками также изменяет анатомию мозга. Передняя поясная кора билингвов обладает большей плотностью белого вещества – пучков нейронных волокон, – чем у носителей одного языка. Этот эффект наблюдается не только у тех, кто выучил больше одного языка в детском возрасте. Он возникает и у тех, кто овладел вторым языком позже, и может быть особенно полезен для пожилых людей, так как целостность нейронных связей – главный элемент когнитивного резерва прочности. Билингвы, даже с учетом возраста, общественно-экономического положения и других факторов, менее подвержены старческому слабоумию.

Таким образом, исследование билингвизма позволяет нам опровергнуть два мифа: языковое развитие у двуязычных детей не замедленно и один человек может без проблем смешивать два языка. Более того, эффекты билингвизма выходят за рамки языковых навыков и способствуют развитию когнитивного контроля. Билингвизм помогает детям быть капитанами собственных мыслей и пилотами своего бытия. Эта способность очень важна для их социальной адаптации, здоровья и будущего в целом. Так что, пожалуй, нужно пропагандировать билингвизм. Среди множества менее эффективных и более дорогостоящих методов стимуляции когнитивного развития этот способ – гораздо более простой, изящный и надежный.

Машина догадок

У детей с очень раннего возраста есть изощренный механизм поиска и накопления знаний. В детстве мы все – ученые[13], но не только из-за желания исследовать и ломать вещи, чтобы посмотреть, как они устроены, или осаждать взрослых бесконечными вопросами «Почему?». Мы были маленькими учеными, потому что пользовались особым методом для изучения окружающего мира.

Преимущество науки в том, что она может строить теории на основании скудных и неоднозначных данных. Анализируя ничтожные остатки света мертвых звезд, космологи создали эффективную теорию происхождения Вселенной. Научные методики особенно действенны, когда мы точно знаем, какой эксперимент отдает одной теории предпочтение перед другой.

Игра с кнопками (нажимание кнопок, клавиш или выключателей) и функциями (светом, шумом, движением) похожа на маленькую вселенную. Во время игры дети совершают операции, позволяющие им разгадывать загадки и открывать этиологические правила этой вселенной. Игра – это открытие. Ее напряженность зависит от неопределенности, которую ребенок обнаруживает в ее правилах. Когда дети не знают, как работает простой механизм, они (чаще всего) непроизвольно выбирают игру, наиболее эффективно раскрывающую принцип его действия. Это очень похоже на научный метод: исследование и методичные изыскания с целью выявить и прояснить причинно-следственные отношения во Вселенной.

Но природная склонность детей к научным исследованиям заходит еще дальше: они строят теории и модели в соответствии с наиболее правдоподобным объяснением наблюдаемых данных.

Есть много примеров таких исследований, но самое изящное началось в 1988 году с эксперимента того же Эндрю Мельцова, который придумал следующую сцену. Актер входит в комнату и садится перед коробкой с большой пластиковой кнопкой. Он нажимает кнопку головой, и тогда, словно при выигрыше в игровом автомате, раздаются звуки фанфар и мигают яркие огоньки. После этого годовалого ребенка, наблюдавшего эту сцену, усаживают на колени к матери на то же место перед коробкой. Ребенок наклоняется вперед и нажимает кнопку головой.

Как узнать, было ли это обычным подражанием или же годовалый ребенок обнаружил причинную связь между кнопкой и огоньками? Для ответа на этот вопрос требовался новый эксперимент, как тот, который четырнадцать лет спустя был предложен венгерским психологом Георгием Гергели. Мельцов считал, что младенцы подражают действиям актера, когда нажимают головой на кнопку. У Гергели зародилась другая, более смелая и интересная идея. Ребенок понимает, что взрослый разумен, а значит, если он не нажимает кнопку рукой, что было бы более естественно, то лишь потому, что нажатие головой необходимо для достижения результата.

Эта смелая теория предполагает, что у младенцев гораздо более изощренное мышление, чем принято считать, и что оно включает представление о взаимодействии людей и вещей. Но как определить уровень мышления у младенца, который еще не умеет говорить? Решение Гергели было простым и элегантным. Представьте аналогичную ситуацию в повседневной жизни. Человек входит в дом с кучей сумок в руках и открывает дверь, нажимая локтем на дверную ручку. Мы прекрасно знаем, что дверные ручки не предназначены для открывания локтями и человек поступает так лишь потому, что у него нет выбора. Что, если воспроизвести эту идею в эксперименте Мельцова? В комнату входит тот же актер, нагруженный сумками, и нажимает кнопку головой. Если младенец лишь подражает актеру, то он сделает то же самое. С другой стороны, если он способен мыслить логически, то поймет, что актер нажал кнопку головой, потому что его руки были заняты. Следовательно, чтобы получить звук фанфар и красочные огоньки, ребенку достаточно нажать на кнопку любой частью своего тела.

Они провели эксперимент. Младенцу показали, как актер, нагруженный пакетами из магазинов, нажимает кнопку головой. Потом ребенок уселся на коленях матери и нажал кнопку руками. Это был тот самый младенец, который нажимал кнопку головой, когда увидел, как это делает актер со свободными руками.

Годовалые малыши строят теории об устройстве вещей на основе своих наблюдений. Среди этих наблюдений есть восприятие точки зрения других людей, оценка того, как много они знают, что они могут или не могут делать. Иными словами, научный анализ.

Хороший, плохой, злой[14]

Мы начнем этот раздел с аргументов эмпириков о том, что любое логическое и абстрактное мышление начинается после усвоения основ языка. Тем не менее мы убедились: даже новорожденные формируют сложные абстрактные понятия и у них есть представление о математике и некоторое понимание языка. В возрасте нескольких месяцев они уже демонстрируют изощренное логическое мышление. Теперь мы увидим, что маленькие дети, еще не умея говорить, формируют нравственные представления – пожалуй, один из столпов человеческого взаимодействия.

Представления младенцев о хорошем и дурном, справедливости и собственности, преступлении и наказании в целом сформированы, но не могут быть связно выражены из-за незрелости их лобной и префронтальной коры (пресловутой «диспетчерской вышки»). Подобно числовым и лингвистическим понятиям, багаж нравственных представлений младенца замаскирован его неспособностью выразить свое знание.

Один из простейших и самых поразительных научных экспериментов, демонстрирующих нравственные суждения младенцев, был проведен Карен Уинн с помощью деревянного кукольного театра с тремя персонажами: треугольником, квадратом и кругом. В ходе эксперимента треугольник поднимается на холм. Время от времени он отступает назад, но лишь для того, чтобы продолжить подъем. Это создает ясное впечатление, что треугольник имеет намерение (добраться до вершины) и стремится достигнуть своей цели. Разумеется, у треугольника на самом деле нет желаний или намерений, но мы непроизвольно предполагаем это и создаем повествовательное объяснение.

В середине сцены появляется квадрат и умышленно врезается в треугольник, сталкивая его вниз. С точки зрения взрослого человека, его поведение недостойно. Потом сцена проигрывается заново, но когда треугольник поднимается, появляется круг и подталкивает его вверх. Для нас круг предстает в образе благородного помощника.

Концепция хороших кругов и плохих квадратов нуждается в нарративном объяснении, которое автоматически приходит на ум взрослому человеку: с одной стороны, он приписывает каждому объекту намерение, с другой – выносит нравственные оценки на основе этих намерений.

Будучи людьми, мы приписываем намерения не только другим людям, но и растениям («подсолнечник стремится к солнцу») абстрактным общественным конструкциям («история простит мои прегрешения» или «рынок наказывает инвесторов»), теологическим сущностям («так хочет Бог») и механизмам («упрямая посудомоечная машина»). Эта способность превращать информацию в истории – животворный источник любого вымысла. Поэтому мы можем заплакать у телевизора, перед изменчивым набором крошечных пикселей на экране, или разрушать кубики в видеоигре, как будто сидим в траншее на Западном фронте во время Первой мировой войны.

В кукольном представлении Уинн есть только треугольники, круги и квадраты, но мы видим в них борьбу характеров, «плохого парня», который мешает продвижению вперед, и доброго помощника. Иными словами, взрослые люди спонтанно приписывают увиденному нравственные ценности. Способны ли шестимесячные младенцы к такому абстрактному процессу мышления? Умеют ли они спонтанно формировать нравственные проекции? Мы не можем спросить их, но делаем выводы на основе их предпочтений. Секрет науки – в постоянном поиске способов соединения того, что мы хотим узнать (в данном случае могут ли младенцы формировать нравственные ценности), с тем, что мы можем измерить (какие объекты они выбирают).

После наблюдения за тем, как один объект помогает треугольнику подняться на холм, а другой сталкивает его вниз, младенцам предлагалось выбрать одного из участников. Двадцать шесть из двадцати восьми (и двенадцать из двенадцати шестимесячных) выбрали помощника. Потом видеозаписи детей, наблюдающих сцены с помощником и противником, показали экспериментатору. На основе их мимики и выражения лица она почти всегда могла точно сказать, кого видит ребенок в этот момент – помощника или противника.

До того как начать ползать, ходить и говорить, едва научившись сидеть и есть с ложечки, шестимесячные младенцы, судя по их жестам и предпочтениям, уже могут делать выводы о намерениях, желаниях, добре и зле.

Тот, кто грабит вора…

Конечно, нравственность устроена гораздо сложнее. Мы не можем называть человека хорошим или плохим только потому, что он сделал что-то полезное. К примеру, помогать вору обычно считается недостойным поступком. Кого предпочтет младенец: человека, который помогает вору, или того, кто разоблачает его? Здесь мы вступаем на зыбкую почву происхождения морали и закона. Но и в этой мутной воде дети от девяти месяцев до года уже имеют свое мнение.

Вот эксперимент, который доказывает это. Ребенок видит ручную куклу, которая пытается поднять крышку коробки, чтобы достать игрушку. Затем появляется кукла-помощник, помогающая открыть крышку. Но в другой сцене кукла-хулиган коварно прыгает на крышку, захлопывает ее и не дает первой кукле достать игрушку. Выбирая между двумя куклами, младенцы предпочитают помощника. Но Уинн делает нечто еще более интересное: она определяет, что думают младенцы о возможности украсть у злодея, еще до того, как они узнают все эти слова.

Для этого она придумала третий акт кукольного театра, где кукла-помощник теряет мячик. В некоторых случаях это «сад расходящихся тропок»[15]. Иногда на сцене появляется новый персонаж и возвращает мячик. В других случаях приходит новый персонаж, который крадет мячик и убегает. Младенцы предпочитают персонажа, который возвращает мячик.

Но самое таинственное начинается, когда вместо помощника в этих сценах присутствует кукла-хулиган, которая коварно прыгала на коробку. В этом случае младенцы изменяют свои предпочтения и симпатизируют той кукле, которая крадет мячик и убегает. Для девятимесячных детей тот, кто оставляет с носом плохого парня, приятнее того, кто ему помогает, – по крайней мере, в мире кукол, коробок и мячиков[16].

Младенцы еще не умеют говорить и координировать движения рук, чтобы схватить объект, но уже способны на нечто более сложное, чем просто судить о других по их поступкам. Они принимают в расчет контекст и прошлые события, что позволяет им сформировать весьма тонкое понятие справедливости. Такова невероятная диспропорция различных когнитивных способностей на ранних этапах развития человеческого существа.

Под знаменем своего племени

Мы, взрослые люди, не обходимся без предубеждений, когда судим о других людях. Мы не только держим в уме их историю и контекст их поступков (это нормально), но и формируем мнение о человеке, совершившем эти поступки, исходя из того, насколько он похож на нас (а это уже ненормально).

Во всех культурах людям свойственно более дружеское и сочувственное отношение к тем, кто на них похож. И наоборот, мы проявляем больше безразличия к страданиям тех, кто отличается от нас, и строже их судим. История полна примеров того, как большие группы людей поддерживали – или, в лучшем случае, не отвергали – насилие над теми, кто был не похож на них.

Это проявляется даже на официальных судебных разбирательствах. Некоторые судьи выносят приговоры, опираясь на расовые предрассудки и порой даже не замечая, что цвет кожи или разрез глаз влияет на их суждения. В США афроамериканцев мужского пола сажают в камеру примерно в шесть раз чаще, чем белых мужчин. Зависит ли эта разница (по крайней мере, отчасти) от судей, имеющих разные представления о тяжести вины? На этот с виду простой вопрос трудно ответить, так как сложно выделить этот психологический фактор в материалах каждого дела.

Сэндхил Маллайнатан, профессор экономики Гарвардского университета, нашел оригинальное решение, опираясь на тот факт, что судебные дела в США рассматриваются судьями на основе случайного выбора. Поэтому в среднем виды дел и характеристики ответчиков примерно одинаковы для всех судей. Разницу можно объяснить особенностями правонарушений или разным профессиональным уровнем обвинителей (их назначают не по случайному принципу). Но тогда это различие было бы одинаковым для всех судей. Вместо этого Маллайнатан обнаружил огромную разницу (около 20 %) между судьями в том, что касается влияния расовых характеристик на выносимый приговор. Хотя это может быть убедительной демонстрацией того, что раса имеет значение в судебных разбирательствах, метод довольно ограничен. Он не может показать, зависит ли разброс судейских мнений от того, что некоторые из них предубеждены против афроамериканцев, или против белых людей, или против тех и других.

Внешность также влияет на вероятность приема на работу. С начала 1970-х годов несколько исследований показало, что привлекательные кандидаты обычно считаются более подходящими для работы и способными лучше справляться с ней, чем их менее привлекательные конкуренты. И это было не просто сторонним наблюдением: кандидатов, оцениваемых как более привлекательные, чаще трудоустраивали. Как мы увидим в главе 5, все люди склонны искать ретроспективные объяснения для оправдания своего выбора. Поэтому наиболее вероятная хроника рассуждений выглядит следующим образом: сначала интервьюер решает взять кандидата на работу (в том числе на основании его или ее внешности) и лишь потом додумывает длинный список качеств (он более способный и надежный, лучше подходит для данной работы и т. д.), который оправдывает выбор, первоначально не имевший ничего общего с этими соображениями.

Черты сходства, создающие такую предрасположенность, могут быть основаны на физическом облике, но также на религиозных, культурных, этнических, политических и даже на спортивных соображениях. Последний пример кажется наиболее безобидным, хотя, как известно, спортивные предпочтения могут приводить к драматическим последствия. Человек ощущает себя частью сообщества, будь то клуб, лига или национальная ассоциация. Он горюет и радуется вместе с другими членами этой ассоциации. Страдания и удовольствия синхронизируются среди тысяч людей, которых объединяет лишь принадлежность к племени (клубу, округе или сообществу). Но здесь присутствует и нечто большее: удовольствие от страданий других племен. Бразилия празднует поражения Аргентины, и наоборот. Фанат «Ливерпуля» ликует при виде гола в ворота «Манчестер Юнайтед». Болея за любимые спортивные клубы, мы часто более свободны в проявлении Schadenfreude[17] – удовольствия от страдания тех, кто не похож на нас.

В чем истоки этого феномена? Возможно, они заключаются в эволюционных корнях нашей истории, когда коллективное стремление защищать владения одного племени было адаптивным преимуществом. Это лишь предположение, но ему соответствует четкий отпечаток, который можно проследить. Если в мозге существует структура, ответственная за переживание Schadenfreude (продукт медленного обучения в ходе эволюционной истории), это должно проявляться уже в начале жизни, задолго до того, как мы устанавливаем свои политические, спортивные или религиозные убеждения. И вот как это происходит.

Уинн провела эксперимент с целью выяснить, предпочитают ли младенцы тех, кто помогает или вредит людям, не похожим на них. Этот эксперимент тоже был проведен в кукольном театре. До начала представления младенец в возрасте от девяти до четырнадцати месяцев сидит на коленях матери и выбирает между крекерами и зеленым горошком. Выбор еды выявляет его наклонности и предпочтения.

Потом появляются две куклы, причем одна выходит позже первой. Одна кукла демонстрирует ребенку свою симпатию и говорит, что любит выбранную им еду. Другая кукла показывает противоположные вкусовые предпочтения. Потом они уходят, и, как и раньше, разыгрывается сцена, где кукла со сходным вкусом играет с мячиком, теряет его и сталкивается с двумя другими куклами: одна помогает найти мячик, другая крадет его. Если младенцам предлагают сделать выбор между двумя куклами, они указывают на помощника. Но если кукла, которая теряет мячик, имеет другие гастрономические предпочтения, дети чаще выбирают куклу-грабителя. Как и в случае с обычным вором, в дело вступает принцип Schadenfreude: дети симпатизируют кукле, обманывающей ту, которая отличается другими вкусами.

Нравственные предпочтения оставляют заметные и иногда неожиданные следы. Человеческая склонность делить общество на группы, предпочитать собственную группу и идти против других отчасти унаследована с очень раннего детства. Одним особенно хорошо изученным примером являются язык и акцент. Маленькие дети больше смотрят на человека, который обладает сходным произношением и говорит на их родном языке (еще одна причина для пропаганды билингвизма). Впоследствии эта визуальная предрасположенность исчезает, но появляются другие. Двухлетние дети более склонны брать игрушки у людей, говорящих на их родном языке. В школьном возрасте этот эффект проявляется в выборе друзей и знакомств. В зрелом возрасте мы встречаемся с культурной, эмоциональной, социальной и политической сегрегацией, основанной лишь на том, что люди в соседних регионах говорят на разных языках. Но это не только языковой аспект. В целом на протяжении своего развития дети выбирают для общения людей такого же типа, как те, на которых они предпочитали смотреть в младенчестве.

Эти предпочтения развиваются, меняются и перестраиваются с возрастом, так же как это происходит с языком. Разумеется, ничто в нас не является только врожденным; в определенной степени все обретает форму на основе нашего культурного и общественного опыта. В этой книге мы предполагаем, что понимание этих предпочтений может служить инструментом для их изменения.

Эмиль и сова Минервы

В книге «Эмиль, или О воспитании» Жан-Жак Руссо в общих чертах описывает, каким должно быть воспитание идеального ребенка. Но в наши дни воспитание Эмиля считалось бы довольно экзотическим. В нем нет разговоров о морали, гражданских ценностях, политике или религии. Ребенок не слышит аргументов, которыми часто пользуются современные родители, – например о том, что люди должны делиться друг с другом, быть внимательными к другим, честными и справедливыми. Нет. Воспитание Эмиля больше похоже на то, которое мистер Мияги дает Дэниэлу Ла Руссо в фильме «Парень-каратист»[18]: чистая практика и никаких объяснений.

Итак, Эмиль в двенадцатилетнем возрасте, с энтузиазмом работая в своем огороде, на собственном опыте усваивает понятие собственности. Однажды он приходит туда с лейкой и видит, что плоды его трудов уничтожены.

«О, зрелище! О, горе! бобы все вырваны, почва вся взрыта, – не узнаешь даже места. Увы! Куда девался мой труд, моя работа, сладкий плод моих забот и стараний? Кто похитил у меня мое добро? Кто отнял мои бобы? Молодое сердце возмущено: в первый раз чувство несправедливости только что излило в него свою черную горечь»[19].

Наставник Эмиля, который умышленно разрушил его огород, сговорился с садовником, чтобы тот взял на себя ответственность за ущерб и назвал причину для его оправдания. Поэтому садовник винит Эмиля в том, что мальчик погубил дыни, ранее высаженные на том же участке. Эмиль оказывается в ситуации конфликта между своим убеждением в том, то бобы принадлежали ему, потому что он выращивал их, и приоритетным правом садовника как законного владельца земли.

Наставник не объясняет Эмилю эти идеи, но Руссо утверждает, что это лучшее возможное знакомство с понятием собственности и ответственности. Когда Эмиль размышляет над болезненной ситуацией потери и последствиями своих действий для других людей, он осознает потребность во взаимном уважении ради предотвращения конфликтов. Лишь пережив этот опыт, он готов думать о взаимных договоренностях и обменах.

В истории Эмиля есть ясная мораль: не надо пичкать детей словами, не имеющими для них никакого смысла. Сначала они должны на конкретном опыте усвоить значение этих слов. Несмотря на многочисленные откровения, часто повторяемые в разных текстах по истории философии и образования[20], в наши дни почти никто не следует этой рекомендации. В сущности, почти все родители бесконечно перечисляют нормы поведения, которые часто противоречат их собственным поступкам: как пользоваться телефоном, чем нужно питаться, чем можно делиться, как мы должны благодарить, извиняться, просить и так далее.

У меня складывается впечатление, что человеческую природу в целом можно представить в виде пиньяты[21]. Если на Землю вдруг явится марсианин и увидит, что происходит, когда разрывается оболочка из папье-маше и оттуда ливнем сыплются конфеты, он поймет все наши пороки и устремления, импульсивные желания и подавляемые страхи, нашу эйфорию и нашу меланхолию. Он увидит, как дети набирают конфеты пригоршнями, пока сладости не начинают выпадать из рук; как они толкают друг друга в погоне за кратковременным преимуществом; он увидит отца, читающего ребенку проповедь о необходимости делиться, и ошеломленного малыша, плачущего в углу. Он сможет наблюдать процессы обмена на официальном и на черном рынке и сообщества родителей, образующие миниатюрные «правительства» с целью избежать ситуации, которую Гаррет Хардин[22] называл трагедией общин.

«Я», «мне», «мое» и другие комбинации

Задолго до того, как стать великими юристами, философами или знаменитыми экономистами, дети (включая маленьких Платона, Аристотеля и Пиаже) уже имели интуитивные представления о собственности и праве владения. Они пользуются местоимениями «мой» и «мое» прежде, чем местоимением «я» или своим именем. Эта языковая прогрессия отражает необычный факт: идея собственности предшествует идее личности, а не наоборот.

В младенческих баталиях из-за собственности также отрабатываются правовые нормы. Самые младшие дети утверждают свое право собственности на основе своих желаний: «Это мое, потому что я хочу это»[23]. Позже, примерно в двухлетнем возрасте, они уже ищут аргументы, учитывая, что другие люди могут претендовать на ту же самую собственность. Понимание чужого права собственности – это путь к осознанию того, что существуют другие субъекты. Вот аргументы, которые обычно приводят дети: «Я первый взял это» и «Они сами дали мне это». Интуитивное представление о том, что первый человек, взявший какой-то предмет, получает бессрочное право на его использование, в зрелом возрасте не исчезает. Жаркие споры о месте для парковки, кресле в автобусе или о праве собственности на остров той страны, которая первой водрузила там свой флаг, – вот частные и групповые примеры подобной эвристики. Возможно, поэтому не стоит удивляться, что крупные общественные конфликты, подобные ближневосточному, бесконечно подкрепляются аргументами, очень похожими на диспуты между двухлетними малышами: «Я первый взял это» и «Они сами дали мне это».

Сделки на детской площадке, или происхождение торговли и воровства

На дворовой футбольной площадке владелец мяча до некоторой степени становится хозяином игры. Это дает ему право определять состав команд и время окончания матча. Такие преимущества могут быть использованы и для торговли. Философ Густаво Файгенбаум из аргентинской провинции Энтре-Риос и психолог Филипп Роша из американской Атланты задались целью понять, каким образом у детей формируется концепция владения и распределения собственности на основе интуитивных представлений, правил и практики. Они придумали термин «социология детской площадки».

В своем путешествии в страну детства[24] Файгенбаум и Роша исследовали обмен, подарки и другие трансакции, происходившие на игровой площадке начальной школы. Изучая обмен маленькими фигурками, они обнаружили, что даже в этом, казалось бы, наивном мире существует формальная экономика. По мере того как дети растут, заимствование и неясная будущая стоимость уступают место более равноценному обмену, представлению о деньгах, пользе и цене вещей.

Как и в мире взрослых людей, не все сделки в стране детства законны. Существует воровство, мошенничество и предательство. По предположению Руссо, правила гражданской ответственности усваиваются в ходе разногласий. И хотя детская площадка более безобидна, чем реальная жизнь, она становится питательной средой для усвоения этих правил.

Наблюдения Уинн и ее коллег указывают на то, что очень маленькие дети уже способны выносить моральные суждения. С другой стороны, труды Пиаже, который считается наследником традиции Руссо, говорят о том, что дети начинают формировать моральные суждения лишь в возрасте шести или семи лет. Мы с Густаво Файгенбаумом задались целью примирить этих двух великих мыслителей в истории психологии – а заодно понять, как дети становятся гражданами.

Мы показали группе детей от четырех до восьми лет видеофильм с тремя персонажами: у одного есть шоколадки, другой попросил их взаймы, а третий украл их. Потом мы задали ряд вопросов для определения глубины нравственного понимания: предпочитают ли они дружить с тем, кто попросил шоколадки взаймы (и почему) и что должен сделать вор[25], чтобы возместить ущерб, нанесенный жертве. Таким образом мы исследовали понятие справедливости в ходе взаимодействий на детской площадке.

Наша гипотеза состояла в том, что даже у младших детей уже сформировано предпочтительное отношение к заемщику по сравнению с вором, – естественное проявление нравственных склонностей, как в экспериментах Уинн. С другой стороны, оправдание своего выбора и понимание того, что нужно сделать для возмещения причиненного ущерба – как в экспериментах Пиаже, – должно развиваться на более позднем этапе. Именно это мы и доказали. В комнате четырехлеток дети выражали желание играть с заемщиком, а не с вором. Мы также обнаружили, что они предпочитали тех, кто совершал кражу при смягчающих обстоятельствах, тем, кто крал при отягчающих обстоятельствах.

Но самая интересная находка заключалась вот в чем. Когда мы спрашивали четырехлетних детей, почему они выбирают заемщика, а не вора или вора, совершившего кражу при смягчающих, а не отягчающих обстоятельствах, они давали ответы вроде: «Потому что у него светлые волосы» или «Потому что я хочу, чтобы она была моей подругой». Эти критерии совершенно не согласовывались с причинностью и логикой.

Здесь мы снова возвращаемся к идее, уже несколько раз возникавшей в этой главе. У детей рано (часто с рождения) возникают интуитивные представления, которые специалисты в области возрастной психологии Лиз Спелке и Сьюзен Кэрри называют «изначальным знанием».

Эти представления раскрываются в очень специфических экспериментальных обстоятельствах, когда дети смотрят в определенном направлении или сталкиваются с альтернативным выбором. Но в большинстве реальных жизненных ситуаций, где «изначальное знание» может пригодиться, его нельзя использовать «по запросу». Это происходит потому, что в раннем возрасте человек лишен осознанного доступа к «изначальному знанию» и не может выразить его в словах или символах.

Наши результаты показывают, что дети с очень раннего возраста обладают интуитивными представлениями о собственности, которые позволяют им оценить законность того или иного поступка. Они знакомы с понятием кражи и даже способны тонко чувствовать обстоятельства, смягчающие или отягчающие вину вора. Эти представления служат строительными лесами, на которых позже формируется понимание справедливости.

Но в каждом эксперименте есть свои сюрпризы, и этот не был исключением. Мы с Густаво исследовали вопрос цены кражи. По нашему предположению, дети должны были решить, что укравший две шоколадки обязан вернуть их и выплатить некоторую компенсацию за ущерб. Но этого не произошло. Большинство детей считало, что вор должен вернуть только две шоколадки, которые он украл. Более того, с возрастом доля таких детей только возрастала. Таким образом, наша гипотеза оказалась ошибочной. Нравственное достоинство детей больше, чем мы представляли. Они понимают, что вор поступил неправильно, что он должен вернуть украденное и принести извинения. Но нравственный ущерб кражи не может быть возмещен другим товаром. В детском понимании справедливости не существовало компенсации за преступление.

Если представить это мировоззрение как игрушечную модель международного законодательства, то результат получается необыкновенным. Нормой разрешения международных конфликтов должен быть отказ от эскалации возмездия. Причина проста. Если кто-то крадет две шоколадки, а жертва для заключения мира требует четыре, то экспоненциальный рост ответных мер будет вредным для всех. Дети понимают, что даже на войне нужно соблюдать правила.

Жак Мелер, врожденные идеи, гены, биология, культура и образ

Жак Мелер – один из многих аргентинцев, эмигрировавших из страны по интеллектуальным и политическим причинам. Он учился вместе с Ноамом Хомским в Массачусетском технологическом институте (МТИ), в самом центре когнитивной революции. Оттуда он отправился в Оксфорд, а затем во Францию, где стал основателем выдающейся школы когнитивной науки в Париже. Он был изгнан не только как гражданин, но и как философ. Его обвинили в реакционных взглядах за утверждение, что человеческое мышление имеет биологическую основу. Это произошло в ходе пресловутого «развода» между гуманитарными и точными науками, который в психологии был особенно драматичным. Моя книга – своего рода хвалебная ода и признании заслуг Жака Мелера. Пространство свободы было завоевано в том числе благодаря усилиям, которые он приложил, выплывая против течения и пытаясь восстановить диалог.

В грандиозной задаче понимания человеческого мышления деление между биологией, психологией и нейронаукой – всего лишь вопрос кастовой принадлежности. Природе безразличны искусственные барьеры между дисциплинами. В этой главе я перемежал биологические аргументы, такие как развитие лобной коры, с когнитивными – например, раннее формирование нравственных представлений. В других примерах, связанных с билингвизмом и вниманием, мы исследовали сочетание этих элементов.

Наш мозг практически идентичен мозгу людей, живших как минимум 60 тысяч лет назад, когда началась миграция из Африки и культура была совершенно другой. Это показывает, что судьба и потенциал каждого человека формируется в его социальной нише. Один из моих аргументов состоит в том, что практически невозможно понять человеческое поведение без учета свойств органа, который за него отвечает, – головного мозга. Способ, которым социальное и биологическое знание взаимодействуют и взаимно дополняют друг друга, зависит от обстоятельств. Иногда биологический компонент оказывается решающим. В других случаях результат определяется преимущественно социальной и культурной тканью. Примерно то же самое происходит с нашим телом. Физиологи и тренеры знают, что физическая форма сильно меняется в течение всей жизни, в то время как, например, скорость бега не обладает таким диапазоном изменчивости.

Биологические и культурные составляющие по своей природе всегда связаны, но эта связь не линейная. Необоснованное интуитивное представление состоит в том, что биология предшествует поведению, а врожденная биологическая предрасположенность под влиянием культуры может развиваться по разным траекториям. Это неверно; социальная среда влияет непосредственно на биологию мозга. Можно привести драматический пример наблюдений над мозгом двух трехлетних детей. Один из них рос в нормальной обстановке, окруженный родительской любовью и заботой, в то время другой был лишен эмоциональной и социальной стабильности. Его мозг оказался не только аномально мал. Желудочки мозга – полости, в которых циркулирует спинномозговая жидкость, – тоже имели маленькие размеры.

Таким образом, различный опыт социализации приводит к совершенно разному развитию мозга. Ласка, слово или образ, – любое жизненное впечатление оставляет в нем след. Эти следы модифицируют мозг, а вместе с ним и наши реакции, нашу предрасположенность к тем или иным отношениям, наши мечты и желания. Иными словами, социальный контекст изменяет мозг, а это, в свою очередь, определяет наше место в обществе.

Второе необоснованное интуитивное представление состоит в том, что если нечто имеет биологическую природу, то оно неизменно. Опять-таки, это неправда. К примеру, предрасположенность к музыке зависит от биологического устройства слуховой коры. Это причинная связь между органом и культурным проявлением. Однако эта связь не означает детерминированного развития. Слуховая кора не статична; каждый может изменить ее с помощью постоянной практики и упражнений.

Таким образом, социальное и биологическое неразрывно связаны. Различие между ними – не свойство природы, а результат нашего неверного понимания ее качеств.

Глава 2. Зыбкие границы личности

Что определяет наш выбор и позволяет нам доверять другим людям и собственным решениям?

Наш выбор формирует нашу личность. Мы выбираем между рискованными поступками и консервативной жизнью, между ложью во спасение и правдой любой ценой. Мы делаем выбор между откладыванием денег на будущее и щедрыми тратами в настоящем. Огромная сумма наших действий и решений создает картину нашей личности. Как писал Хосе Сарамаго в романе «Книга имен», «строго говоря, не мы принимаем решения, а они – нас»[26]. Или, в более современном варианте, когда Альбус Дамблдор наставляет Гарри Поттера: «Наш выбор, Гарри, показывает, кто мы такие, гораздо больше чем наши способности»[27].

Почти все наши решения довольно прозаические, так как большая часть нашей жизни проходит в рутине. Мы решаем, стоит ли зайти к другу после работы, поехать на автобусе или на метро, съесть чипсы или салат. Мы незаметно выстраиваем на умственной шкале все множество возможных вариантов и, обдумав их, делаем выбор (конечно же, чипсы). В процессе выбора мы задействуем нейронные контуры, которые составляют наш мозговой механизм принятия решений.

Наши решения почти всегда основаны на неполной и неточной информации. Когда родитель выбирает школу для ребенка, министр экономики решает изменить систему налогообложения, а футболист попробует забить гол сам, вместо того чтобы передать мяч товарищу, можно лишь примерно представить себе последствия сделанного выбора. Принятие решений – это почти как предсказание будущего: неточность неизбежна. Eppur si muove[28]. Механизм работает, и это замечательно.

Черчилль, Тьюринг и его лабиринт

Четырнадцатого ноября 1940 года 500 самолетов Люфтваффе почти беспрепятственно долетели до Британии и семь часов бомбили промышленный город Ковентри. Спустя много лет после окончания войны капитан Фредерик Уильям Уинтерботэм рассказал, что Уинстон Черчилль[29] мог бы избежать бомбежки и уничтожения города, если бы решил воспользоваться секретным оружием, разработанным молодым британским математиком Аланом Тьюрингом.

Тьюринг совершил научный подвиг, который дал союзникам стратегическое преимущество, способное повлиять на исход Второй мировой войны. Он создал алгоритм для дешифровки «Энигмы» – изощренной механической системы роторов, похожей на кодовый замок, с помощью которой нацисты шифровали свои военные сообщения. Уинтерботэм объяснил, что после расшифровки «Энигмы» сотрудники секретной службы получили координаты бомбежки Ковентри с достаточным запасом времени, чтобы принять превентивные меры. За несколько часов до бомбардировки Черчиллю пришлось выбирать между двумя решениями. Одно было эмоциональным и непосредственным (избежать массовой гибели гражданского населения), а другое – расчетливым и рациональным (пожертвовать Ковентри, не раскрыв находку нацистам, и воспользоваться этой козырной картой в будущем). Ценой пятисот жизней Черчилль решил сохранить в тайне стратегическое преимущество Британии над Германией.

Алгоритм Тьюринга одновременно рассматривал все конфигурации, соответствующие вероятному шифру, и оценивал вероятность каждой из них согласно ее способности предсказать серию предполагаемых сообщений. Эта процедура продолжалась до тех пор, пока вероятность одной из конфигураций не достигала достаточно высокого уровня. Помимо вклада в победу союзников, его изобретение открыло новые возможности для развития науки. Спустя полвека после открытия Тьюринга было установлено, что его алгоритм дешифровки «Энигмы» совпадает с алгоритмом человеческого мозга для принятия решений. В условиях военного времени великий английский математик, один из основателей вычислительной техники и теории искусственного интеллекта, создал первую и до сих пор наиболее эффективную модель, объясняющую, что происходит в нашем мозге, когда мы принимаем решение.

Мозг Тьюринга

Согласно процедуре, описанной Тьюрингом, механизм принятия решений основан на чрезвычайно простом принципе: мозг создает пространство решений и устраивает соревнование по принципу «победитель получает все».

Мозг преобразует информацию от органов чувств в голоса, поданные за тот или иной выбор, – ионные потоки. Они аккумулируются в нейроне, пока не достигнут порогового значения, при котором мозг посчитает доказательство достаточно веским. Нейронные контуры, ответственные за координацию решений, были открыты группой исследователей под руководством Уильяма Ньюсома и Майкла Шадлена. Их задачей было придумать такой эксперимент, который позволил бы рассматривать каждый элемент по отдельности и в то же время был бы достаточно сложен, чтобы имитировать процесс принятия решений в реальной жизни.

Эксперимент выглядит так: по экрану движется облако точек – одни хаотично и беспорядочно, другие согласованно, в одном направлении. Игрок (взрослый человек, ребенок, обезьяна, иногда компьютер) решает, в какую сторону движется все облако. Это электронный вариант моряка, который поднимает палец, чтобы узнать направление ветра. Чем больше точек движется в одном направлении, тем проще задача.

Обезьяны тысячи раз повторяли этот эксперимент, пока исследователи регистрировали их нейронную активность, отраженную в электрических токах мозга. Анализируя это упражнение, проводимое в течение многих лет и в многочисленных вариациях, они установили три принципа алгоритма Тьюринга для принятия решений.

1) Группа нейронов зрительной коры получает информацию от сетчатки. Нейронный ток отражает количество и направление движения в каждый момент, но не накапливает историю этих наблюдений.

2) Сенсорные нейроны связаны с другими нейронами теменной коры, которые со временем накапливают информацию. Таким образом нейронные контуры теменной коры систематизируют, как предрасположенность к каждому возможному движению изменяется с течением времени в процессе принятия решения.

3) По мере накопления информации, благоприятствующей определенному варианту, теменная кора, в которой закодирован этот вариант, увеличивает свою электрическую активность. Когда активность достигает определенного порога, нейронные контуры в глубинных структурах мозга, известных как базальные ядра, инициируют соответствующее действие и перезапускают процесс, чтобы освободить место для следующего решения.

Лучшее доказательство того, что мозг принимает решения в ходе быстрого перебора возможностей в теменной коре, – показать, как реакция обезьяны может быть обусловлена дополнительным импульсом электрического тока в нейронные контуры, в которых закодированы доказательства в пользу определенного выбора. Шадлен и Ньюсом провели такой эксперимент. Пока обезьяна наблюдала за облаком беспорядочно движущихся точек, они с помощью электрода стимулировали нейроны теменной коры, кодировавшие движение в правую сторону. Несмотря на информацию от органов чувств, сообщавшую о беспорядочном движении, обезьяны реагировали так, будто точки двигались вправо. Это напоминает фальсификацию результата выборов с помощью вброса определенных бюллетеней в избирательную урну.

Эта серия экспериментов также позволила выделить три главных особенности процесса принятия решений. Какова связь между ясностью доказательств и временем принятия решения? Как влияют на выбор предубеждения или предыдущее знание? Когда доказательств в пользу одного варианта становится достаточно, чтобы прекратить «гонку»? Ответы на эти три вопроса взаимосвязаны. Чем хуже качество информации, поступающей в мозг, тем медленнее происходит накопление доказательств. В эксперименте с точками, когда почти все они движутся хаотично, прямая линейной функции активации нейронов теменной коры, накапливающих доказательства, выглядит довольно пологой. Если порог доказательств остается неизменным, то для его пересечения – то есть для достижения определенной степени надежности – требуется больше времени. Решение готовится на медленном огне, но в конце концов достигает нужной температуры.

Но как устанавливается этот порог? Иными словами, как мозг определяет, что «уже достаточно»? Это зависит от расчета, который мозг совершает с поразительной скоростью, исходя из цены ошибки и из времени, доступного для принятия решения.

Мозг определяет этот порог с целью оптимизировать выгоду от принятого решения. Для этого он совмещает нейронные контуры, которые устанавливают:

Ценность действия.

Цену потраченного времени.

Качество сенсорной информации.

Внутреннюю необходимость отреагировать, которую мы воспринимаем как тревогу или желание поскорее решить вопрос.

Если в игре с беспорядочно движущимися точками ошибки влекут за собой строгое наказание, то игроки (люди или обезьяны) повышают порог и тратят больше времени для накопления большего количества доказательств. И наоборот, если ошибки не считаются, то игроки понижают порог и снова выбирают оптимальную стратегию; в данном случае – максимально быструю реакцию. Самое интересное в этой адаптивной регулировке то, что обычно она происходит неосознанно, но эффективнее, чем можно себе представить.

Возьмем, к примеру, водителя, который приближается к светофору. Его мозг совершает огромное количество оценок: вероятность того, что свет может переключиться на желтый или красный, расстояние до перехода, скорость автомобиля, состояние тормозов, характер уличного движения и так далее. Но это не все: мозг водителя также обдумывает срочность ситуации, вероятность аварии… В подавляющем большинстве случаев (не считая тех, когда что-то идет не так и контролирующая система мозга берет управление на себя) эти умозаключения происходят неявно. Мы не осознаем их. Тем не менее наш мозг за доли секунды выполняет сложную калькуляцию, которая приводит к решению, когда и насколько сильно следует нажать на тормоз. Этот пример поясняет общий принцип: те, кто принимает решения, знают гораздо больше, чем думают.

С другой стороны, в некоторых осознанных рассуждениях (только они и остаются в памяти к концу дня) мозг часто устанавливает очень неэффективный порог принятия решения. Каждый из нас помнит, как он долго обдумывал какой-нибудь вопрос, не требовавший особых размышлений. К примеру, большинство из нас делали долгий и мучительный выбор между двумя блюдами в ресторане, даже если мы знали, что в любом случае получим удовольствие.

Тьюринг в супермаркете

Хотя в лаборатории все происходит наглядно, нам гораздо интереснее узнать, как мозг принимает решения в повседневной жизни: водитель думает, стоит ли проехать на желтый свет; судья выносит обвинительный или оправдательный приговор; избиратель отдает свой голос за того или иного кандидата; покупатель пользуется преимуществом или становится жертвой «выгодного предложения». Несмотря на то что эти решения относятся к разным ситуациям и имеют свои особенности, они – результат действия одного и того же механизма.

Один из главных принципов, занимающий центральное место в модели Тьюринга, состоит в том, каким образом человек понимает, что пора перестать собирать доказательства. Эта проблема отражена в парадоксе, описанном средневековым философом Жаном Буриданом: осел никак не может сделать выбор между двумя одинаковыми охапками сена и в итоге погибает от голода. Этот парадокс в чистом виде представляет проблему модели Тьюринга. Если количество голосов в пользу каждого выбора одинаково, то идущий в мозге процесс выбора заходит в тупик. У мозга есть способ выйти из положения: когда ему кажется, что уже прошло много времени, он случайным образом распределяет нейронную активность по контурам, определяющим варианты, пока один из них наберет больше «голосов» и таким образом победит. Мозг как будто подбрасывает монетку и позволяет судьбе сделать выбор. Какое количество времени разумно потратить на принятие решения, зависит от внутреннего состояния мозга – к примеру, встревожены мы или спокойны, – и от внешних факторов, влияющих на расчет времени.

Один из способов, которым мозг оценивает время, заключается в простом подсчете ритма: шагов, сердечных сокращений, вдохов и выдохов, колебаний маятника или музыкального темпа. К примеру, когда мы физически активны, то мысленно оцениваем, что прошла минута, быстрее, чем в состоянии покоя, поскольку наше сердце бьется чаще и ход наших внутренних часов ускоряется. То же самое происходит с музыкальным темпом. Внутренние часы ускоряются вместе с ритмом, и время проходит быстрее. Заставляют ли эти изменения в работе наших внутренних часов быстрее принимать решения и понижать порог их принятия?

Музыка оказывает более сильное воздействие на наши решения, чем мы думаем. Мы иначе ведем автомобиль, ходим и делаем покупки в зависимости от музыки, которую слышим в это время. При быстром музыкальном темпе наш порог принятия решений понижается и почти каждое решение становится более рискованным. Водители чаще меняют полосы движения, проезжают на желтый свет, обгоняют другие машины и превышают скорость, если слушают в пути энергичную музыку. Музыкальный темп определяет, сколько времени мы готовы терпеливо ждать в приемной и сколько продуктов купим в супермаркете. Многие менеджеры супермаркетов знают, что музыкальный фон повышает продажи, и пользуются этим инструментом, даже не имея понятия о работах Тьюринга. Наш механизм принятия решений может быть весьма предсказуемым, хотя мы почти не осознаем, как он работает.

Другой ключевой фактор принятия решений – определение момента начала «гонки». Если существует предпочтение в отношении того или иного выбора, то нейроны, накапливающие информацию в его пользу, срабатывают раньше, что дает им фору, как это бывает в автомобильных гонках. В некоторых случаях предпочтения могут иметь определяющее значение, к примеру когда люди решают жертвовать свои органы.

В демографических исследованиях донорства органов страны делятся на две группы: в одних почти все жители готовы быть донорами, а в других почти никто на это не согласен. Не нужно быть специалистом по статистике, чтобы увидеть поразительное отсутствие промежуточных групп. Причина крайне проста: окончательный выбор человека определяется формулировкой вопроса в анкете. В странах, где формулировка гласит: «Если вы хотите жертвовать органы, поставьте свою подпись», никто этого не делает. В странах, где формулировка гласит «Если вы НЕ хотите жертвовать органы, поставьте свою подпись», почти все согласны стать донорами. Объяснение этого феномена связано с универсальной чертой, которая не имеет ничего общего с религией или с жизнью и смертью: люди не заполняют анкету целиком.

Когда нам предлагается широкий выбор вариантов, не все они начинают гонку с одного места; варианты, данные по умолчанию, получают преимущество. Если же, вдобавок, перевес доказательств в пользу какого-либо выбора незначителен, выигрывает тот вариант, который начинает с преимущества. Это яркий пример того, как власти гарантируют свободу выбора, но в то же время внушают, – а по сути дела, диктуют – нам решения. Он также раскрывает общую черту всех людей, будь то голландцы, мексиканцы, католики, протестанты или мусульмане: наш механизм принятия решений дает сбой, когда мы сталкиваемся с трудными ситуациями. Тогда мы просто принимаем то, что нам предлагается по умолчанию.

Сердце-свидетель

До сих пор мы говорили о процессах принятия решений так, будто все они принадлежат к одному классу, управляются согласно одинаковым принципам и осуществляются сходными нейронными контурами мозга. Однако принимаемые нами решения принадлежат как минимум к двум разным типам. Некоторые из них рациональны, и мы понимаем аргументы, на которых они основаны. Другие необъяснимы и происходят по наитию, так что создается впечатление, что они продиктованы нашим телом. Но есть ли на самом деле два разных способа принятия решений? Что лучше: выбирать на основе интуиции или тщательно и рационально обдумывать каждое решение?

Обычно рационализм связывают с наукой, в то время как природа наших эмоций кажется таинственной, запутанной и почти необъяснимой. Мы опровергнем этот миф с помощью простого эксперимента.

Два нейрофизиолога, – Лионель Накаш и мой парижский наставник Станислас Деаэн – провели эксперимент, в котором они демонстрировали на экранах числа с такой скоростью, что участники считали, будто ничего не видели. Такой тип демонстрации, который не активирует сознание, называется сублиминальным, или подпороговым. Потом они просили участников сказать, было ли показанное число больше или меньше пяти, и те, к своему удивлению, в большинстве случаев давали правильные ответы. Человек, принимающий решение, считает его догадкой, но с точки зрения экспериментатора, совершенно ясно, что решение было стимулировано на подсознательном уровне с помощью механизма, очень похожего на механизм сознательного принятия решений.

Таким образом, для мозга догадки не так уж отличаются от рациональных решений. Но этот пример не раскрывает всего богатства физиологии решений, принимаемых на подсознательном уровне. В данном случае популярные выражения вроде «доверяй своему сердцу» или «он это нутром чует» оказываются довольно точными и проливают свет на формирование интуитивных догадок.

Для того чтобы понять это, достаточно зажать между зубов карандаш, поместив его во рту горизонтально. Ваши губы неизбежно сложатся в подобие улыбки. Это явно механический эффект, а не отражение эмоции, но у вас все равно возникает некое ощущение благополучия. Для этого достаточно просто имитации улыбки. Фильм покажется нам гораздо более увлекательным, если мы смотрим его, держа карандаш во рту горизонтально, а не воткнув его между губами и как бы нахмурившись. Таким образом, решение о том, является ли что-то забавным или скучным, берет начало не только в оценке внешнего мира, но и в подсознательных реакциях, обусловленных нашим внутренним миром. Слезы, потение, дрожь, учащенное сердцебиение или выброс адреналина – это не просто телесные реакции, выражающие наши эмоции. Наоборот, мозг читает и оценивает эти «телесные переменные», чтобы выражать и порождать чувства и эмоции.

То обстоятельство, что физиологические реакции могут влиять на процесс принятия решений, позволяет научно обосновать так называемые догадки. Когда решение принимается неосознанно, кора головного мозга сравнивает разные варианты и оценивает возможные риски и преимущества каждого выбора. Результат этих расчетов проявляется в физиологических состояниях, в которых мозг может распознать риск, угрозу или удовольствие. Тело становится отражением и объемным резонатором внешнего мира.

Тело в казино и на шахматной доске

Важный эксперимент, показывающий, как принимаются решения на основе догадок, был проведен с двумя стопками карточек.

Как и во многих настольных играх, в этом эксперименте есть элементы процесса принятия решений в реальной жизни: выигрыши и проигрыши, риск и неопределенность. Игра проста, но непредсказуема. Игрок на каждом ходу выбирает, из какой стопки он вытаскивает карточку. Число на выбранной карточке обозначает количество монет, которые он выиграл (или проиграл, если число отрицательное). Карточки перевернуты лицевой стороной вниз, поэтому игроку в ходе эксперимента приходится оценивать, какая из двух стопок более «прибыльна».

Это напоминает казино, где человек делает выбор между двумя «однорукими бандитами», наблюдая за тем, как часто и как много автомат выплачивает за определенный период времени. Но в отличие от казино эта игра, придуманная нейробиологом Антонио Дамасио, не вполне случайна: одна стопка в среднем действительно приносит больше выигрышей, чем другая. Если обнаружить это, то следующий шаг очень прост: всегда выбирать более прибыльную стопку. Какое непогрешимое правило!

Трудность в том, что игрок должен выявить это свойство, анализируя долгую историю выигрышей и проигрышей. После некоторой практики почти все находят закономерность, могут объяснить ее и, естественно, начинают выбирать карточку из «нужной» стопки. Но настоящее открытие происходит по пути к этой находке, среди интуитивных догадок. Еще до того, как игроки готовы сформулировать правило, они начинают чаще выбирать карточки из «нужной» стопки. Хотя на этом этапе они играют гораздо лучше, чем если бы вытаскивали карты наугад, они не могут объяснить, почему выбирают «нужную» стопку, которая в среднем приносит больше выигрышей. Иногда они даже не сознают, что выбирают одну стопку чаще, чем другую. Но в их телесных реакциях появляются недвусмысленные признаки. В тот момент, когда игрок собирается выбрать «неправильную» стопку, проводимость его кожи увеличивается, что свидетельствует об усиленном потоотделении, которое, в свою очередь, отражает эмоциональное состояние. Можно сказать, что игрок пока не понимает, что одна стопка дает лучшие результаты по сравнению с другой, но его тело уже знает об этом.

Моя коллега Мария Джулиана Леоне, нейробиолог и мастер спорта международного класса по шахматам, вместе со мной провела эксперимент на шахматной доске, согласно борхесовскому пониманию шахмат как метафоры человеческой жизни[30]. Два мастера сходятся лицом к лицу. У них есть тридцать минут, чтобы принять ряд решений и организовать свои армии. На доске идет смертельная битва и кипят страсти. Во время игры мы регистрируем сердечный ритм шахматистов. Он повышается по мере того, как растет напряжение, истекает время и приближается конец баталии. Особенно резкий скачок наблюдается, когда противник совершает ошибку, которая решает исход игры.

Но главное наше открытие заключалось в другом: за несколько секунд до того, как тот или иной игрок совершал ошибку, его сердцебиение изменялось. Это значит, что в ситуации широчайшего выбора, почти такой же сложной, как сама жизнь, сердце паникует еще до принятия неправильного решения. Если бы игроки могли сознавать это, если бы они слышали, что подсказывает их сердце, то, наверное, им удалось бы избежать многих ошибок.

Тело и мозг полностью управляют процессом принятия решений задолго до того, как мы начинаем разбираться в деталях; телесные проявления эмоций действуют как сигнал тревоги, предупреждая нас о возможных рисках и ошибках. Это открытие разрушает представление о том, что интуиция относится к царству магии и пророчеств. Между интуитивными догадками и наукой нет никакого конфликта. Как раз наоборот: интуиция идет рука об руку с рассудком и намерением, всецело принадлежа царству науки.

Рациональное мышление или догадки?

После того как мы обнаружили, что интуитивные догадки – это неосознанные умозаключения, можно перейти к вопросу, имеющему более серьезное практическое значение. Когда можно верить догадкам, а когда нет? Чему следует больше доверять в самых важных вопросах: догадкам или рациональным рассуждениям?

Ответ неоднозначен: все зависит от ситуации. При проведении эксперимента, который до сих пор вызывает споры, социальный психолог Ап Дийкстерхуис обнаружил, что сложность решения становится решающим критерием при выборе между сознательным и интуитивным действием. По его наблюдениям, это правило действует как для «подстроенных» ситуаций в лаборатории, так и для реальной жизни.

Он смоделировал в лаборатории игру, где участникам нужно было оценить два варианта – например, два автомобиля, – и выбрать самый практичный. Иногда различалась только цена, и решение было простым: чем дешевле, тем лучше. Задача постепенно усложнялась: два автомобиля отличались не только по цене, но и по расходу топлива, безопасности, комфорту, риску угона, мощности двигателя и уровню загрязнения.

Самой удивительной находкой Дийкстерхуиса оказалось то, что когда в игре присутствует много элементов, догадки более эффективны, чем осознанные рассуждения. Та же закономерность проявляется в реальном мире. Это наблюдалось в ходе эксперимента, где людей, которые только что купили зубную пасту – несомненно, один из простейших поступков в нашей жизни, – спрашивали, как они сделали выбор. Месяц спустя те, кто обдумывал решение, оказались более довольны покупкой, чем те, кто не делал этого. С другой стороны, исследователи наблюдали противоположный результат, когда опрашивали людей, только что купивших мебель (сложное решение с множеством переменных, таких как цена, размер, качество и эстетическая привлекательность). Как и в лаборатории, лучше выбирали те, кто меньше думал.

У этих экспериментов разная методология, но вывод один. Когда мы принимаем решение, размышляя над небольшим набором элементов, то делаем лучший выбор, потратив время на обдумывание. Но когда проблема сложная, то в целом мы выбираем лучше, если следуем своей интуиции.

Сознание довольно ограничено и способно удерживать не так много информации. Но подсознание необъятно. Именно поэтому, когда мы принимаем решения с малым количеством переменных – к примеру, цена, качество и размер товара, – то лучше подумать, прежде чем действовать. В ситуациях, когда можно мысленно оценить все элементы одновременно, рациональное решение более эффективно. Но если в игре участвует больше переменных, чем мы способны одновременно удерживать в сознании, быстрые интуитивные решения оказываются более эффективными, даже если они основаны на приблизительных расчетах.

Как почуять любовь

Вероятно, самые сложные и важные решения относятся к эмоциональной и социальной сферам. Нам показалось бы странным и почти абсурдным обдуманное решение влюбиться, как будто существует некая арифметическая оценка или аргументы за и против. Такого просто не может быть. Обычно мы влюбляемся по загадочной причине, и понять ее можно лишь приблизительно и по прошествии времени.

На феромоновых вечеринках[31] каждый участник нюхает одежду, которую несколько дней носили другие гости. Люди решают, с кем познакомиться, исходя из привлекательности запаха. Такой выбор кажется естественным, поскольку обоняние ассоциируется с интуицией; например, мы говорим: «Эта история плохо пахнет». Каждый из нас помнит волнующий запах постели любимого человека. Но все же это довольно странно, так как обоняние – далеко не самое точное из наших чувств. Поэтому весьма вероятно, что кто-нибудь будет разочарован в партнере, к которому его приведет чутье, и поспешит прочь, проклиная свой незадачливый нос.

Швейцарский биолог Клаус Ведекинд придумал выдающийся эксперимент на эту тему. Он собрал группу мужчин, которые несколько дней носили одинаковые футболки, не пользуясь парфюмом или дезодорантом. Потом несколько женщин понюхали футболки и сообщили, насколько приятным им показался каждый запах. Разумеется, он провел и обратный эксперимент, когда мужчины нюхали нестиранные женские футболки. Ведекинд не просто хотел посмотреть, что из этого получится. Он опирался на гипотезу, полученную в результате наблюдений за поведением грызунов и других животных. Его предпосылка заключалась в том, что в области вкусовых, обонятельных и подсознательных предпочтений мы очень похожи на нашего «внутреннего зверя».

Каждый человек имеет свой иммунный набор, и это отчасти объясняет, почему под воздействием определенного вируса одни заболевают, а другие нет. Можно представить, что наша иммунная система – это щит. Если два щита, наложенные друг на друга, защищают одно и то же место, один из них явно лишний. Но если щиты закрывают два соседних участка, то вместе они создают оптимальную защиту. Эту идею (с некоторыми оговорками, которые мы здесь проигнорируем) можно перенести на иммунный набор: два человека с очень разными параметрами иммунитета дают потомство с более эффективной иммунной системой.

У грызунов, которые руководствуются обонянием при выборе пары в гораздо большей степени, чем мы, предпочтения обычно сводятся к простому правилу: они склонны выбирать партнеров с другим иммунным набором. Это составляло основу эксперимента Ведекинда. Он измерил ГКГС (главный комплекс гистосовместимости) каждого участника – семейство генов, обуславливающих различия в иммунной системе у разных людей, – и получил необыкновенный результат. Когда мы доверяемся своему обонянию, то следуем тому же правилу, что и грызуны: в среднем, женщин больше привлекал запах мужчин с другим ГКГС. Поэтому феромоновые вечеринки способствуют разнообразию – по крайней мере, в том, что касается иммунной системы.

Но в этом правиле есть важное исключение. Обонятельные предпочтения самки мыши меняются на противоположные, когда она беременна. Тогда она предпочитает искать мышей, чей ГКГС похож на ее собственный. В упрощенном варианте это значит, что хотя поиск комплементарности может быть полезным в период спаривания, во время беременности имеет смысл оставаться поближе к родному гнезду, среди родственников, с которыми много общего.

Происходит ли у женщин такой же сдвиг обонятельных предпочтений? Это похоже на правду, так как в разгар гормональной революции, происходящей во время женской беременности, изменение обонятельного и вкусового восприятия очень заметно. Ведекинд изучил, как меняются обонятельные предпочтения у женщин, принимающих противозачаточные таблетки со стероидами, имитирующими гормональное состояние при беременности. Так было установлено, что женщины (как и самки грызунов) начинают предпочитать запах футболок, которые носили мужчины со сходным ГКГС.

Этот эксперимент иллюстрирует более общую концепцию. Многие наши эмоциональные и вкусовые решения гораздо более стереотипны, чем мы думаем. Как правило, этот механизм маскируется подсознанием, и мы не осознаем процесса обдумывания выбора. Но он проходит там, в глубине аппарата, сформировавшегося задолго до того, как мы начали размышлять о подобных вопросах.

Иными словами, решения, основанные на догадках и интуиции, которые часто представляются мистическими, спонтанными и необоснованными, на самом деле управляемы и стереотипны. Из-за технических параметров и ограниченности нашего сознательного восприятия разумнее оставлять «простые» решения на усмотрение рациональной мысли и поручать «сложные» вопросы нашему чутью, сердцу и поту.

Убеждение, знание, доверие

Когда мы принимаем решение, то в дополнение к его осуществлению наш мозг создает убеждение. Мы воспринимаем его как веру или уверенность в своих действиях. Иногда мы покупаем в киоске шоколадку, убежденные, что хотим именно этого. В других случаях мы надеемся, что шоколадка подсластит горечь неправильного выбора. Десерт один и тот же, а впечатление совершенно разное.

Все мы бывали абсолютно уверены в решении, которое впоследствии оказалось ошибочным. И, напротив, во многих ситуациях мы колебались, хотя имели все основания для уверенности. Как устроено чувство веры в правильность решения? Почему некоторые люди всегда чрезвычайно уверены в себе, а другие терзаются сомнениями?

Научное исследование этой веры (или неуверенности) проливает свет на субъективность; оно посвящено не действиям, а личным убеждениям. Впрочем, с практической точки зрения это различие незначительно, поскольку наша уверенность (или неуверенность) в себе и в своих поступках определяет наш образ жизни.

Самый простой способ исследования уверенности – попросить человека поставить точку на линии, один конец которой символизирует абсолютную уверенность, а другой – сомнение в принятом решении. Существует и другой способ: спросить человека, предпочитает ли он назначить твердую цену за сам факт принятия решения или сделать ставку в надежде заработать больше, если решение окажется верным. Когда человек совершенно уверен в своем выборе, он делает ставку (журавль в небе), а если не уверен, то предпочтет фиксированную сумму (синица в руке). Эти два способа измерения уверенности хорошо согласуются друг с другом: те, кто указывает твердую уверенность на линейной модели, так же смело бьются об заклад. Верно и обратное: те, кто сомневается в своих решениях, не склонны делать на них ставки.

Параллель между уверенностью и азартом находит подтверждение в повседневной жизни. Рискованные или неудачные вложения средств в финансовых, профессиональных, политических или семейных вопросах обходятся дорого. Но эта параллель также имеет научные последствия. Когда мы измеряем предрасположенность человека делать ставки на правильность принятых решений, то узнаем нечто новое о восприятии уверенности людьми, которые не могут словами выразить свои убеждения.

Уверенность: изъяны и отличительные свойства

Способ формирования уверенности у каждого человека похож на цифровой отпечаток[32]. У некоторых уверенность выражается во множестве тонких нюансов, а другие проявляют либо крайнее сомнение, либо полную убежденность. Это культурные черты, и способы проявления уверенности в некоторых странах Азии отличаются от принятых на Западе.

Почти каждый из нас сталкивался с неоправданной уверенностью – например, когда мы думаем, что хорошо проявили себя на экзамене, а потом выясняется, что провалили его. Нам знакомы люди, которые очень осторожны в оценке своих знаний и поэтому чувство уверенности у них четкое и надежное. Они знают, когда можно делать ставки, а когда лучше воздержаться от этого. Уверенность – это окно в личное знание.

Надежность убеждений – это индивидуальная особенность, сходная с ростом или цветом глаз. Но в отличие от физических черт мы можем изменять или модифицировать свой образ мыслей. Как черта личности уверенность отражена в анатомической структуре мозга. Люди с более точными системами убеждений имеют больше связей (то есть большую плотность аксонов) в области передней префронтальной коры головного мозга, которая называется «полем Бродмана 10», или 10 ПБ[33]. Кроме того, у людей с точным чувством уверенности 10 ПБ более эффективно связано с другими кортикальными структурами мозга, такими, как угловая извилина и латеральная префронтальная кора.

Разница между людьми с большей и меньшей функциональной плотностью нейронных связей в лобной коре наблюдается лишь в тех случаях, когда человек обращает внимание внутрь себя, например пробует сосредоточиться на своем дыхании. Тогда образуется взаимосвязь между двумя переменными, на первый взгляд имеющих мало общего: нашим чувством уверенности и знанием собственного тела. Общность заключается в том, что они направляют наши мысли внутрь себя. Поэтому умение внимательно наблюдать за состоянием своего тела – естественный способ укрепления уверенности в нашей системе принятия решений.

Для ощущения доверия или недоверия к себе мозг пользуется внешними переменными. К примеру, мы чувствуем неуверенность в себе, если потеем, запинаемся, опускаем взгляд или проявляем другие физические признаки сомнения. Эти признаки, которыми мы пользуемся для оценки уверенности других людей, также позволяют нам оценивать собственную уверенность.

Природа оптимизма

Когда колебания между сомнением и определенностью относятся к результатам наших действий в неизвестном будущем, чувство уверенности делит нас на оптимистов и пессимистов. Оптимисты уверены, что они попадут в любую мишень, победят в любой игре, никогда не потеряют работу, могут заниматься незащищенным сексом и небрежно водить автомобиль, потому что у них есть иммунитет к опасностям. Остается лишь гадать, почему оптимизм так живуч, несмотря на неудачи и постоянные мелкие неприятности. Разгадка этого парадокса – в мозге оптимистов, который склонен к избирательной забывчивости. Каждый понедельник, как и каждый Новый год, сулит им огромные надежды; каждая любовь – это любовь всей жизни, и в этом году мы обязательно выиграем чемпионат. Эти утверждения игнорируют множество прошедших понедельников и массу случившихся разочарований. Неужели мы настолько слепы перед лицом очевидных вещей? Какие механизмы нашего мозга порождают эту неувядающую склонность к оптимизму? И что нам делать с ним, если мы сознаем, что он основан на иллюзии?

Одна из самых распространенных моделей человеческого обучения, которая теперь препоручается главным образом искусственному интеллекту, – ошибка предсказания. Это простая интуитивная процедура. Первая ее предпосылка состоит в том, что каждое задуманное действие, от самого обычного до самого сложного, основано на внутренней модели, своеобразной мысленной прелюдии к тому, что должно случиться. К примеру, если мы здороваемся с кем-то в лифте, то предполагаем получить в ответ доброжелательную реакцию. Если реакция оказывается не такой, как мы ожидаем, – несоразмерно пылкой или холодной, – это удивляет нас.

Ошибка предсказания показывает различие между ожидаемым и фактически наблюдаемым. Она кодируется нейронными контурами базальных ядер, которые вырабатывают дофамин: нейротрансмиттер, наряду с другими функциями, передающий сигналы удивления в различные структуры мозга. Дофаминергический сигнал отмечает диссонанс между тем, что было предсказано, и тем, что в итоге обнаружилось. Он создает питательную почву для обучения, так как структуры, насыщенные дофамином, становятся пластичными и предрасположенными к изменениям. Без дофамина нейронные контуры обычно застывшие и не очень пластичные.

Цикличное обновление наших надежд по понедельникам и в канун Нового года толкает нас на взлом этой системы обучения. Если мозг не сигнализирует о диссонансе, о том, что реальность оказывается хуже, чем мы ожидали, наши надежды рождаются без остановки. Бывает ли такое? Если да, то как это происходит? Можно ли считать это тайным даром оптимистов?

На эти вопросы ответил сравнительно простой эксперимент, проведенный британским нейропсихологом Тали Шарот. Она предлагает людям оценить вероятность разных неприятных событий. Какова вероятность умереть до шестидесяти лет? Как насчет развития дегенеративного заболевания? А автомобильной аварии?

Значительное большинство опрошенных считают вероятность того, что с ними случится что-то плохое, более низкой, чем показывает статистика. Иными словами, когда мы пытаемся оценить наши риски – не считая воздушных перелетов и насилия в городской среде, – то почти всегда оказываемся оптимистами.

Но самое интересное происходит, когда наши убеждения не совпадают с реальностью. К примеру, участникам предлагали оценить свои шансы заболеть раком, а потом сообщали, что средняя вероятность такого исхода для них близка к 30 процентам.

Согласно модели ошибки предсказания, люди должны воспользоваться такой информацией для изменения своих убеждений. Именно так и происходит, когда большинство людей узнает, что дела обстоят лучше, чем они полагали. Те, кто верил, что вероятность заболеть раком для них выше, изменили свою оценку на близкую к реальности. Например, если они давал оценку в 50 процентов, при последующих опросах говорили примерно о 35 процентов.

Но – в том-то и парадокс! – участники, которые оценивали вероятность заболеть раком ниже, чем на самом деле (например, менее 10 процентов), практически не корректировали свои убеждения. При последующих опросах, когда они уже знали неутешительную новость о тридцатипроцентной вероятности, их оценки изменялись всего на 1–2 процента и составляли 11–12 процентов. Иными словами, если люди узнают, что правда хуже, чем они думали, они почти не меняют прежних убеждений.

Что же происходит в головном мозге? Каждый раз, когда мы узнаем желательную или благоприятную информацию, активируется группа нейронов в небольшом участке префронтальной коры левого полушария, называемом нижней лобной извилиной. С другой стороны, когда полученная инфомация нежелательна, активируется соответствующая группа нейронов в правом полушарии. В этих двух областях существует некое равновесие между хорошими и плохими новостями, и у него есть две особенности. Первая состоит в том, что мы гораздо больше сосредоточиваемся на хорошем, чем на плохом, что порождает склонность к оптимизму. Вторая, наиболее интересная особенность заключается в том, что крен в сторону хороших новостей у одних людей выражен сильнее, чем у других. Это проливает свет на природу оптимизма.

Активация нейронов в нижней лобной извилине левого полушария сходна у всех людей, когда они обнаруживают, что дела обстоят лучше, чем они ожидали. Тот же процесс в нижней лобной извилине правого полушария (когда мы узнаем, что дела обстоят хуже) варьирует в широких пределах. У наиболее оптимистичных людей он сведен к минимуму, как будто они в буквальном смысле закрывают глаза на плохие новости. С пессимистами происходит обратное: активация усиливается, преувеличивая и умножая воздействие негативной информации. Различие между оптимистами и пессимистами с точки зрения биологии заключается не в способности ценить хорошее, а в умении игнорировать и забывать плохое.

К примеру, многие матери лишь смутно помнят боль, которую они испытывали во время родов. Такая избирательная забывчивость красноречиво иллюстрирует механику оптимизма. Если бы воспоминания о боли были отчетливее, наверное, у нас было бы гораздо больше семей с одним ребенком. Нечто похожее происходит с новобрачными: никто из них не верит в возможность развода. Но согласно статистике, вероятность развода составляет от 30 до 50 процентов, в зависимости от времени и места. Разумеется, тот момент, когда люди клянутся в вечной любви – что бы ни означала эта «вечность», – крайне неподходящее время для размышлений о статистике человеческих отношений.

Выгоды и издержки избыточного или недостаточного оптимизма вполне осязаемы. Существуют интуитивные доводы в пользу наивного оптимизма, так как он служит движущей силой активных действий, предприимчивости и инноваций. Без оптимизма мы бы никогда не высадились на Луну. Оптимизм в бытовом смысле также ассоциируется с хорошим здоровьем и более полноценной жизнью. Поэтому мы можем считать его своего рода «маленьким безумием», которое подталкивает нас к немыслимым поступкам. Его оборотная сторона, пессимизм, приводит к бездействию, а в хронических случаях – к депрессии.

Но есть также веские основания воздерживаться от излишнего оптимизма, когда он подталкивает нас к рискованным и ненужным решениям. Убедительные статистические данные, связывающие риск автомобильных аварий с состоянием опьянения, разговорами по мобильному телефону или пренебрежением ремнями безопасности, продолжают накапливаться. Оптимисты знают об этих рисках, но ведут себя так, будто они неуязвимы. Они считают себя статистическими исключениями, но разумеется, это неправда; если бы мы все были исключениями, то правил бы не существовало. Неоправданный оптимизм приводит к необратимым последствиям, которых можно избежать.

Одиссей и синдикат личностей

Повседневный пример чрезмерного оптимизма – наши ощущения, когда мы просыпаемся поутру. Время перед сном часто бывает наполнено оптимистичными ожиданиями: мы собираемся встать пораньше и, допустим, сделать зарядку. Это искреннее желание, и мы верим, что оно пойдет на пользу нашему здоровью и физической форме. Но, если не считать «жаворонков», на следующее утро перед нами разворачивается совершенно иная картина. Тот человек, который вчера принял решение рано встать, куда-то исчезает. В семь утра нас охватывает сладкая дремота и гедонистическое желание еще поваляться в постели.

Границы личности размыты. Точнее говоря, каждый из нас образует синдикат из нескольких личностей, которые в разных ситуациях проявляют себя по-разному и иногда противоречат друг другу. Среди членов синдиката имеется две крайности: смелый гедонист, который игнорирует риски и будущие последствия (оптимист), и меланхолик, который мучительно обдумывает риски и последствия (пессимист). Эта динамика особенно четко проявляется в двух обстоятельствах: при некоторых неврологических и психиатрических патологиях и во время полового созревания.

Склонность игнорировать риск возрастает при активации прилежащего ядра[34] лимбической системы, отвечающего за переживание гедонистического удовольствия. В ходе эксперимента, шокировавшего некоторых коллег из Массачусетского технологического института, Дэн Ариэли тщательно проанализировал конкретный аспект удовольствия: половое возбуждение. Он обнаружил, что с ростом полового возбуждения люди более склонны совершать поступки, которые в других обстоятельствах они сочли бы ошибочными или неприемлемыми. Разумеется, риск незащищенного секса с незнакомыми людьми входил в число этих поступков.

Период полового созревания у подростков сопряжен с чрезмерным оптимизмом и уязвимостью перед рискованными ситуациями. Это происходит потому, что развитие мозга, как и развитие тела, происходит неоднородно. Некоторые мозговые структуры растут очень быстро и полностью формируются в первые несколько лет жизни, в то время как другие остаются незрелыми, когда мы становимся подростками. Один из популярных околонаучных мифов гласит, что подростки подвергаются особому риску из-за незрелости префронтальной коры – структуры, которая оценивает будущие последствия, координирует и тормозит наши побуждения. Однако более позднее развитие контролирующей структуры лобной коры само по себе не объясняет резкий всплеск склонности к риску в подростковом возрасте. Ведь дети помладше, у которых префронтальная кора еще менее зрелая, не так склонны подвергать себя риску. Отличительная черта периода полового созревания – относительная задержка развития префронтальной коры, тормозящей и контролирующей определенные импульсы, в сочетании с быстрым развитием прилегающего ядра, или «центра удовольствия».

Наивную неуклюжесть раннего подросткового возраста, когда тело растет быстрее, чем возможность контролировать себя, можно рассматривать как отражение структуры головного мозга в этом возрасте. Принимая во внимание уникальность этого периода нашей жизни, можно понять чувства подростков и наладить более эффективный диалог с ними.

Такой взгляд на структуру мозга важен для принятия решений в общественной жизни. К примеру, во многих странах идут дискуссии о том, с какого возраста молодым людям можно разрешить голосовать на выборах. Участникам этих дискуссий было бы полезно учитывать информацию о развитии логики и процесса принятия решений в подростковом возрасте.

Исследование риска и рациональности в процессе принятия решений у подростков, проведенное Валери Рейной и Фрэнком Фарли, показало, что даже в отсутствие надлежащего контроля над своими побуждениями, подростки равны взрослым в том, что касается интеллекта и рационального мышления. Они способны принимать взвешенные решения о своем будущем, несмотря на то что им труднее сдерживать себя в эмоционально напряженных ситуациях, чем взрослым людям.

Нам не нужен биолог, чтобы объяснить, что мы колеблемся между рассудком и импульсивными решениями и что наша несдержанность в острые моменты проявляется не только в подростковом возрасте. Это ярко показывает миф об Одиссее и сиренах, который дает нам, пожалуй, самое эффективное решение проблемы «синдиката личностей». Во время путешествия на родной остров Итака, Одиссей просит моряков привязать его к мачте, чтобы он не мог поддаться искушению последовать за песней сирен. Одиссей знает, что в самый напряженный момент его стремление будет непреодолимым[35], и заключает пакт с самим собой, объединяя свою рациональную личность с будущими импульсивными побуждениями.

Аналогии из нашей повседневной жизни бывают куда более банальными; для многих из нас звонок мобильного телефона – это современный вариант песни сирен, которую почти невозможно оставить без внимания. Сознавая риск ответа на текстовое сообщение за рулем, мы все равно отвечаем даже на всякие пустяки. Устоять перед искушением воспользоваться телефоном во время поездки нелегко, но если мы оставим его в недоступном месте – скажем, в багажнике, – то, подобно Одиссею, заставим свое рациональное мышление заранее контролировать нашу будущую неосторожность.

Недостатки уверенности в себе

Наш мозг обладает механизмами для игнорирования определенных аспектов будущего. Рецепт оптимизма – лишь один из многочисленных способов, с помощью которых мозг создает несоразмерное ощущение уверенности. Изучая решения, которые люди принимают в области социальных и экономических проблем повседневной жизни, психолог и лауреат Нобелевской премии по экономике Дэниэл Канеман обнаружил два основных недостатка чувства уверенности.

Первый из них состоит в том, что мы склонны подтверждать наши существующие убеждения. Иными словами, мы отличаемся упрямством и самонадеянностью. Когда мы в чем-то уверены, то стараемся питать это предубеждение соответствующими доказательствами.

Один из самых знаменитых примеров этого принципа был открыт великим психологом Энтони Торндайком, когда он опросил несколько военачальников, что они думают о разных солдатах. Мнения включали различные характеристики, от физической подготовки до командирских качеств, интеллекта и личных достоинств. Торндайк доказал, что в оценке личности смешаны способности, которые, на первый взгляд, не имеют никакой связи. Именно поэтому командиры считали сильных солдат умными и хорошими лидерами, хотя между силой и интеллектом нет никакой корреляции[36]. Когда мы оцениваем один аспект личности, мы находимся под влиянием восприятия других аспектов. Это называется эффектом ореола (гало-эффектом).

Такой изъян в механизме принятия решений актуален не только для повседневной жизни, но также для образования, политики и судебной системы. От эффекта ореола не защищен никто. К примеру, при равных условиях судьи более благосклонны к людям, которые выглядят более привлекательно. Это превосходный пример эффекта ореола и его искажающего воздействия: тех, у кого приятная внешность, считают хорошими людьми. Такой же эффект оказывает влияние на свободный и честный механизм демократических выборов. Александр Тодоров доказал, что недолгий взгляд на лица двух кандидатов позволяет предсказать победителя с поразительной точностью – вплоть до 70 %, даже без сведений о биографии кандидата, о его мыслях, поступках, предвыборной программе и обещаниях.

Склонность к подтверждению своей точки зрения (предвзятость подтверждения, confirmation bias) – общий принцип, на котором основан эффект ореола, – так ограничивает реальность, что мы видим лишь то, что сами считаем правдой. «Если она выглядит умной, из нее выйдет хороший сенатор». Такой вывод, игнорирующий факты и основанный на первом впечатлении, гораздо чаще встречается в наших повседневных решениях, чем мы готовы признать.

Чрезмерная уверенность подкрепляется также нашей способностью игнорировать разброс данных. Представим себе такой случай: в мешке находится 10 000 шариков. Вы вынимаете первый и видите, что он красный. Второй, третий и четвертый шарик тоже оказываются красными. Какого цвета будет пятый шарик? Разумеется, красным. Наша уверенность в этом выводе значительно превосходит статистическую вероятность: в мешке осталось 9996 шариков. Как сказал Вуди Аллен, «Уверенность – это то, что у вас есть, пока вы не поняли проблему». В определенном смысле уверенность – это невежество.

Создание правила на основе всего лишь нескольких примеров – одновременно и достоинство, и порок человеческого мышления. Это достоинство, так как оно позволяет нам с легкостью выявлять правила и закономерности. Но это и порок, который подталкивает нас к уверенным выводам, даже если мы видели крошечный срез реальности.

Канеман предложил такой умственный эксперимент. Опрос 200 человек показывает, что 60 % из них будут голосовать за кандидата по имени Джордж. Сразу после того, как вы прочитаете об этом, в вашей памяти остается лишь то, что 60 % проголосуют за Джорджа. Эффект настолько силен, что многие читатели могут решить, будто я дважды написал одно и то же. Разница заключается в размере выборки. В первом предложении прямо сказано, что это мнение всего лишь двухсот человек. Во втором эта информация исчезает. Таков второй фильтр, искажающий чувство уверенности.

Строго говоря, масштабный опрос, показывающий, что из 30 миллионов человек 50,03 % будут голосовать за Джорджа, был бы гораздо более убедительным. Но система убеждений нашего мозга часто забывает оценить, основана ли информация на масштабной выборке или мы имеем дело лишь с тремя шариками из десяти тысяч. Как показывает недавний итог «Брекзита» в Великобритании или предвыборное шоу Дональда Трампа и Хиллари Клинтон, избиратели забывают основное правило статистики и судят по выводам, основанным на неполной и часто искаженной информации.

Вкратце, эффект склонности к подтверждению своей точки зрения и невнимание к статистическому разбросу данных распространены повсеместно. Они позволяют нам формировать мнение на основании ограниченных данных, согласующихся с нашими взглядами, и игнорировать все остальное. Прямое следствие действия этого механизма – чрезмерная уверенность.

Для понимания и улучшения процесса принятия решений важно знать, относятся ли эти недостатки только к сложным общественным проблемам или ко всему огромному спектру принятия решений. Мы с Ариэлем Зильбербергом и Пабло Барттфелдом задались целью решить эту загадку, пользуясь чрезвычайно простыми примерами, такими, как определение сравнительной яркости двух источников света. Мы обнаружили, что принципы, ведущие к чрезмерной уверенности в общественных решениях (эффект подтверждения своей точки зрения и невнимание к разбросу данных), действуют даже в самых простых перцептивных решениях.

Нашему мозгу свойственно создавать более оптимистичные убеждения, чем позволяют реальные данные. Это подтверждается рядом исследований записи нейронной активности в разных частях коры головного мозга. Наблюдения показывают, что наш мозг – как и мозг многих других животных – постоянно смешивает сенсорную информацию, поступающую от органов чувств, с внутренними гипотезами и предположениями. Даже зрение, которое мы считаем функцией мозга, наиболее связанной с реальностью, наполнено иллюзиями. Зрение действует не как пассивный передатчик данных наподобие фотокамеры, а скорее как орган, интерпретирующий и конструирующий сложные образы на основе ограниченной и неточной информации. Даже на первом участке обработки в визуальной коре нейроны реагируют, основываясь на сочетании информации, получаемой от сетчатки, и данных, поступающих от других частей мозга (систематизирующих воспоминания, звук и речь), которые формируют гипотезы и предположения об увиденном.

В нашем восприятии почти всегда участвует воображение. Оно больше похоже на живопись, чем на фотографию. Согласно эффекту подтверждения своей точки зрения, мы слепо доверяем реальности, которую сами конструируем. Ярче всего это проявляется на примере зрительных иллюзий, которые мы воспринимаем с полной уверенностью. Поясню на примере простой игры, которую можно устроить в любое время. Попросите человека закрыть глаза и начните задавать вопросы о том, что находится рядом – не о подробностях, а о наиболее заметных элементах. Какого цвета стена? Есть ли в комнате стол? Есть ли у мужчины по соседству борода? Вы обнаружите, что большинство из нас слабо представляют, что находится вокруг. Это не удивительно. Самое удивительное, что мы совершенно игнорируем это невежество.

Чужие взгляды

И в повседневной жизни, и в формальной юриспруденции мы судим о поступках других людей не столько по их последствиям, сколько по определяющим факторам и мотивам. Хотя последствия могут быть одинаковыми, с нравственной точки зрения мы даем совершенно разные оценки случайному и умышленному нанесению травмы сопернику на спортивной площадке. Нам недостаточно просто наблюдать результаты действий спортсменов, чтобы выявить дурные намерения или их отсутствие. Нам надо поставить себя на их место и взглянуть на произошедшее глазами жертвы. Иными словами, мы должны воспользоваться так называемой теорией разума (theory of mind).

Давайте рассмотрим две вымышленные ситуации. Джо берет сахарницу и кладет ложку сахара в чай своей подруге. Накануне кто-то заменил сахар ядом точно такого же цвета и зернистости. Разумеется, Джо не знал об этом. Его подруга пьет чай и умирает. Последствия поступка Джо трагичны. Но что он сделал неправильно? Разве он виноват?

Почти каждый из нас ответит отрицательно. Для того чтобы прийти к такому выводу, мы ставим себя на его место, представляем, что ему известно и неизвестно, и понимаем, что он не имел намерения причинить вред своей подруге. Более того, с точки зрения большинства людей, его даже нельзя назвать неосторожным. Джо – хороший парень.

То же место и та же самая сахарница. Питер берет сахарницу и заменяет сахар ядом, потому что хочет убить свою подругу. Он кладет ложку ей в чай, но яд не оказывает никакого эффекта, и подруга остается живой и здоровой. В данном случае последствия действий Питера совершенно невинны. Однако почти каждый из нас решит, что Питер поступил плохо и его поступок достоин осуждения. Это плохой парень.

Теория разума – результат совместного действия сложной нейронной сети с особенно важной точкой в области правого височно-теменного узла. Как видно из названия, этот узел находится в правом полушарии между височной и теменной долями, но его расположение не так важно. География головного мозга менее важна, чем тот факт, что положение какой-либо функции внутри мозга может пролить свет на причинные связи в его работе[37].

Если временно подавить работу правого височно-теменного узла, мы не сможем взвешивать намерения Джо и Питера, вынося оценку их поступкам. Если эта часть нашего мозга не функционирует должным образом, мы решим, что Джо поступил плохо (потому что он убил свою подругу), а Питер поступил хорошо (потому что его подруга осталась жива и здорова). Мы не примем во внимание, что Джо не знал о яде в сахарнице, а Питеру лишь по чистой случайности не удалось осуществить свой коварный план. Для таких рассуждений нужна работа конкретной функции – теории разума; без нее мы теряем способность отделять последствия поступка от системы намерений, знания и мотивации.

Этот пример, продемонстрированный Ребеккой Сакс, служит доказательством концепции, которая выходит за пределы теории разума, морали и суждений. Он показывает, что наш механизм принятия решений представляет собой сочетание частей, отвечающих за конкретные функции. Когда биологическая поддержка этих функций заторможена, наши убеждения, мнения и суждения радикально изменяются.

В более общем смысле наше представление о справедливости не основано на чистой формальной логике, а зарождается в особом состоянии мозга[38].

В сущности, для доказательства этой концепции нет необходимости в изощренных устройствах для стимуляции мозга. Расхожая пословица, что «правосудие зависит от того, что судья ел на завтрак», на самом деле довольно близка к истине. Процент оправдательных приговоров в США заметно снижается в утренние часы, затем резко возрастает после перерыва на ланч, и снова снижается к концу дня. Разумеется, в этом исследовании невозможно постоянно контролировать другие переменные, такие как уровень глюкозы, усталость или накопившийся стресс. Но оно показывает, что простые внешние факторы, определяющие состояние мозга судьи, оказывают сильное влияние на итог судебных решений.

Наши внутренние битвы

Моральные дилеммы – это доведенные до крайностей гипотетические ситуации, которые помогают нам размышлять об основах нашей нравственности. Самая известная из них называется «проблемой трамвая» и выглядит следующим образом:

Вы находитесь в трамвае без тормозов, который катится по рельсам и вот-вот задавит пять человек. Вы хорошо знакомы с механизмом и точно знаете, что не сможете остановить этот трамвай. Есть только один выбор. Вы можете перевести стрелку на другой путь, где задавите только одного человека.

Вы переведете стрелку? В Бразилии, Таиланде, Норвегии, Канаде и Аргентине почти все люди – молодые или старые, либеральные или консервативные, – выбирают поворот на основе логичного и утилитарного расчета. Выбор кажется простым: пять смертей или одна? Большинство людей по всему миру предпочитает спасти пять человек и убить одного. Однако эксперименты показывают, что существует меньшинство людей, которые отказываются от поворота.

Дилемма заключается в выборе между действием, которое приведет к смерти одного человека, и бездействием перед лицом гибели пяти. Некоторые люди рассуждают, что судьба уже выбрала путь и они не должны изображать Бога и решать, кому жить, а кому умереть, даже если математика склоняет их в пользу такого выбора. Они приходят к выводу, что мы не имеем права вмешиваться и обрекать на смерть человека, который остался бы жив, если бы не наши действия. У всех нас разные представления об ответственности за действие или бездействие. Это универсальное нравственное чутье проявляется почти в каждой законодательной системе.

Теперь рассмотрим другой вариант дилеммы:

Вы стоите на мосту и видите мчащийся по рельсам трамвай, который вот-вот задавит пять человек. Вы совершенно уверены, что способа остановить трамвай на полном ходу не существует. Остается лишь одно решение. На перилах моста сидит толстяк, который наблюдает за сценой. Вы точно знаете, что если толкнуть его под трамвай, он умрет, но при этом трамвай сойдет с рельсов и другие пять человек будут спасены.

Вы толкнете его под трамвай? В данном случае почти все решают не делать этого. Разница четко воспринимается на интуитивном уровне, как будто наше тело принимает решение. Мы не имеем права умышленно толкнуть кого-то под трамвай, чтобы спасти других. Это подкрепляется нашей социальной и правовой системой, как на формальном уровне, так и по мнению наших современников: никто из них не сочтет эти две ситуации одинаковыми. Но давайте пока забудем об этом. Давайте представим, что мы одни и единственным возможным судьей остается наша совесть. Кто столкнет человека с моста и кто переведет стрелку? Результаты убедительны и неизменны: даже в полном одиночестве, когда никто не видит, почти все готовы перевести стрелку и почти никто не готов столкнуть человека с моста.

В определенном смысле обе дилеммы одинаковы. Нам трудно согласиться, так как это противоречит нашим интуитивным сигналам на уровне тела. Но с прагматической точки зрения, исходя из мотивов и последствий наших действий, эти дилеммы идентичны. Мы решаем спасти пять жизней ценой одной. Или же мы отдаемся на волю судьбы, так как считаем, что не имеем морального права вмешиваться и отнимать жизнь у человека, который не обречен на смерть.

Однако с другой точки зрения это совершенно разные дилеммы. Чтобы подчеркнуть контраст между ними, представим еще более надуманную ситуацию.

Вы врач на почти пустынном острове. У вас есть пять пациентов с болезнями разных органов, каждого из которых можно вылечить пересадкой одного здорового органа. Без пересадки они неизбежно умрут. В вашу клинику обращается пациент с сильной простудой. Вы знаете, что можете дать ему наркоз и воспользоваться его органами, чтобы спасти пятерых других пациентов. Никто не узнает об этом; судьей может быть только ваша совесть.

В данном случае подавляющее большинство людей отказываются извлекать органы ради спасения больных пациентов и даже называют такую возможность отвратительной. Лишь немногие убежденные прагматики готовы убить пациента с простудой. В этом третьем примере мотивы и последствия сходны с двумя предыдущими дилеммами. Прагматичный врач действует в соответствии с логическим принципом и решает умертвить одного пациента, когда ему приходится выбирать между одной или пятью смертями.

То, что изменяется в этих трех дилеммах и делает их все более неприемлемыми для участников опроса, – сам поступок, который нужно совершить. В первом случае это переключение стрелки, во втором – толчок в спину, а в третьем – вскрытие пациента с помощью хирургических инструментов. Перевод стрелки не оказывает непосредственного воздействия на тело жертвы. Более того, это обыденное действие, которое выглядит невинным и не связанным с насилием. С другой стороны, причинно-следственная связь между толчком в спину и смертью ясно возникает перед нашим мысленным взором и находит отклик внутри. В первом примере такая связь была очевидной только для логического мышления. В третьем дело заходит еще дальше. Убийство и расчленение человека выглядит совершенно недопустимым как с логической, так и с эмоциональной точки зрения.

Первый аргумент (пятеро или один) прагматичен, рационален и продиктован нравственным постулатом о максимизации общего блага и минимизации общего зла. Эта часть одинакова во всех трех дилеммах. Второй аргумент интуитивен, эмоционален и продиктован безусловным убеждением: определенные вещи просто нельзя делать. Они морально неприемлемы. Три дилеммы отличает конкретный поступок, необходимый для спасения пяти жизни ценой одной. Сталкиваясь с каждой из них, мы почти физически ощущаем, как приходит в действие механизм принятия решений и в нашем мозге, словно в машине Тьюринга, начинается гонка между эмоциональными и рациональными аргументами. Эта битва, которая происходит внутри каждого из нас, постоянно воспроизводится в истории культуры и философии, морали и законодательства.

Одна из классических нравственных позиций называется деонтологической, от греческого deon (долг, обязательство). Согласно ей, нравственность поступков определяется их природой, а не последствиями. Иными словами, некоторые поступки изначально дурны независимо от того, к каким результатам они приводят.

Другая нравственная позиция называется утилитаризмом, или прагматизмом: поступки должны быть направлены на достижение максимального общего блага. Человек, который переключает стрелку, толкает другого под трамвай или потрошит пациента с простудой действует в соответствии с утилитарным принципом. А тот, кто воздерживается от этих поступков, действует в соответствии с деонтологическим принципом.

Очень немногие люди отождествляют себя с одной из этих двух крайних позиций. У каждого человека есть своя точка равновесия между ними. Если поступок, необходимый для спасения большинства, выглядит слишком ужасным, побеждает деонтологический принцип. Если общее благо становится более наглядным – к примеру, если можно спасти миллион человек, принеся в жертву пятерых, – то прагматизм выходит на передний план. Но когда мы видим выражение лица или имя человека, приносимого в жертву ради большинства, – особенно если это ребенок, родственник или кто-то привлекательный для нас, – деонтология снова перевешивает.

Гонка между утилитарным и эмоциональным выбором происходит в двух разных узловых точках мозга. Эмоциональные аргументы систематизируются в медиальной части лобной коры, а свидетельства в пользу прагматических соображений накапливаются в латеральной части.

Точно так же, как мы можем изменять работу участка мозга, позволяющего понимать позицию другого человека, и влиять на способность пользоваться теорией разума, мы способны вмешиваться в работу этих двух мозговых систем с целью тормозить эмоциональную часть и поощрять прагматичные решения. Великие лидеры, такие как Черчилль, обычно развивают возможности и стратегии, приглушающие эмоциональную сторону и помогающие мыслить отвлеченно. Эмоциональная способность к сопереживанию тоже может приводить к совершению всевозможных несправедливостей. С утилитарной и эгалитарной перспективы справедливости, просвещения и государственного управления возникает необходимость отстраняться от некоторых эмоциональных соображений, как это делал Черчилль. Сопереживание и сочувствие – фундаментальные ценности по отношению к нашим согражданам – перестают действовать, когда цель заключается в достижении общего блага без привилегий и отличий.

В повседневной жизни есть очень простые способы придавать приоритетное значение той или иной системе. Один из самых наглядных примеров был продемонстрирован моим каталонским другом Альберто Костой. Согласно его утверждению, когда мы изучаем новый язык, наш мозг переходит в режим действия, благоприятствующий механизмам контроля и той части лобной коры, которая управляет прагматической и рациональной системой мозга. Согласно его тезису, мы можем изменять нашу этическую и нравственную позицию в зависимости от языка, на котором мы говорим. И это происходит на самом деле!

Альберто Коста доказал, что коренные испанцы становятся более прагматичными, когда говорят и думают по-английски. Если поставить испаноязычного участника перед дилеммой «человека на мосту», сформулированной на английском языке, то он во многих случаях окажется более склонен толкнуть ближнего под трамвай. То же самое происходит с англоязычными участниками: они становятся более прагматичными, когда решают подобные дилеммы на испанском языке. Для человека с родным английским языком проще толкнуть ближнего под трамвай по-испански.

Альберт сделал юмористический вывод из своего исследования, но в нем определенно есть зерно истины. Битва между утилитарным и эмоциональным началом не сводится к решению абстрактных дилемм – она проявляется почти во всех наших рассуждениях. Во многих случаях безопасность нашего дома защищается ревностнее, чем все остальное. Мы более агрессивны и иногда более безжалостны по отношению к тем, кого больше всего любим.

Это странный парадокс любви. В ничем не омраченных и беспристрастных отношениях с прекрасными перспективами вдруг возникают ревность, боль и усталость, а иногда даже иррациональная ярость. Предмет раздора между супругами, который кажется принципиальным, когда мы сами участвуем в споре, выглядит незначительным и часто нелепым, с точки зрения стороннего наблюдателя. Почему они ссорятся из-за такого пустяка? Почему один или другой просто не уступит ради общего согласия? Ответ в том, что при обсуждении мы занимаем не утилитарную, а своенравную деонтологическую позицию. Порог чувствительности к деонтологическим аргументам резко снижается, и мы не готовы приложить ни малейшего усилия к разрешению ситуации и смягчению напряженности. Очевидно, было бы лучше вести себя более рационально. Вопрос в том, как это сделать. И Альберт, наполовину в шутку, наполовину всерьез, предлагает следующее: когда мы в следующий раз будем горячо спорить с любимым человеком, нужно перейти на испанский (или на любой другой не родной язык). Это позволит направить спор в более рациональное русло, менее обремененное эмоциональными эпитетами.

Нравственное равновесие – сложный вопрос. Во многих случаях для прагматичных и рациональных действий необходимо отрешиться от сильных эмоциональных аргументов. Это подразумевает (чаще всего неявно) присвоение ценности (или стоимости) таким темам, которые с деонтологической точки зрения невозможно оценить в количественном отношении.

Давайте проведем умозрительный эксперимент для иллюстрации этой идеи. Представьте, что вы опаздываете на важную встречу. Вы проехали железнодорожный переезд и поняли, что предупредительные сигналы не работают. Вам повезло, что, когда вы переезжали железнодорожные пути, там не оказалось поезда. Но вы понимаете, что когда движение станет более плотным, кто-то обязательно попадет под поезд и скорее всего погибнет. Вы набираете 999, чтобы оповестить экстренную службу, но в то же время сознаете, что если не сделаете звонок, то из-за страшной аварии улицы сзади будут перекрыты, и движение впереди станет более свободным. Тогда вы вовремя успеете на работу. Сможете ли вы повесить трубку и позволить кому-то умереть, чтобы выиграть несколько минут и вовремя успеть на важную встречу? Разумеется нет. Такой вопрос кажется абсурдным.

Теперь представьте, что в том же автомобиле едут пять человек. Вы единственный, кто понял, что предупредительные сигналы не работают, – возможно, потому, что в детстве играли в электрическую железную дорогу. Задайте себе тот же вопрос, и несомненно, вы получите такой же ответ. Даже если никто не узнал бы о вашем «грехе», вы сделаете звонок и предотвратите катастрофу. Не имеет значения, сколько людей опоздает из-за вашего звонка: пять, десять или целый миллион. Их опоздание ничего не добавит к цене одной жизни. У большинства из нас есть твердое убеждение, что независимо от сути проблемы, аргумент о жизни и смерти перевешивает все остальные соображения.

Однако мы не всегда живем в соответствии с этим убеждением. Хотя предыдущая дилемма может показаться абсурдной, водители и регулировщики транспортного движения в крупных городах ежедневно принимают сходные решения. Только в Великобритании около 1700 человек погибает в результате дорожных аварий. И хотя дела значительно улучшились по сравнению с 1980-ми годами (около 6000 смертей), эта цифра могла бы быть еще ниже, если бы скорость движения в городе была ограничена, скажем, до 40 км в час. Но разумеется, это имеет свою цену. Тогда нам придется вдвое дольше добираться до работы[39].

Если забыть о случаях, когда быстрая езда спасает жизнь (машины «скорой помощи»), то становится ясно, что все мы неосознанно и поверхностно решаем уравнение, на одной стороне которого находится время, срочность, производительность и работа, а на другой – жизнь и смерть.

Установление нравственных правил и принципов – огромная тема, которая находится в центре нашего общественного договора и выходит далеко за рамки анализа того, каким образом мозг формирует моральные суждения. Знание о том, что некоторые вещи делают нас более прагматичными, может быть полезным для людей, которым приходится мыслить логически в напряженных ситуациях, но оно недопустимо при оправдании той или иной нравственной позиции. Эти дилеммы полезны лишь для того, чтобы мы лучше могли узнать самих себя. Это зеркала, отражающие наши реакции и наших внутренних демонов, так что в конце концов они становятся подвластны нам и больше не могут определять наши поступки.

Химия и культура уверенности

Анна садится на скамью. Ей предстоит игра с другим человеком, случайно выбранным среди множества других людей на площади. Они не знакомы друг с другом, не видят друг друга и не обмениваются ни единым словом. Это игра между незнакомцами.

Организатор объясняет правила и дает ей пятьдесят долларов. Это подарок. Анне надо поделить деньги с другим человеком, который останется в неведении о ее решении. Что она сделает?

Решения варьируют в широких пределах, от альтруистов, которые честно делят деньги, до эгоистов, оставляющих их себе. Эта на первый взгляд банальная игра, известная как «Диктатор», – один из столпов на стыке экономики и психологии. Суть ее в том, что люди не пытаются увеличить свой заработок и делятся частью полученного, даже если игра проходит в темной комнате, где нет возможности узнать решение, принятое диктатором. Количество отданных денег зависит от ряда переменных, определяющих нашу склонность делиться с другими людьми.

Вот некоторые из этих переменных: женщины чаще проявляют щедрость и отдают более значительную часть полученного независимо от его денежной стоимости. Напротив, мужчины менее щедры и их скупость возрастает, если стоимость полученных ценностей увеличивается. Кроме того, люди становятся щедрее под взглядом наблюдателя. Что еще более удивительно, даже изображение чьих-то глаз на экране в помещении, где игроки делают свой выбор, делает их более щедрыми. Это показывает, что малейшие неявные намеки могут влиять на наше поведение в обществе. Имена тоже имеют значение. Даже если люди никогда не встречались раньше, «диктаторы» чаще делятся с «получателями», когда знают их по имени. С другой стороны, если игра представлена в виде рыночных отношений между покупателем и продавцом, мы наблюдаем более эгоистичное поведение. И наконец, этническая принадлежность и физическая привлекательность тоже влияют на желание делиться, но более сложным образом.

В новаторском исследовании, проведенном в Израиле, Ури Гнизи продемонстрировал, что в игре на доверие, включавшей взаимную торговлю, участники переводили больше денег, когда получатель был ашкеназом, по сравнению с получателем-сефардом[40]. Это происходило даже в тех случаях, когда жертвователь сам был сефардом, что указывает на дискриминацию собственной этнической группы.

Однако в «Диктаторе» участники поровну делились с реципиентами из обеих групп. Гнизи приходит к выводу, что дискриминация становится результатом этнических стереотипов (убеждения в том, что некоторые группы менее достойны доверия), а не отражением изначальной склонности к дискриминации (желания причинить вред определенным группам).

Привлекательность сложным образом влияет на желание делиться. Привлекательные участники обычно получают больше, но это во многом зависит от условий игры. В одном исследовании было установлено, что различия, основанные на привлекательности, выражены более четко, если «диктатор» может не только видеть «получателя», но и слышать его голос. Этот список можно продолжить. Иными словами, на наше желание делиться очень предсказуемо влияет целый ряд переменных, от сложных культурных и социальных феноменов до самых элементарных вещей. И чаще всего мы не подозреваем об этом.

Ева принимает участие в другой игре. Она тоже получает пятьдесят долларов, которыми может добровольно поделиться с незнакомкой по имени Лаура. В этой игре организаторы утраивают сумму, которую Ева отдает Лауре. К примеру, если она решит дать Лауре двадцать долларов, то у нее остается тридцать, а Лаура получает шестьдесят. Если она решит отдать все, то у нее не останется ничего, а Лаура получит 150 долларов. В то же время, когда Лаура получит деньги, она должна решить, как разделить их с Евой. Если игроки придут к соглашению, то лучшей стратегией для Евы будет отдать все деньги, а потом Лаура разделит их поровну. Таким образом, каждая из них получит по 75 долларов. Проблема в том, что они не знакомы друг с другом и не могут договориться. Это вопрос доверия. Если Ева поверит, что Лаура ответит взаимностью на ее щедрый поступок, она отдаст все деньги. Если она решит, что Лаура пожадничает, она не даст ничего. Если же – как и большинство из нас – она рассмотрит оба варианта, то наверное, примет Соломоново решение: оставит себе немного денег и инвестирует остальное, примирившись с риском взаимодействия.

Эта игра, называемая «Доверие», иллюстрирует тему, которую мы уже рассматривали при обсуждении природы оптимизма: выгоды и риски, связанные с доверием. В жизни складывается множество ситуаций, в которых мы извлекаем пользу из доверия и сотрудничества с другими людьми. С другой стороны, недоверие дорого обходится не только в финансовых делах, но и в личной жизни; самым ярким примером служат отношения между супругами.

Использование этой концепции в игровом эксперименте позволяет нам глубоко изучить причины доверия между людьми. Мы уже выявили некоторые элементы. К примеру, многие игроки в ходе эксперимента находят разумный баланс между доверием и защитой своих интересов. Первый участник игры обычно предлагает второму примерно половину всех денег. Доверие к другому зависит от сходства между игроками, включая речевые особенности, внешность, этническую принадлежность и так далее. Здесь мы снова наблюдаем порочность нравственности, основанной на поверхностных характеристиках. Размер предложения также зависит от того, сколько денег стоит на кону. Тот, кто готов делиться поровну, получая десять фунтов, может принять иное решение, если речь пойдет о десяти тысячах фунтов. Доверие имеет цену.

В другом варианте этого эксперимента, известном как игра «Ультиматум», первый участник, как обычно, должен разделить полученные деньги. Второй участник может принять предложение или отвергнуть его. В случае отказа никто ничего не получает. Это значит, что первый игрок должен найти точку приемлемого равновесия, которая обычно находится где-то в районе половины суммы. В противном случае оба проигрывают.

В поисках того, что антрополог Джозеф Хенрих назвал homo economicus, он познакомил с этой игрой пятнадцать маленьких общин в отдаленных уголках планеты и обнаружил, что культурные нормы устанавливают весьма точные правила решения. К примеру, в племенах Ау и Гнау на Папуа – Новой Гвинее многие участники предлагали больше половины того, что получали; такая щедрость редко наблюдалась в других культурах. Но второй игрок обычно отвергал предложение. Это кажется необъяснимым, если не понимать культурных особенностей меланезийских племен. В соответствии с негласным правилом, принятие подарков, даже добровольных, налагает обязательство щедрого воздаяния в будущем. Можно сказать, что принять подарок – все равно что взять ипотеку[41].

Два масштабных исследования монозиготных (идентичных) и дизиготных (геномы которых отличаются так же, как они отличаются у братьев и сестер) близнецов, проведенные в Швеции и США, показывают, что индивидуальные различия в щедрости (на примере игры «Доверие») также имеют генетическую предрасположенность. Если у монозиготных близнецов один брат очень щедр, в большинстве случаев его «двойник» тоже будет щедрым. Верно и обратное: если один решает сохранить все деньги при себе, другой с высокой вероятностью сделает то же самое. У дизиготных близнецов эта связь проявляется в меньшей степени, и это позволяет нам исключить вывод, что сходство является результатом совместного воспитания в одной семье. Разумеется, это не противоречит уже установленным фактам – социальные и культурные отличия влияют на желание делиться, – а просто показывает, что щедрость зависит и от других факторов.

Открытие генетической основы предрасположенности к доверию и сотрудничеству приводит к довольно неудобному вопросу. Какие химические, гормональные и нейронные процессы делают человека более склонным доверять другим людям? Как и в случае с обонятельными предпочтениями, изучение «химии сотрудничества» начинается с наблюдений за реакциями животных. Здесь у нас появляется вероятный кандидат: гормон окситоцин, который модулирует активность мозга и играет ключевую роль в склонности к социальным связям. Участник игры «Доверие», вдохнувший окситоцин, проявляет больше щедрости, чем участник, вдохнувший плацебо.

Окситоцин участвует в формировании родительского поведения. Он играет ведущую роль в активации сокращений матки во время родов, что объясняет происхождение термина от греческого oxys, то есть «быстрый», и tokos – «рождение». Он также высвобождается при сосании груди, способствуя грудному вскармливанию. Но окситоцин не только готовит тело к материнству; он также готовит характер матери к великому подвигу, который ей предстоит. Когда яркам вводят дозу окситоцина, они начинают вести себя по-матерински с ягнятами других овец, как будто это их собственные дети. Они становятся заботливыми матерями. И наоборот: когда овцематке дают вещества-антагонисты, блокирующие действие окситоцина, она утрачивает типично материнское поведение и пренебрегает своим потомством. Поэтому окситоцин получил неофициальное название «молекула материнской любви» и даже «молекула любви» в более общем смысле.

С тех пор было проведено много исследований, раз за разом демонстрировавших, что введение одной дозы окситоцина улучшает различные аспекты социального познания: доверие, способность распознавать эмоции и удерживать взгляд на другом человеке, понимание, сотрудничество и рассуждение о сложных социальных взаимодействиях. С некоторым основанием окситоцин преподносят в прессе как Святой Грааль сопереживания, любви и нежных эмоций. Можем ли мы просто орошать себя окситоцином, чтобы жить в лучшем мире? Могут ли мечты о дружбе, доверии и более справедливом и добром обществе быть подкреплены увеличением дозы окситоцина?

Шумиха вокруг него вышла на новый уровень, когда генетики показали, что вариации гена OXTR, кодирующего рецептор окситоцина, связаны с дефицитом социального общения. Это было продемонстрировано манипуляциями с генами животных, но также обнаружилось, что изменения этого гена увеличивают риск аутизма.

Это открытие было решающим. Нарушенное социальное взаимодействие – характерный признак расстройств аутистического спектра. Аутизм встречается довольно часто (у одного из 68 человек), и в наше время, несмотря на огромные усилия в этом направлении, для него не существует медицинского лечения, приносящего удовлетворительный (или хотя бы близкий к удовлетворительному) результат. Таким образом, окситоцин давал огромные надежды тем, кто стремился решить проблему.

Первые исследования показали, что у детей-аутистов, как и в случае с нормальными взрослыми людьми, единичные дозы окситоцина могут усилить интерес к окружающим. Но результат оказался довольно скромным: при выполнении задачи, связанной с распознаванием эмоций другого человека (нужно было посмотреть ему в глаза) показатели детей выросли в среднем от 45 до 49 процентов. Это все еще очень далеко от результата людей, не страдающих аутизмом, чьи показатели превышают 70 процентов.

Окситоцин работал, но с небольшим, почти незначительным эффектом. Есть и более важные причины снизить ажиотаж вокруг этого гормона. Многие лекарства действуют по-разному при однократном и продолжительном приеме, и здесь результаты исследований на животных не слишком обнадеживают. Тот же препарат, который после однократного употребления улучшал социальное взаимодействие у грызунов и овец, приводил к странному поведению в долгосрочной перспективе, особенно при многократном приеме. В целом, десять лет исследований не выявили стойкого улучшения от курсов лечения окситоцином детей-аутистов. Адам Гуастелла, один из мировых лидеров в исследовании окситоцина, в 2016 году опубликовал обзорную статью с анализом всех современных данных, где пришел к выводу, что повторные дозы окситоцина дают очень ограниченный терапевтический эффект.

Этот важный урок касается не только окситоцина и социального взаимодействия. Он показывает, что наивные интерпретации открытий в нейронауке могут быть глубоко ошибочными. Окситоцин действительно играет роль в социальном поведении, и это подтверждено множеством доказательств. В природе он выделяется в период материнства, когда связь между матерью и ребенком особенно сильна. Блокировка окситоцина обычно приводит к разным видам социального отторжения и к недоверию, в то время как его наличие повышает доверие, сопереживание, понимание и способность распознавать эмоции. Вмешательство в работу генов, влияющих на рецепторы окситоцина, вызывает странные формы поведения у животных, а люди с атипичными вариациями этих генов более склонны к аутизму и другим заболеваниям, влияющим на поведение в обществе.

Таким образом, мы наблюдаем согласованную картину, основанную на генетических, молекулярных и медицинских исследованиях, а также на лабораторных психологических экспериментах с участием людей и животных. Однако то обстоятельство, что молекула играет роль в определенном процессе, еще не означает, что ее усиленное применение может серьезно повлиять на ход этого процесса. В сообщениях об исследованиях окситоцина, предназначенных для широкой аудитории, этот аспект часто остается невысказанным из-за естественного желания сделать историю более простой, красивой и оптимистичной, чем на самом деле.

Окситоцин закладывает основу предрасположенности к доверию и сотрудничеству, но было бы огромным и необоснованным преувеличением считать, что, глотая таблетки, мы можем создавать атмосферу доверия, любви и взаимопонимания.

Семена коррупции

Доверие – основа человеческого общества, связующая субстанция всех общественных слоев и институтов, необходимое условие для любви и дружбы, коммерции и политики. Без доверия мосты между людьми рушатся и общество распадается на части. Идея всеобщего разрушения на латыни выражается словами con (все) и rumpere (рушить), откуда происходит современное слово коррупция. Коррупция ничего не оставляет нетронутым[42]. Она разрушает ткань общества.

Нетрудно представить себе мировую карту коррупции[43]. Скандинавские страны, Канада и Австралия бледно-желтые, что указывает на очень низкий ее уровень в восприятии граждан этих стран. Европа демонстрирует градиент коррупции с увеличением от севера к югу и от запада к востоку. США и Япония окрашены в промежуточные оранжевые тона, а Россия, большая часть Африки, Азии и Латинской Америки (за исключением Чили и Уругвая) – области с высочайшим уровнем коррупции.

Многие экономисты считают системную коррупцию, проникающую во все поры общества, основным препятствием для развития. Поэтому наше восприятие коррупции очень важно, особенно если анализ этого механизма подскажет, как изменить положение вещей.

Экономист, член олимпийской команды Аргентины по фехтованию и профессор Гарварда, Рафаэль Ди Телла вместе со своим аспирантом Рикардо Перес-Трулия разработал небольшой проект для определения источников коррупции. Его исходной точкой послужила цитата Мольера: «Тот, кто хочет убить свою собаку, обвиняет ее в бешенстве». Подразумевается, что совершающий неправое дело уходит от ответственности, возлагая вину на свою жертву.

По логике вещей, мы должны формировать мнение о других людях на основе того, что они сделали или не сделали. Однако мы исходим из формы лица, характера речи или походки. Предположение Мольера еще более тревожно. Оно указывает, что мы формируем необоснованные мнения о других для оправдания своей агрессии.

Рафаэль перенес идею Мольера в лабораторию с помощью оригинального эксперимента под названием «игра в коррупцию».

Как и все игры, построенные на основе «Диктатора», эта начинается с того, что первый участник («Распределитель») решает, как разделить двадцать жетонов – плату за скучную работу, проделанную им самим и другим игроком, с которым он не встречается в ходе эксперимента. Главные особенности игры заключаются в следующем.

Некоторые «Распределители» могут свободно выбирать, сколько жетонов они хотят оставить себе. У других выбор ограничен: они могут сохранить только десять, одиннадцать или двенадцать жетонов. Согласном правилам этого варианта, они обязаны отдать другому участнику как минимум восемь жетонов. Это определяет, до какой степени несправедливо «Распределитель» может обойтись с получателем жетонов, притом что потом он узнает его мнение о «Распределителе».

Второй участник, «Меняла», получает жетоны в запечатанных конвертах, не зная о том, как они поделены. Он может обменять свои жетоны и жетоны «Распределителя» на наличные деньги. При этом он принимает решение: обменять их честно (по пять долларов за жетон) или же нечестно, по договоренности с кассиром, который предлагает дать взятку и выплатить по 2,5 доллара за каждый жетон. Эта договоренность выгодна для кассира и «Менялы» – они вместе обманывают «Распределителя».

В ходе игры «Распределитель» может проявить щедрость или скупость, а второй игрок – поступить честно или выступить в роли коррупционера. Вопрос (по Мольеру) состоит в том, оправдывают ли эгоистичные «Распределители» свою скупость утверждением, что «Менялы» собирались обмануть их. Дело в том, что жетоны находятся в запечатанных конвертах и, принимая решение об обмене, «Меняла» еще не знает, как их поделили. В этой игре участник, который поступает недобросовестно, руководствуется только личной убежденностью, а не местью и желанием отплатить за несправедливость.

Тем не менее тезис Мольера управляет игрой. Те «Распределители», которым было предоставлено больше свободы для агрессивной игры, склонны считать «Менял» более коррумпированными. Это отношение распространяется и на других игроков (с которыми они не знакомы), и на общество в целом. Когда мы выбираем враждебность и агрессивность, то склонны считать других людей коррумпированными. То есть у нас все собаки бешеные.

Остается посмотреть, как закрепляется эта схема: каким образом мнения, возникающие из наших собственных действий, определяют наши поступки и приводят к «эффекту домино» при распространении коррупции в обществе. Для этого я со своим аспирантом Андрешем Бабино присоединился к группе Рафаэля Ди Теллы.

Мы наблюдали за поведением «Распределителя», но сначала провели новый эксперимент, в котором «Меняла» должен был действовать в соответствии с одной из трех инструкций. Он:

(1) должен обменивать каждый жетон по номинальной стоимости;

(2) может выбирать, обманывать «Распределителя» или нет;

(3) должен обменивать жетоны за половину стоимости и брать взятки – иными словами, принужден к коррупции.

Можно ожидать, что «Распределитель» (который знает, какой из трех инструкций следует другой игрок) отдаст больше жетонов, если знает, что «Меняла» поступит честно, даст немного меньше, если не уверен в этом, и еще меньше – если предупрежден о неизбежной коррупции.

Однако этого не произошло. «Распределитель» делил жетоны с одинаковой щедростью, когда знал о том, что у получателя не будет свободы выбора. Когда правило было четко определено заранее, не имело значения, насколько выгодным для него будет поведение «Менялы». Но «Распределитель» был гораздо менее щедрым, если испытывал неуверенность в том, как поступит «Меняла». В игре, связанной с доверием и убеждениями, хуже всего оказывается неопределенность.

Этот принцип имеет и обратное действие. Мы настроены враждебно к тем, кто, по нашему мнению, может предать нас. Это страх оказаться в дураках, довериться человеку, который не ответит взаимностью. Когда две части головоломки складываются вместе, наши эгоистичные поступки превращаются в отрицательное мнение о других людях («все они коррумпированы») и неопределенность в оценке других людей («они могут быть коррумпированы»), что делает нас одновременно эгоистичными и агрессивными. Порочный круг можно разрушить лишь последовательным укреплением определенности и доверия. Это возможно – по крайней мере, в лаборатории, – если мы проникнем в тайны слов и в глубочайшие структуры мозга.

Устойчивость общественного доверия

Когда участники игры «Доверие» принимают совместное и уверенное альтруистическое решение, в их мозге активируются те области, которые отвечают за дофаминовые контуры удовольствия и вознаграждения. Иными словами, при встрече с чем-то приятным (секс, шоколад, деньги) и при проявлении солидарности наш мозг реагирует одинаково. Хорошее поведение имеет ценность. Это объясняет, почему во всех экономических играх мы редко видим решения, которые сводятся только к материальной прибыли и игнорируют общественные соображения. Социальный капитал не только приятен и достоин уважения: он окупает себя.

При многократной «игре в доверие» участники постепенно вырабатывают схему действий: если один щедро делится с другим, тот в ответ тоже становится более щедрым. Справедливо и обратное: когда один проявляет скупость, другой начинает действовать более эгоистично. В целом, игра может закончиться с двумя результатами: либо идеальное сотрудничество, когда все участники выигрывают больше, либо крайний эгоизм – первый участник выигрывает меньше, а второй не получает ничего. Мозг обнаруживает наклонности другого игрока, пользуясь тем же механизмом обучения, который объясняет устройство оптимизма с точки зрения нейронауки.

Перед игрой у человека уже есть ожидания по отношению к партнеру: будет он сотрудничать или нет. Когда он обнаруживает несоответствие, хвостатое ядро его мозга активируется и выделяет дофамин.

При этом генерируется сигнал ошибки предсказания, который, в свою очередь, учит нас точнее рассчитывать, будет ли другой игрок сотрудничать в дальнейшем. Когда расчет становится более точным, мы лучше узнаем окружающих. Расхождение между нашими ожиданиями и действительностью уменьшается, и дофаминергический сигнал затухает. Это можно назвать нейронным контуром репутации в обществе.

Самое интересное здесь – понять, как медленное укрепление доверия превращается в стойкую склонность доверять другим людям. Это отчасти объясняет характерные различия между аргентинцами, чилийцами, венесуэльцами и уругвайцами в их склонности доверять другим или, наоборот, поступать нечистоплотно.

Нью-йоркский нейробиолог Элизабет Фелпс провела важный эксперимент. Человек неоднократно играет в «Доверие» с разными участниками. Каждый из них изначально получает краткую характеристику, описывающую его как честную или аморальную личность.

Фелпс обнаружила нечто необычное в мозге тех, кто играл с человеком, который представлен как «честный», но ведет себя эгоистично. Поскольку мозг учится на расхождениях между ожиданиями и действительностью, можно предположить, что в хвостатом ядре одновременно с выбросом дофамина появится сигнал ошибки предсказания. Он позволит пересмотреть мнение о другом человеке с учетом его дурного поступка. Но этого не происходит. Хвостатое ядро не активируется, дофаминовые контуры не работают, и обучения не происходит. Такое упорство представляет собой «социальный капитал», способный противостоять определенным сбоям. Те, кто на основании прочитанной характеристики сформировали убеждение, что другой человек будет поступать по справедливости, не меняют свое мнение, когда обнаруживают исключение. Иными словами, система доверия живуча и устойчива. Уверенность в ближнем – двоюродная сестра оптимизма.

Мы наблюдаем это в житейских ситуациях – например, когда человек, чье мнение о кино мы уважаем, с энтузиазмом расхваливает фильм, который нам кажется бездарным. В этот момент мы можем сердиться на него, но наша вера в него остается неизменной. Мы начнем сомневаться в его компетентности, лишь услышав от него гораздо больше ошибочных рекомендаций. Но если человек, с которым мы едва знакомы, рекомендует почитать плохую книгу, то в дальнейшем мы вряд ли прислушаемся к его совету.

Подводя итог

В этой главе мы подробно рассмотрели тему принятия решений, от простейшего выбора до самых сложных и глубоких проблем, встающих перед людьми. Эти решения определяют нашу нравственность, наши представления о справедливости и любви. Это те решения, которые, по словам Хосе Сарамаго, «принимают нас».

В ходе обсуждения проявляется скрытое внутреннее противоречие. С одной стороны, мы говорили о существовании общих нейронных контуров, содействующих практически каждому человеческому решению. С другой – показали, что наши способы принятия решений являются глубоко личными и что наши решения определяют нас. Некоторые из нас утилитарны и прагматичны; другие доверчивы и готовы к риску; третьи осторожны и мягкотелы. Эта мешанина решений сидит глубоко в каждом. Как один и тот же мозговой механизм может формировать такой широкий спектр?

Дело в том, что в механизме есть разные винтики, которые, будучи закрученными покрепче или послабее, приводят к решениям, которые кажутся совершенно разными, несмотря на структурное сходство. Небольшой сдвиг равновесия между латеральной и медиальной лобной корой делает нас холодными и расчетливыми или, наоборот, эмоциональными и сверхчувствительными людьми. То, что мы воспринимаем как противоположные решения, на самом деле лишь легкие нарушения в работе единого механизма.

Это относится не только к принятию решений. Вероятно, речь идет о нашей биологической сущности: разнообразие в пределах заданного порядка вещей. Ноам Хомский вызвал немалый переполох, когда объяснил, что наши языки, каждый из которых имеет свою историю, характерные особенности и обычаи употребления, объединяет общий скелет. Это справедливо и для языка генетики. У всех нас примерно одинаковые гены, иначе было бы невозможно говорить о «геноме человека». Но гены не идентичны. К примеру, есть определенные участки генома, называемые «полиморфными» – они варьируют в широких пределах и во многом определяют уникальность каждой личности.

Разумеется, все эти семена прорастают в социальной и культурной питательной среде. Несмотря на генетическую предрасположенность и биологическую склонность к сотрудничеству, было бы абсурдно считать, что норвежцы менее коррумпированы, чем аргентинцы, только из-за другого биологического склада. Однако здесь есть важный нюанс. Не так уж странно и вполне вероятно, что структурная организация мозга развивается по-разному в культурной среде, основанной на доверии или недоверии. Именно внутри культуры происходит закручивание винтиков механизма и формируются его параметры, а результаты проявляются в том, как мы принимаем решения и кому доверяем. Иными словами, культура и мозг переплетаются в бесконечной золотой гирлянде[44].

Глава 3. Механизм, конструирующий реальность

Как в мозге появляется сознание и как бессознательное управляет нами

Сейчас появилась возможность читать и исследовать наши мысли, расшифровывая схемы мозговой активности. Например, можно определить, находится ли в сознании пациент, пребывающий в вегетативном состоянии. Мы также можем исследовать сны и узнавать, действительно ли они были такими, как мы их помним, или же это пересказ, сочиненный нашим мозгом после пробуждения. Кто просыпается, когда пробуждается сознание? Что происходит в этот момент?

Подобно времени и пространству, сознание – это то, с чем мы все хорошо знакомы, но затрудняемся определить. Мы ощущаем сознание и чувствуем его в других людях, но почти невозможно объяснить, из чего оно состоит. Оно так неуловимо, что многие обращаются к разным формам дуализма, придумывая нефизическую и непространственную сущность, олицетворяющую собой сознательный разум.

Лавуазье и жар сознания

Один из лучших французских ученых был гильотинирован восьмого мая 1794 года отрядами Максимилиана Робеспьера после обвинения в измене. Антуану Лавуазье было пятьдесят лет, и среди его богатого наследия остался «Начальный учебник химии», которому было суждено изменить мировой экономический и общественный порядок.

В зените промышленной революции паровой мотор стал двигателем экономического прогресса. Теплофизика, которая до тех пор была предметом интеллектуального любопытства, заняла в нем центральное место. Предприниматели той эпохи стремились улучшить производительность паровых механизмов. Опираясь на исследования Лавуазье, Николя Леонар Сади Карно в своих изощренных «Размышлениях о движущей силе огня» схематично описал принцип идеальной тепловой машины.

С высоты наших современных знаний мы видим нечто эксцентричное в этом научном эпосе, напоминающем нынешнюю ситуацию с человеческим сознанием. Лавуазье и Карно не имели ни малейшего понятия о том, что такое тепло. Хуже того, они застряли в промежутке между мифами и ошибочными концепциями. К примеру, они считали тепло флюидом под названием флогистон, который перетекает от более теплого тела к более холодному. Сейчас нам известно, что тепло – это следствие возбужденного состояния молекул вещества. Для людей, сведущих в этом предмете, идея теплового флюида выглядит ребяческой и почти абсурдной.

Что подумают будущие специалисты в области сознания о наших теперешних идеях? Современная нейронаука достигла уровня понимания где-то на полпути между Лавуазье и Карно. Паровые машины изменили мир XVIII века почти так же, как компьютеры и «мыслящие машины» изменяют наш мир. Будут ли эти новые машины наделены чувствами? Будут ли они иметь собственную волю, понятия, цели и желания? Будут ли они обладать сознанием? Как это было с теплом в XVIII веке, наука должна обеспечить быстрые ответы для понимания природы сознания и ее фундаментального субстрата, о котором мы до сих пор практически ничего не знаем.

Психология в предыстории нейронауки

Мне нравится думать о Зигмунде Фрейде как о Лавуазье в исследованиях сознания. Великая догадка Фрейда состоит в том, что сознательное мышление – это лишь верхушка айсберга и что человеческий разум является надстройкой на вершине подсознания. Сознательно мы можем только оценивать выводы, итоги и действия, которые совершаются мощным параллельным устройством подсознательной мысли. Фрейд совершил это открытие вслепую, наблюдая отдаленные и косвенные проявления сознания. В наши дни подсознательные мозговые процессы можно наблюдать в реальном времени с высоким разрешением.

Масса работ Фрейда и почти все его интеллектуальное наследие основаны на концепциях психологии. Но с течением времени он также сформулировал нейрофизиологическую теорию умственных процессов. Такая последовательность логична. Для понимания дыхания пульмонолог анализирует работу бронхиол и причины их воспаления.

Наблюдение структуры и функционирования сплетений нейронов головного мозга – естественный путь для желающих разобраться в природе человеческой мысли.

Зигмунд Фрейд, блестящий профессор-невропатолог и основатель психоанализа, в одном из первых трудов, посмертно опубликованном под названием «Проект научной психологии», назвал свою цель: «Создание психологии – естественной науки с объяснением психических процессов как количественных состояний, определяемых видимыми материалами нервной системы». Он добавил, что частицами, составляющими психическое вещество, являются нейроны. Эта последняя догадка, о которой известно немногим, подтверждает великолепную интуицию Фрейда.

В последние годы XIX века состоялась жаркая дискуссия между двумя учеными: Сантьяго Рамон-и-Кахалем и Камилло Гольджи. Кахаль утверждал, что мозг состоит из взаимосвязанных нейронов. Гольджи, напротив, полагал, что мозг имеет ретикулярное строение, наподобие непрерывной сети. Эта эпическая научная баталия разрешилась с помощью микроскопа. Великий экспериментатор Гольджи изобрел технику окрашивания (ныне известную как «метод Гольджи»), чтобы видеть ранее невидимые вещи. Красящее вещество добавляло контраст серым краям на сером фоне мозговой ткани, делало их видимыми под микроскопом и яркими, как золото. Кахаль пользовался той же методикой. Но он был чрезвычайно умелым и наблюдательным рисовальщиком, и там, где Гольджи видел сплошной континуум, Кахаль замечал совсем другое: отдельные частицы (нейроны), которые едва соприкасались. Хотя эти заклятые соперники сокрушили образ науки как мира объективных истин, они вместе получили первую Нобелевскую премию по физиологии. Это один из прекрасных примеров торжества науки, когда две противоборствующие идеи сходятся в получении высшей награды.

С тех пор прошло много лет. Появились гораздо более мощные микроскопы, и теперь мы знаем, что Кахаль был прав. Его работа легла в основу нейронауки, которая изучает нейроны и орган, состоящий из этих нейронов, со всеми идеями, мечтами, словами, желаниями, стремлениями, решениями и воспоминаниями, которые они производят. Но когда Фрейд начал «Проект научной психологии» и обрисовал модель мозга как сети взаимосвязанных нейронов, дискуссия между ретикулярной и нейронной гипотезами была еще далека от разрешения.

Фрейд понимал, что для естественной науки о мышлении еще не сформировались подходящие условия, поэтому сам он вряд ли смог бы развивать идеи своего «Проекта». Но мы, наследующие его работы, больше не движемся вслепую и можем принять эстафету. Возможно, настало время для Проекта по созданию психологии, основанной на биологии мозга.

Фрейд, работающий во мраке

В своем «Проекте» Фрейд создал схему первой в истории науки нейронной сети. Эта сеть воплотила в себе сущность более изощренных моделей, которые сегодня имитируют мозговую архитектуру сознания. Она состояла из трех типов нейронов – фи, пси и омега, – функционировавших как гидравлическое устройство.

Фи (Ф) – это сенсорные нейроны, образующие жесткие контуры, которые создают стереотипные реакции, такие как рефлексы. Фрейд предсказал свойство этих нейронов, которое сегодня подтверждено массой экспериментальных доказательств: они живут в настоящем. Ф-нейроны срабатывают быстро, поскольку имеют проницаемые оболочки, высвобождающие давление вскоре после его получения. Таким образом они кодируют полученный стимул и почти мгновенно «забывают» о нем. Фрейд заблуждался в том, что касается физической природы передачи сигнала: нейроны работают на электричестве, а не на гидравлике. Но принцип почти тот же: нейроны первичной зрительной коры в биофизическом смысле характеризуются быстрой зарядкой и разрядкой.

Ф-нейроны также следят за состоянием нашего внутреннего мира. К примеру, когда тело регистрирует обезвоживание, они создают ощущение жажды. То есть эти нейроны передают задачу, своего рода raison d’être[45] – в данном случае необходимость в поиске воды, но они не обладают памятью или сознанием.

Затем Фрейд представил другой тип нейронов, названный пси (ψ) – нейронами. Они способны создавать воспоминания и позволяют нейронной сети отстраняться от непосредственно происходящих событий. ψ-нейроны имеют непроницаемые оболочки, в которых отдельно накапливается и хранится история наших ощущений.

Сейчас нам известно, что работа нейронов теменной и лобной коры, отвечающих за рабочую память (например, когда вы в течение нескольких секунд запоминаете чей-то адрес или номер телефона), совпадает с предположением Фрейда. Правда, вместо непроницаемой оболочки они поддерживают активность через механизм обратной связи, позволяющий восстанавливать заряд, который они непрерывно теряют. Однако долговременная память (например, детские воспоминания) устроена совсем не так, как предполагал Фрейд.

Это сложный механизм, но в основном память сохраняется в схемах нейронных связей и в их структурных изменениях, а не в динамике электрического заряда. Это создает гораздо более стабильную и менее энергоемкую систему.

Фрейд оказался провидцем, предвосхитив другую головоломку. Сознание основано на предыдущем опыте и представлениях о будущем, поэтому оно не может быть подключено к системе Ф-нейронов, которая систематизирует только непосредственные события. А поскольку содержимое сознания – проще говоря, наши мысли – постоянно изменяется, то оно не может соответствовать системе ψ-нейронов, которая не изменяется со временем. Тогда, с явным раздражением, Фрейд описал новый тип, который он назвал омега (Ω) – нейронами. Эти нейроны, как и нейроны памяти, могут накапливать заряд со временем и организовываться в эпизоды. Гипотеза Фрейда состояла в том, что активация этих нейронов связана с осознанием, что они могут объединять события во времени и перескакивать (наподобие игры в классики) между состояниями в ритме внутренних часов.

Мы убедимся, что такие часы действительно существуют в нашем мозге и организуют сознательное восприятие как последовательность кадров в киносъемке.

Как мы узнаем в конце главы, существование этих часов может объяснить любопытную и распространенную иллюзию, которую не мог увидеть Фрейд: к примеру, почему, когда мы наблюдаем за автогонками, иногда кажется, что колеса вращаются в обратном направлении?

Свобода воли встает с кушетки

Одна из самых мощных идей в нейронной теории Фрейда была лишь слегка обозначена в его «Проекте». Ф-нейроны (ощущения) активируют ψ-нейроны (память), которые, в свою очередь, активируют Ω-нейроны (осознание, awareness). Иными словами, осознание возникает в подсознательных, а не в сознательных нейронных контурах. Эта схема лежит в основе трех взаимосвязанных идей, сыгравших решающую роль в исследовании сознания.

(1) Почти вся психическая активность является бессознательной.

(2) Бессознательное – истинный двигатель наших поступков.

(3) Сознательный разум воспринимает и, до определенной степени, распоряжается сигналами, поступающими от бессознательного. Таким образом, не сознание – подлинный автор наших осознанных действий. Но оно способно редактировать, видоизменять и цензурировать их.

Через сто лет эта триада наполнилась реальным содержанием благодаря экспериментам на мозге, описывающим и подвергающим сомнению понятие свободы воли. Существует ли иной выбор, когда мы принимаем решение? Или все уже предопределено и у нас есть лишь иллюзия контроля?

Свобода воли вышла на научную сцену в начале 1980-х годов, после основополагающего эксперимента, проведенного Бенджамином Либетом. Первая хитрость заключалась в том, чтобы ограничить свободу выражения и свести ее к рудиментарной форме: человек выбирал, когда нажать кнопку. Получалось элементарное действие: да или нет. Это простая и минимальная степень свободы, но все же это свобода. В конце концов, каждый из нас волен нажать на кнопку, когда захочет. Или нет?

Либет понял, что для ответа на эту принципиально важную загадку ему придется одновременно регистрировать три параметра.

Во-первых, тот момент, когда испытуемый, предположительно свободный в своих действиях, считает, что он принял решение. Представьте, что вы стоите на трамплине и размышляете, стоит ли нырнуть в бассейн. Процесс может быть долгим, но есть четко определенный момент, когда вы решаете прыгнуть. Заменив головокружительный трамплин обычной кнопкой, Либет с помощью высокоточного хронометра регистрировал момент, когда участники считали, что принимают решение нажать на нее. Это измерение отражает субъективную убежденность – историю о нашей свободной воле, которую мы себе рассказываем.

Либет также регистрировал мышечную активность участников, чтобы точно определить, когда они пользовались своей предполагаемой свободой и нажимали на кнопку. Он обнаружил небольшой промежуток (около 1/3 секунды) между моментом, когда они считали, что приняли решение, и нажатием. Это логично отражает скорость передачи моторного сигнала, необходимого для того, чтобы выполнить действие. Для измерения активности мозга он использовал электроэнцефалограмму (ЭЭГ); несколько маленьких электродов, прикрепленных к коже головы.

Выдающееся открытие Либета было совершено при измерении этого третьего параметра. Он обнаружил след мозговой активности, позволивший ему определить момент, когда участники принимали решение нажать кнопку. След появлялся за полсекунды до того, как они осознавали свое намерение. Это была первая демонстрация в истории науки, когда наблюдатель смог зарегистрировать мозговую активность для предсказания намерений другого человека – иными словами, для того, чтобы читать его мысли.

Эксперимент Либета открыл целую область исследований, породившую бесчисленное количество новых вопросов, подробностей и возражений. Здесь мы рассмотрим лишь три вопроса. Первые два легко решаются, а третий открывает путь к сфере, в которой мы еще знаем очень мало.

Основное критическое соображение (высказанное самим Либетом и другими учеными, продолжившими его работу) состоит в том, что момент принятия решения не всегда бывает ясным. Кроме того, его метод допускал определенную неточность при регистрации. Второе возражение состоит в том, что принятию решения предшествует процесс подготовки. Человек может принять позу ныряльщика еще до того, как решит нырнуть в бассейн. Многие из нас уходят с трамплина, так и не совершив прыжок. Возможно, Либет на самом деле наблюдал за подготовительной работой мозга перед принятием решения.

Эти два возражения снимает современный вариант эксперимента, проведенный Джоном Диланом Хайнесом в 2008 году. Он добавил два тонких, но решающих отличия. Прежде всего, точность измерения была улучшена благодаря использованию магнитного резонанса вместо электроэнцефалограммы с меньшим количеством каналов, что обеспечило высокую четкость расшифровки состояний мозга.

Во-вторых, участники получили больше свободы действий: теперь они могли выбирать между двумя кнопками. Это позволило Хайнесу отличить выбор (левая или правая кнопка) от действия (момент нажатия одной из кнопок).

С добавлением второй кнопки и появлением новой технологии поиск бессознательного источника нашего вроде бы свободного и осознанного принятия решений стал гораздо более эффективным. На основе паттерна активности участков лобной коры появилась возможность расшифровать содержание решения за десять секунд до того, как человек чувствовал, что принимает его. Область мозга, размечающая наши будущие действия, очень велика, но включает участок, лежащий спереди и посередине, с которым мы уже знакомы: поле Бродмана № 10, координирующее внутренние состояние с внешним миром. Иными словами, когда человек действительно принимает решение, он не знает, что фактически оно уже было принято несколько секунд назад.

Более трудная проблема, связанная с экспериментом Либета, – понимание того, что происходит, если кто-то осознанно решает нажать кнопку, но затем намеренно останавливается. Иными словами, сознание не обладает ни возможностью, ни свободой воли, чтобы запустить выполнение действия, – это задача бессознательного. Но когда действие становится наблюдаемым, сознание может изменить или вообще остановить его. В данном сценарии сознание выступает в роли своеобразного предварительного просмотра наших действий, чтобы фильтровать и корректировать их.

Если кто-то в эксперименте Либета решил нажать на кнопку, а затем изменил свое мнение, можно наблюдать ряд мозговых процессов. Первый процесс определяет намерение действия, которое не будет осуществлено. Второй включает систему мониторинга и цензурирования, управляемую другой структурой в лобной коре мозга, о которой мы уже упоминали, – передней поясной извилиной.

Можно ли сказать, что осознанное решение остановить действие тоже берет начало в бессознательном источнике? Насколько мне известно, это остается загадкой. Суть проблемы обрисована в стихотворении Борхеса о шахматных фигурах:

Бог движет игроком, который двигает фигуру.

Но что за Бог, стоящий за спиной у Бога,

Организует план в пыли времен, средь снов и упований?

В этом бесконечном повторении намерений, управляющих другими намерениями (решение нырнуть в бассейн, колебание и решение остановиться, потом другое решение, которое успокаивает страх, чтобы могло осуществиться первое решение…), возникает замкнутая петля – способность мозга наблюдать за собой. И, как мы увидим дальше, вполне возможно, что эта петля лежит в основе концепции сознания.

Толкователь сознания

Два полушария мозга соединены мощной структурой нейронных волокон – мозолистым телом. Оно похоже на систему мостов, направляющих движение транспорта между двумя половинами города, разделенного рекой; без мостов город окажется расколотым надвое. Без мозолистого тела полушария мозга изолированы друг от друга. Несколько лет назад с целью избавления от некоторых видов эпилепсии, устойчивых к фармакологическому лечению, пациентов подвергали каллозотомии – хирургической процедуре, в ходе которой полушария мозга оказывались отделены друг от друга. Эпилепсия – в определенной мере проблема взаимосвязанности мозга, которая приводит к циклам нейронной активности, взаимно подкрепляющим друг друга. Каллозотомия прерывает движение токов внутри мозга и представляет собой драматичный, но эффективный способ прекращения этих циклов, а значит, и эпилептических припадков.

Что происходит с языком, эмоциями и решениями тела, управляемого двумя полушариями, когда они теряют связь друг с другом? Обстоятельный ответ, позволяющий понять распределение функций между полушариями, в 1981 году принес Роджеру Сперри Нобелевскую премию, которую он разделил с Торстеном Визелем и Дэвидом Хьюбелом. Вместе со своим учеником, Майклом Газзанигой, Сперри совершил необыкновенное открытие, которое, как и эксперимент Либета, изменило наше понимание того, как работает сознание и как мы конструируем реальность.

Без мозолистого тела информация, доступная одному полушарию, оказывается недоступной для другого. Поэтому каждое полушарие создает свое описание реальности, причем оба варианта существуют в одном теле. Правое полушарие видит только левую половину мира и контролирует левую часть тела, и наоборот. Кроме того, некоторые когнитивные функции во многом сводятся к работе одного полушария. Типичные примеры – язык (левое полушарие) и способность рисовать и представлять объект в пространстве (правое полушарие). Поэтому, если пациентам с разделенными полушариями показывают предмет, который находится на левой стороне их зрительного поля[46], они могут нарисовать его, но не могут назвать. Если объект находится на правой стороне их зрительного поля, он может быть назван, но не изображен.

Великим открытием Сперри стало понимание того, как наше сознание создает описание мира. Представьте следующую ситуацию: пациентам с разделенными полушариями дают инструкцию на левой стороне их зрительного поля: например, что они получат вознаграждение, если поднимут бутылку воды. Поскольку эта инструкция представлена в левом поле, она доступна лишь для правого полушария. Пациент поднимает бутылку. Потом в другое полушарие поступает вопрос, почему он это сделал. Каким будет ответ? С точки зрения левого полушария, которое не видело инструкцию, правильным ответом будет «Не знаю». Но пациенты поступают по-другому: они выдумывают подходящую историю. Они находят причины и говорят, что им захотелось пить или что они хотели налить воды кому-то другому.

Левое полушарие сочиняет правдоподобную историю с целью оправдать действие пациента, так как реальный мотив поступка для него недоступен. Поэтому сознательный разум выступает не только в роли ведущего, но и в роли толкователя, сочинителя истории, задним числом объясняющей наши часто необъяснимые поступки.

«Представлементы»: свобода самовыражения

Наверное, самый поразительный аспект этих вымышленных историй, сочиняемых пациентами с разделенными полушариями, – они не являются умышленными фальсификациями ради того, чтобы скрыть неведение. Истории правдивы для тех, кто их выдумывает. Способность сознания выступать в роли интерпретатора и сочинять события проявляется гораздо чаще, чем мы думаем.

Группа шведов из Лунда, неподалеку от Истада, где сыщик Курт Валландер[47] по-своему работает с загадками разума, придумала более зрелищный вариант эксперимента с интерпретацией. Эти шведы не только ученые, но и фокусники. Они хорошо знают, как повлиять на выбор зрителей, чтобы те поверили в иллюзии во время представления, и заставить их думать, будто они приняли совершенно свободное решение в ходе эксперимента. Такой способ проверки свободы воли – аналог проекта Либета в области шоу-бизнеса.

Эксперимент, или фокус (здесь это одно и то же), выглядит так: людям показывают две карточки с лицами разных женщин. Они должны решить, какая из женщин более привлекательна, а потом, глядя на фото, обосновать свой выбор. На первый взгляд, все очень просто. Но иногда ученый, одновременно выступающий в роли фокусника, дает участнику не ту карточку, которую тот выбрал. Экспериментатор использует ловкость рук, чтобы подмена осталась незамеченной. И тогда происходит нечто необыкновенное. Вместо того чтобы сказать: «Извините, я выбрал другую карточку», большинство участников начинает приводить аргументы в пользу выбора, которого они не совершали. Они прибегают к выдумкам; наш мозг опять сочиняет ретроспективную историю для объяснения неизвестных ему событий.

В Буэнос-Айресе мы с моим коллегой Андрешем Резником придумали комбинацию фокусов и научного исследования для проведения наших собственных «представлементов» – представлений-экспериментов. Мы с Андрешем изучали психологическое принуждение – основополагающее понятие мастерства иллюзии, которое почти противоположно свободе воли. В нем используются хитроумные инструменты, вынуждающие зрителей видеть или делать то, чего хочет фокусник. В своей книге «Свобода самовыражения» великий испанский иллюзионист Дани Да Ортис подробно объясняет, как фокусники используют речь, взгляд и походку. Во время «представлемента», когда ученый-фокусник спрашивает зрителей, выбрали ли они карту, «которую на самом деле хотели выбрать», он следует строго определенному сценарию для изучения нашего восприятия, памяти и процесса принятия решений.

Пользуясь этими инструментами, мы доказали то, что известно любому иллюзионисту: зрители понятия не имеют, что их к чему-то принуждают, и убеждены в полной свободе своего выбора. Впоследствии они сочиняют истории – иногда весьма причудливые – для объяснения и оправдания решений, которых никогда не принимали.

Затем мы перенесли этот эксперимент со сцены в лабораторию и провели электронный вариант фокуса с принуждением. Мы показывали участникам серию карт в очень быстрой последовательности. Одна из них демонстрировалась с небольшой задержкой. Эта перемена оставалась незамеченной для участников, но почти в половине случаев заставляла их выбирать «навязанную» карту.

Преимущество этого лабораторного эксперимента в том, что, пока участники наблюдают за мелькающей колодой и делают свой выбор, мы можем наблюдать за расширением их зрачков – автономной неосознанной реакцией, которая, помимо всего прочего, обозначает степень внимания и сосредоточенности. Вместе с этим мы обнаружили признаки различия между свободным и вынужденным выбором. Когда человек выбирает «навязанную» карту, то примерно через одну секунду после решения его зрачки расширяются почти в четыре раза. Иными словами, тело знает, когда выбор был вынужденным, но сам наблюдатель не осознает этого. Наши глаза – более надежный индикатор истинной причины решения, чем наши мысли.

Эти эксперименты касаются старой философской дилеммы ответственности и в определенной степени ставят под вопрос упрощенное представление о свободе воли. Но они ни в коей мере не опровергают это представление. Мы не знаем, где и как зарождается «подсознательный импульс» Либета. На данном этапе мы можем лишь строить догадки, как делал Лавуазье со своей теорией теплового флюида.

Прелюдия к сознанию

Мы видели, что мозг способен наблюдать за своими процессами с целью контролировать, замедлять, видоизменять и останавливать их или просто управлять ими. Этот процесс образует замкнутую петлю, которая становится прелюдией к сознанию. Теперь мы рассмотрим, как три вроде бы невинных и прозаических вопроса помогают раскрыть и понять причину происхождения этой петли и последствия ее работы.

Почему мы не можем щекотать сами себя?

Мы можем смотреть на себя, трогать и ласкать себя, но не можем себя пощекотать. Великий натуралист и основатель современной биологии Чарльз Дарвин подробно изучал этот вопрос. Он полагал, что щекотка действует лишь в том случае, если человека застигают врасплох, а когда мы делаем это сами, то фактор неожиданности исчезает. Звучит логично, но, увы, это не так. Любой, кто щекотал другого человека, хорошо знает, что если предупредить жертву заранее, то щекотка так же эффективна, если не сказать больше. Проблема рефлекторной невозможности пощекотать самого себя гораздо более загадочна, чем кажется.

В 1971 Ларри Вейскранц опубликовал в журнале Nature статью под названием «Предварительные замечания о возможности пощекотать себя». Щекотка впервые заняла центральное место в исследовании человеческого сознания. Крис Фрит, еще одна именитая фигура в истории неврологии, тоже серьезно относился к щекотке и считал ее важной темой в исследовании сознания.

Фрит соорудил «щекотун» – механическое устройство, позволявшее людям щекотать себя. Деталью, превратившей игру в научное исследование, была возможность изменять интенсивность щекотки и задерживать действие аппарата. Когда «щекотун» работает с полусекундной задержкой, создается впечатление, будто тебя щекочет кто-то другой. Если между действием и его последствием проходит некоторое время, это создает эффект непривычности и новизны, изменяющий восприятие щекотки[48].

Почему изображение, на которое мы смотрим, не движется, когда мы переводим взгляд в разные стороны?

Наши глаза постоянно находятся в движении. В среднем они совершают три саккады (быстрых перемещения) в секунду. При каждой из них наши глаза с большой скоростью смещаются с одной стороны образа на другую. Но если они движутся, то почему образ, который они создают в нашем мозге, остается статичным?

Теперь нам известно, что мозг редактирует визуальную историю. Он похож на оператора-постановщика конструируемой нами реальности. Стабилизация изображения опирается на два механизма, которые сейчас пробуют использовать в цифровых камерах. Первый из них называется саккадическим подавлением: мозг в буквальном смысле прекращает запись, когда глаза движутся. Иными словами, в ту долю секунды, когда наши глаза находятся в движении, мы совершенно слепы.

Это можно проверить в ходе простого домашнего эксперимента: встаньте перед зеркалом и направьте взгляд на один глаз вашего отражения, потом на другой. Разумеется, при этом ваши глаза движутся, но в зеркале они неподвижны. Это следствие моментальной слепоты, возникающей в момент перевода взгляда.

Хотя мы редактируем мысленное кино во время движения глаз, остается одна проблема. После саккады изображение должно «дергаться», как это бывает в домашних видеофильмах или в кино направления «Догма 95»[49], когда кадр моментально перескакивает с одного участка на другой. Но этого не происходит. Почему? Оказывается, рецепторы нейронов зрительной коры, в чем-то похожие на пиксели, кодирующие каждую единицу изображения, тоже движутся, компенсируя движение глаз. Так возникает ровный поток восприятия, где изображение остается статичным, несмотря на постоянное смещение кадра. Это один из многих примеров того, как наш сенсорный аппарат резко перестраивается в соответствии с информацией о будущих действиях, поступающей от мозга. Можно сказать, что зрительная система похожа на активную камеру, которая осознает свои действия и меняет режим записи в зависимости от планируемого движения. Это еще один след формирования петли восприятия. Мозг информирует сам себя; он ведет запись своей деятельности. Можно назвать это прелюдией к сознанию.

Хотя речь идет о совершенно ином механизме, здесь мы наблюдаем тот же принцип, из-за которого невозможно пощекотать самого себя. Мозг предвидит действие, которое он совершит, и это предупреждение создает сенсорное изменение. Предчувствие не работает на осознанном уровне: мы не можем умышленно избежать ощущения щекотки или намеренно редактировать визуальный поток, но в нем заключается источник сознания.

Откуда мы знаем, что голоса в нашей голове принадлежат нам?

Мы целыми днями разговариваем сами с собой и почти всегда делаем это очень тихо. При шизофрении этот диалог сливается с реальностью в мыслях, наполненных галлюцинациями. По словам Криса Фрита, галлюцинации возникают из-за неспособности шизофреников распознать, что внутренние голоса принадлежат им самим. Поэтому, как и в случае со щекоткой, не понимая, что это их собственные голоса, больные не могут контролировать их.

Этот аргумент выдержал суровые экспериментальные испытания. Слуховая кора – часть мозга, которая систематизирует звуки, слабо реагирует, когда мы слышим свой голос в реальном времени. Но если его записать, а затем прослушать в другом контексте, он создает гораздо более сильную мозговую реакцию. Этого не происходит в слуховой коре больных шизофренией, чей мозг не различает собственный голос в реальном времени и в записи.

Со стороны бывает трудно понять причуды ума. Разве можно воспринимать свои мысленные разговоры как голоса вокруг? Они внутри нас, мы создаем их, и они явно принадлежат нам. Однако есть пространство, в котором почти каждый из нас совершает такую же ошибку: это пространство сновидений. Сны – тоже вымыслы, созданные нашим воображением, но они обладают собственной властью; нам бывает трудно, даже почти невозможно сопоставить их с действительностью. Более того, часто мы не распознаем их как плоды нашего воображения. Именно поэтому мы испытываем облегчение, когда просыпаемся от кошмара. В определенном смысле сны и шизофрения похожи, так как в обоих случаях человек не распознает (или не признает) в них свое авторство[50].

Круг сознания

Эти три феномена предполагают общую исходную точку. Когда выполняется действие, мозг не только посылает сигнал в моторную кору, управляющую движением глаз и рук, но и заранее предупреждает себя о необходимости дальнейшей адаптации. Он делает это для того, чтобы «стабилизировать камеру», распознавать внутренние голоса как свои собственные. Этот механизм называется эфферентным копированием; так мозг наблюдает за собой и проводит мониторинг своих действий.

Мы уже видели, что мозг – источник бессознательных процессов, которые иногда проявляются в двигательной активности. Незадолго до осуществления они становятся видимыми для самого мозга, который идентифицирует их как собственные. У такого вида «мозговой подписи» есть последствия. Они наступают, когда наши глаза движутся, когда мы не можем пощекотать себя или мысленно узнаем собственный голос. В самых общих чертах можно считать этот механизм нашим внутренним протоколом обмена данными.

Здесь применима полезная аналогия. Когда компания решает приступить к запуску нового товара, она сообщает об этом в разные подразделения, чтобы они могли координировать процесс: в отдел маркетинга, отдел продаж, отдел контроля качества, отдел по связям с общественностью и так далее. Если внутренние коммуникации (механизм эфферентного копирования) плохо работают, то возникают нестыковки. К примеру, отдел снабжения отмечает уменьшение запасов сырья и гадает о причине, так как не знает о запуске нового товара. Сходным образом, из-за недостатка внутренней информации наш мозг создает правдоподобный сценарий, объясняющий положение вещей. В этой аналогии можно увидеть метафору шизофрении – иллюзии возникают из-за недостатков внутреннего протокола обмена данными.

Разумеется, это умозрительный пример, ведь компания не осознает себя. Предпосылка для сознания возникает, когда мозг начинает направлять информацию о своих знаниях и состоянии в свои разные отделы. Эта дискуссия станет более конкретной в будущем, когда мы сконструируем аппараты, проявляющие все свойства сознания. Будем ли мы считать их разумными? Какие права и обязанности они получат?

Физиология сознания

Мы живем в беспрецедентную эпоху, когда «фабрику мышления» можно наблюдать в реальном времени. Как изменяется активность мозга, когда мы осознаем тот или иной процесс?

Самый прямой ответ на этот вопрос можно получить при сравнении реакций мозга на два идентичных сенсорных стимула, которые из-за внутренних флуктуаций – внимания, сосредоточенности, сна или бодрствования, движутся по разным субъективным траекториям. В одном случае мы сознательно воспринимаем стимул: мы можем говорить о нем и давать отчет о своих ощущениях. В другом случае стимул воздействует на органы чувств без участия сознания и продолжает свой путь внутри мозга, не приводя к качественному изменению нашего субъективного восприятия. Это подпороговый, или сублиминальный, стимул. Давайте представим самый распространенный пример такого стимула: кто-то обращается к нам, когда мы проваливаемся в сон. Слова быстро исчезают, но мы по-прежнему слышим звуки голоса.

Сначала посмотрим, как подпороговый образ отображается в мозге. Допустим, сенсорная информация в виде света поступает на сетчатку и преобразуется в электрохимические импульсы, которые передаются по аксонам в таламус, расположенный в самом центре мозга. Оттуда они поступают в первичную зрительную кору, расположенную в затылочной части мозга у основания шеи. Примерно через 170 миллисекунд после того, как зрительный стимул попадает на сетчатку, в зрительной коре мозга начинается волна активности. Эта задержка вызвана не только проводимостью нейронов, но и структурой состояния мозга, которое соответствует стимулу. Наш мозг в буквальном смысле живет прошлым.

Активация зрительной коры так хорошо передает свойства стимула: цвет, яркость, движение, – что в лабораторных условиях можно воссоздать изображение на основе схемы активности мозга. Самое удивительное, что это происходит даже в тех случаях, когда образ воспринимался на бессознательном уровне. Иными словами, образ какое-то время остается «записанным» в мозге, даже если соответствующая мозговая активность не отразилась в сознании. С помощью определенной технологии записанный образ можно реконструировать и воспроизвести. Таким образом, теперь мы в буквально смысле можем наблюдать бессознательное.

Поток мозговой активности, происходящий под порогом сознания, сходен с тем, который вызывает избранный стимул, способный достичь уровня сознательного нарратива. Это след бессознательного формирования условных реакций в мозге, схематично описанного Фрейдом. Но с точки зрения феноменологии и субъективного восприятия бессознательное сильно отличается от сознательного разума. Какие события в нашем мозге отделяют один процесс от другого?

Решение этой проблемы очень похоже на причину распространения пожаров и сообщений в Twitter. Некоторые сообщения циркулируют в локальном пространстве, так же как некоторые пожары ограничиваются небольшими участками леса. Но время от времени, в силу обстоятельств, изначально присущих объекту (содержание твита, интенсивность пожара), или внешних условий (времени суток в социальной сети, сырости почвы), огонь или твит могут охватить всю территорию. Они начинают активно распространяться, питая сами себя, становятся вирусными или неконтролируемыми.

Когда интенсивность нейронной реакции на стимул превышает определенный порог, примерно через 300 миллисекунд появляется вторая волна мозговой активности. Она не ограничивается отделами мозга, связанными с сенсорной природой стимула (зрительная кора для образов или слуховая кора для звуков) и распространяется по мозгу, как лесной пожар.

Если эта вторая мощная волна охватывает почти весь мозг, стимул становится осознанным. В противном случае этого не происходит. Мозговая активность оставляет отпечаток наподобие «цифровой подписи» сознания. Она позволяет определить, находится ли человек в сознании, проникнуть в его внутренний мир и узнать содержание его разума.

Волна мозговой активности, регистрируемая только при сознательных процессах, имеет такие характеристики:

(1) МОЩНАЯ. Состояние сильной активности распространяется по всему мозгу.

(2) СИНХРОНИЗИРОВАННАЯ И СОГЛАСОВАННАЯ. Мозг состоит из разных элементов, выполняющих конкретные функции. Когда стимул достигает сознания, все эти элементы синхронизируются.

(3) ОПОСРЕДОВАННАЯ. Как мозгу удается достичь мощной и согласованной активности между элементами, которые обычно функционируют независимо друг от друга? Что выполняет эту задачу? Для ответа снова прибегнем к аналогии с социальными сетями. Что делает информацию вирусной? В сети есть коммутаторы, или центры интернет-траффика, действующие как огромные распространители информации. К примеру, если Google дает конкретной информации приоритет в поиске, ее распространение резко возрастает.

В мозге есть как минимум три структуры, выполняющие эту роль:

(а) Лобная кора, которая осуществляет функции «диспетчерской вышки».

(б) Теменная кора, которая прокладывает динамично изменяющиеся маршруты между разными частями мозга. Она действует подобно железнодорожной стрелке, позволяющей поезду переходить с одного пути на другой.

(в) Таламус, который находится в центре мозга, связан со всеми отделами коры мозга и соединяет их друг с другом. При торможении таламуса движение информации в мозговой сети сильно нарушается, – как если бы однажды отключился Google, – и разные элементы коры мозга не могут синхронизировать свои функции, что приводит к исчезновению сознания.

(4) КОМПЛЕКСНАЯ. Лобная кора, теменная кора и таламус позволяют разным частям мозга действовать согласованно. Но насколько согласованной должна быть мозговая активность, чтобы функционировать эффективно? При полной дезорганизации обмен информациями между разными элементами становится невозможным. С другой стороны, при полной синхронности исчезают все иерархии и категории, поэтому функциональные модули и структуры, выполняющие специализированные функции, не могут сформироваться. В крайних состояниях абсолютной упорядоченности или хаотичности сознание исчезает.

Иными словами, синхронизация должна иметь промежуточный уровень сложности и упорядоченности. Это можно понять с помощью аналогии с музыкальной импровизацией: если она совершенно дезорганизована, получается какофония; если мелодия однородна и один инструмент похож на другой, все богатство музыки пропадает. Самое интересное происходит на промежуточном уровне между двумя этими состояниями, где согласованность между разными инструментами имеет определенную степень свободы. То же самое относится к сознанию.

Расшифровка сознания

В июле 2005 года женщина впала в кому после автомобильной аварии. После необходимых процедур, включая хирургическое вмешательство с целью уменьшить внутричерепное давление из-за многочисленных кровоизлияний, к ней много дней не возвращалось сознание. Иногда женщина непроизвольно открывала глаза. У нее сохранились циклы сна и бодрствования и некоторые рефлексы. Но она не подавала знаков, указывавших на осознанную реакцию. Все эти факторы соответствовали диагнозу вегетативного состояния[51]. Оставался ли шанс, что, вопреки всем клиническим признакам, у пациентки сохранилась богатая психическая жизнь, а ее субъективное внутреннее восприятие сходно с восприятием человека в полном сознании? Как узнать об этом? Как исследовать психическую жизнь разума, если человек не может передать свои мысли?

В общем и целом, психические состояния людей – счастье, желание, скука, усталость, ностальгия – выражаются в их жестах, словах или звуках, которые они издают. Речь позволяет более или менее осмысленно делиться нашими внутренними состояниями, будь то любовь, желание, боль, особые воспоминания или образы. Но если вы не можете выразить свое внутреннее состояние, например во время сна, то человек остается замкнутым в себе. Пациенты в вегетативном состоянии никак не выражают свои мысли и чувства, поэтому раньше было логично полагать, что они лишены сознания.

Но все изменилось. Свойства сознательной активности мозга, которые мы перечислили выше, позволяют объективно судить о том, обладает ли человек характерными признаками сознания. Они действуют как инструмент для расшифровки и интерпретации психического состояния людей, что особенно важно, когда других способов нет: например, для пациентов в вегетативном состоянии.

Наблюдая за воображением

Примерно через семь месяцев после автомобильной аварии врачи провели исследование пациентки с использованием функциональной магниторезонансной томографии. Активность ее мозга при прослушивании различных фраз была сравнима с активностью мозга здорового человека. Самое интересное, что ее реакция оказывалась более ярко выраженной, если фраза была двусмысленной. По-видимому, мозг боролся с этой двойственностью, что указывало на активную работу мысли. Возможно, на самом деле женщина не находилась в вегетативном состоянии? Наблюдений за ее мозгом было недостаточно для однозначного ответа на такой важный вопрос. Во время глубокого сна или под анестезией, когда считается, что человек находится в бессознательном состоянии, мозг тоже особым образом реагирует на фразы и звуки. Можно ли точнее обнаружить характерные признаки активного сознания?

Когда здоровый бодрствующий человек представляет, что он играет в теннис, то сильнее всего активируется часть мозга, известная как дополнительная моторная зона (ДМО, SMA). Эта часть контролирует движение мышц[52]. С другой стороны, когда человек представляет, как он ходит по своему дому (все мы способны мысленно проследить маршрут на карте: линию железной дороги, расположение городских улиц, тропинки, адреса друзей, бабушек и так далее), то активируется система, включающая главным образом парагиппокамп и теменную кору.

Это явление можно использовать для ограниченной, но эффективной расшифровки мыслей. Больше не нужно спрашивать человека, о чем он думает – об игре в теннис или о прогулке по дому. Достаточно расшифровать схему его мозговой активности. Мы практически можем читать мысли, хотя бы на уровне двоичного кода, обозначающего прогулку или игру в теннис. Этот инструмент приобретает особенно важное значение, когда нельзя спросить прямо или человек не может ответить на наши вопросы.

Может ли двадцатитрехлетняя женщина в вегетативном состоянии представлять подобные ситуации? В январе 2006 года британский ученый Адриан Оуэн и его коллеги попросили пациентку представить, как она играет в теннис, потом – как она ходит по своему дому, и снова теннис. Эти просьбы чередовались несколько раз.

Ее мозговая активность оказалась такой же, как у здорового человека. Поэтому можно было с разумной вероятностью предположить, что у пациентки активное воображение, а следовательно, и осознанные мысли, о чем не могли догадаться ее врачи, опираясь на клинические наблюдения.

Тот момент, когда женщине удалось пробиться через непроницаемую оболочку, много месяцев скрывавшую ее мысли, когда Оуэн и его коллеги прочитали их в ее сознании, стал важной вехой в истории человеческого общения.

Оттенки сознания

Эксперимент с вопросами о теннисе и прогулке по дому имел даже большее значение, чем можно было предположить. Это был способ общения: ограниченный, но эффективный.

На его основе мы можем создать нечто вроде азбуки Морзе. Каждый раз, когда ты хочешь сказать «да», представь, что ты играешь в теннис. Когда хочешь сказать «нет», представь, что ты гуляешь по дому. Таким образом группа Оуэна впервые установила канал общения с другим пациентом в вегетативном состоянии, которому было 29 лет. Когда его спросили, зовут ли его отца Александром, активировалась дополнительная моторная зона, которая соответствовала игре в теннис и в данном случае означала утвердительный ответ. Потом его спросили, зовут ли его отца Томасом, и активировался парагиппокамп, что соответствовало прогулке по дому и в установленном коде общения означало «нет». Пациенту задали пять вопросов, на которые он правильно ответил с помощью этого метода. Но он не ответил на шестой вопрос.

Исследователи утверждали, что он, вероятно, не слышал вопроса или заснул. Разумеется, это очень трудно определить при вегетативном состоянии. И все же результат эксперимента показывает огромный потенциал этого окна в ранее недоступный мир, хотя и вызывает определенный скептицизм.

Последнее замечание, на мой взгляд, – актуальное и необходимое предупреждение о «нарушенном звене» коммуникации, искажающем действительность. Попытки общения с такими пациентами выглядят многообещающе, но остаются крайне рудиментарными. Возможно, нынешние ограничения удастся преодолеть с помощью технологии, но было бы заблуждением верить или убеждать других в наличии сознания, сходного по форме или содержанию с сознанием нормального человека. Возможно, это гораздо более запутанное и беспорядочное состояние распавшегося, фрагментированного разума. Откуда нам знать?

Мы с Тристаном Бекинштейном, моим другом и спутником во многих предприятиях, решили заняться этим вопросом. Наш подход был почти минималистским: мы старались определить минимум поведения, характерного для сознания. Мы нашли решение в эксперименте, проведенном Ларри Сквайром, великим нейробиологом и исследователем памяти, который адаптировал классические опыты Павлова.

Эксперимент выглядел так. Человек смотрит фильм Чарли Чаплина и слышит последовательность тонов: бип – бууп, бип – бип-бууп… Один тон высокий, другой низкий. Каждый раз, когда звучит низкий тон[53], секунду спустя человек ощущает слега раздражающее дуновение воздуха в глаза.

Около половины участников выявили закономерность: низкий тон сопровождается дуновением воздуха. Другие не поняли взаимосвязи и не усвоили правила игры. Они могли описать оба тона и досадный порыв воздуха, но не видели никакой связи между ними. Лишь те, кто осознанно описывал закономерность, приобрели условный рефлекс и закрывали глаза после низкого тона, избавляясь от раздражающего дуновения.

Результаты Сквайра кажутся бесхитростными, но они весьма показательны. Крайне простая процедура устанавливает минимальный тест (тест Тьюринга) на наличие сознания. Она соединяет то, что мы хотим узнать (обладают ли сознанием пациенты в вегетативном состоянии), и то, что мы можем измерить (реакция моргания). Пациенты в вегетативном состоянии способны моргать, так что мы с Тристаном сможем определить наличие у них сознания.

Я помню этот момент, один из немногих в моей научной карьере, когда я испытал восторг открытия: в Париже мы с Тристаном обнаружили, что пациент способен учиться точно так же, как люди в полном сознании. Но потом, повторяя процедуру, мы убедились, что лишь трое из тридцати пяти пациентов, прошедших тестирование, проявляют эту остаточную форму сознания.

В течение многих лет мы совершенствовали экспериментальную процедуру, чтобы больше узнать, какое представление о реальности могут иметь «вегетативные» пациенты с признаками сознания. Для этого Тристан усовершенствовал эксперимент со звуками; теперь участникам предстояло догадаться что дуновение воздуха предшествует разным словам из одной семантической категории. Для установления такой связи недостаточно осознания: пациентам нужно было обратить внимание на слова. То есть рассеянные пациенты учились гораздо медленнее.

Так мы смогли исследовать сосредоточенность внимания у «вегетативных» пациентов и обнаружили, что их процесс обучения очень похож на обучение рассеянных людей. Наверное, это лучшая метафора для работы разума «вегетативных» пациентов с признаками сознания: непостоянство мышления, которое находится в очень неустойчивом, менее внимательном и разобщенном состоянии.

У сознания много характерных признаков. Их можно использовать в разных сочетаниях для определения его наличия или отсутствия, но все аргументы «за» и «против» нельзя считать решающими или окончательными. Если лобные доли и таламус пациента работают нормально, если его мозговая активность находится на среднем уровне согласованности, если определенные стимулы генерируют синхронную реакцию нейронов и примерно через 300 миллисекунд образуется мощная волна мозговой активности; кроме того, если у пациента наблюдаются следы воображения и способность к обучению, требующему участия сознания, – так вот, если все эти признаки присутствуют одновременно, то вполне вероятно, пациент находится в сознании. Если же наблюдаются лишь некоторые из них, вероятность уменьшается. Сочетание всех этих инструментов остается лучшим на сегодня средством для объективного диагноза наличия сознательной деятельности.

Обладают ли младенцы сознанием?

Исследование разума взрослых открывает окно в таинственный мир мышления новорожденных детей. Как развивается сознание до того, как ребенок получает возможность проявить его в виде жестов и немногочисленных слов?[54]

Новорожденные обладают гораздо более изощренной и абстрактной организацией мышления, чем можно представить. Как мы убедились в главе 1, они способны формировать числовые и нравственные понятия. Но этот процесс мышления может оставаться неосознанным и мало что говорит нам об их субъективных ощущениях в ходе развития. Осознают ли младенцы то, что происходит с ними: воспоминания, любимых людей, чувство печали? Или же они просто проявляют рефлексы и бессознательное мышление?

Это совершенно новая область исследований. Одной из первых к ней решила подступиться моя подруга и давняя коллега по профессии Гилен Деаэн-Ламбертц. Она выбрала простую стратегию наблюдения за тем, соответствует ли мозговая активность младенцев характерным признакам, указывающим на сознательное мышление у взрослых. Эта стратегия похожа на эксперимент, который проводился с целью понять, как сознательные процессы отличаются от бессознательных в мозге взрослого человека.

В возрасте пяти месяцев формирование первой волны мозговой реакции практически завершается. Эта волна соответствует обработке визуальных стимулов независимо от того, происходит ли это на сознательном или неосознанном уровне. Зрительная кора младенца уже может распознавать лица и делает это так же быстро и уверенно, как и взрослые люди.

Вторая волна, связанная исключительно с осознанным восприятием, изменяется в процессе развития. В возрасте одного года она практически сложилась и по форме сходна с восприятием взрослого человека, но с одним важным отличием: она гораздо медленнее. Вместо 300 миллисекунд она консолидируется примерно через одну секунду после распознавания лица, как будто сознание ребенка работает с небольшой задержкой. Это похоже на интернет-трансляцию футбольного матча, когда мы слышим, как наши соседи у телевизора кричат «Гол!», прежде чем сами видим это.

Задержка реакции значительно сильнее выражена у пятимесячных младенцев. Задолго до того как они начинают говорить или ползать и едва могут сидеть, младенцы уже обладают мозговой активностью, указывающей на резкую и продолжительную реакцию, которая сохраняется даже после исчезновения внешнего импульса.

Пока это лучшее доказательство того, что младенцы осознают видимый мир. Их сознание слабо фокусируется на четких образах, оно наверняка более сумбурное, медленное и неуверенное, но тем не менее это сознание. По крайней мере, об этом свидетельствует состояние их мозга.

Здесь наука вступает на совершенно неизвестную до сих пор территорию: субъективное мышление младенцев. Речь не о том, что они способны делать, наблюдать и помнить, на что реагировать, а о чем-то более личном и скрытом от чужих глаз – о содержании их сознания.

Состояние сознания младенца или человека в вегетативном состоянии больше не определяется нашими догадками. Теперь мы располагаем инструментами, которые помогают нам в реальном времени наблюдать за работой «фабрики мышления». Эти инструменты позволяют преодолеть самые таинственные и непроницаемые преграды одиночества.

Мы по-прежнему очень мало знаем о материальной основе сознания, – точно так же, как раньше естествоиспытатели мало знали о теплофизике. Но, как ни удивительно, несмотря на недостаток знаний, мы уже умеем манипулировать сознанием: включать и выключать, читать и распознавать его.

Глава 4. Путешествия сознания

Что происходит в мозге, когда мы видим сны; можно ли расшифровывать сновидения, управлять и манипулировать ими?

Измененные состояния сознания

Они лежат на диване. Тихим, монотонным голосом он рассказывает ей сказку, которую рассказывал уже тысячу раз. Он выдыхает воздух, который заставляет вибрировать его голосовые связки. Звук модулируется его нёбом, губами и языком. Менее чем за тысячную долю секунды эта звуковая волна достигает уха его дочери. Звук превращается в движение на барабанной перепонке. Это движение активирует рецепторы на верхушках волосковых клеток – чуда биомеханики, которое преобразует вибрации воздуха в электрические импульсы. С каждым колебанием этих клеток открываются микроскопические каналы в мембранах, через которые проникают ионы. Они создают электрический ток, распространяющийся по слуховой коре, чья нейронная активность кодирует слова, которые девочка, как всегда, повторяет шепотом. Слова, звучавшие тихим отцовским голосом, оживают в ее уме как волшебная история, которую она уже тысячу раз слышала раньше.

Теперь она дышит глубже, зевает и потягивается. Она засыпает. Он продолжает рассказывать сказку, не меняя тона, ритма и громкости звука. Звук распространяется, как и раньше, и достигает барабанной перепонки его дочери, вызывая колебания волосковых клеток и посылая ионные токи, активирующие ее слуховую кору. Все как прежде, но она больше не создает историю в уме и не повторяет слова шепотом. Или нет? Куда попадают слова, которые мы слышим во сне?

Тристан Бекинштейн решил изучить этот вопрос и придумал простой эксперимент, идеально подходящий для засыпания. Повторение слов – игра из детства. Это отличается от нашего представления о лабораторном эксперименте; дело происходит в постели, где человек слушает монотонный убаюкивающий голос: слон, стул, стол, белка, страус… Каждый раз, когда произносится название животного, участник должен пошевелить правой рукой, а если это предмет мебели – то левой рукой. Это легко, но действует завораживающе. Вскоре реакции становятся прерывистыми. Иногда они сильно замедляются и, наконец, исчезают. Дыхание человека все глубже, и электроэнцефалограмма показывает синхронное состояние, означающее, что он уже спит. Слова продолжают звучать по инерции, как в отцовской сказке, когда он предполагает, что дочь слушает его во сне.

Наблюдая следы, оставляемые голосом при переходе ко сну, Тристан обнаружил, что в спящем мозге голос превращается в слова, и эти слова обретают смысл. Более того, мозг продолжает ту же игру: участок, который управляет движением правой руки, каждый раз активируется при упоминании животного, а участок, управляющий движением левой руки, активируется при упоминании предмета домашней обстановки, как было установлено правилами эксперимента.

У сознания есть рубильник «включено/выключено». Во сне, в коматозном состоянии или под анестезией он выключает сознание. В некоторых особенно тяжелых случаях сознание отключается резко и полностью. В других ситуациях, например, при переходе ко сну, оно постепенно тускнеет, перемежаясь со вспышками осознания. Когда переключатель включен, то активность мозга, соответствующая состояниям сознания, проявляется в разных формах. К примеру, мы видели, что сознание очень маленьких детей действует в другом масштабе времени, а больные шизофренией не способны распознать, что голоса, звучащие у них в голове, принадлежат им самим.

Ночные слоны

Можно рассматривать сны как плодородную почву для стимуляции ума без участия тела. Рассогласование между телом и разумом происходит в буквальном смысле: во сне тормозится работа моторных нейронов, с помощью которых мозг управляет мышцами, поэтому химия мозга во сне отличается от бодрствования.

Обычно возвращение к бодрствующему состоянию, для которого характерно организованное осознанное мышление, идет синхронно с восстановлением контакта с телесными ощущениями. Но иногда эти процессы становятся асинхронными, и мы просыпаемся без биохимического контакта со своим телом. Этот феномен, называемый сонным параличом, испытывает от 10 до 20 % людей. Ощущение мучительно: полный паралич при абсолютной ясности мыслей. Но через несколько минут мозг восстанавливает контакт с телом. Бывает и наоборот: мозг не отключается от мышц во время сна, и человек выполняет движения, которые представляет в сновидении[55].

Чем занимается мозг, когда мы спим? Во-первых, во сне он отключается не полностью. Вообще говоря, мозг никогда не отключается полностью: если это произойдет, мы умрем. Когда мы спим, мозг непрерывно работает, как во время фазы быстрого сна (rapid eye movement, когда мы видим сны), так и во время глубокого сна, обычно протекающего без сновидений.

Миф о том, что ночью мозг отключается, связан с представлением о сне как о пустой трате времени. Мы оцениваем свои и чужие достижения во время бодрствования, но нет никакой заслуги в том, чтобы быть хорошим сновидцем.

Сон – это восстановительное состояние, во время которого работает программа очистки, которая устраняет биологические отходы и остатки мозгового метаболизма. В сущности, по ночам мозг занимается уборкой мусора. Это сравнительно недавнее биологическое открытие согласуется с распространенным интуитивным представлением о том, что сон – оборотная сторона бодрствования, и без него мы не только устаем, но даже можем заболеть.

Помимо восстановительной функции, сон задействует основные элементы нашего когнитивного аппарата. К примеру, в фазе медленного (глубокого) сна происходит укрепление памяти. Поэтому после нескольких часов сна или даже короткой дремы мы лучше помним то, что усвоили в течение дня. Это происходит не только из-за отдыха, а обусловлено активным процессом консолидации нейронных связей, пока мы спим. Разобравшись в экспериментах на клеточном и молекулярном уровне, мы уже знаем, что в этой фазе сна укрепляются специфические связи между нейронами гиппокампа и коры головного мозга, отвечающими за обработку и хранение информации. Изменения начинаются в дневное время и продолжаются во сне. Этот механизм так точен, что повторяет некоторые нейронные паттерны, которые активируются во время бодрствования. Это современный физиологический вариант одной из главных идей Фрейда о том, что сон собирает остатки дня. Любители вздремнуть днем часто утверждают, что для укрепления памяти не нужен долгий ночной сон. Короткие дневные «привалы» выполняют ту же функцию.

В фазе медленного сна мозговая активность то усиливается, то ослабевает, образуя повторяющиеся циклы, которые продолжаются немногим более одной секунды. Иными словами, активность мозга колеблется в четко определенном ритме. Чем ярче выражены эти циклы активности, тем эффективнее происходит консолидация памяти. Можно ли усиливать их извне, воздействуя на мозг спящего человека и укрепляя его память?

Ритм мозговой активности человека во время сна измеряется с помощью электроэнцефалограммы. Потом нейронную активность спящего человека можно усилить, заставляя его слышать звуки, синхронизированные с ритмом его мозга.

Эксперимент, проведенный немецким нейропсихологом Иеном Борном, начинался днем с того, что участникам нужно было запомнить список новых слов. Борн обнаружил, что люди, которые ночью во сне прослушивали тона, синхронизированные с ритмом их мозговой активности, на следующий день вспоминали гораздо больше слов, чем люди, которые не подвергались стимуляции или были стимулированы асинхронным образом.

Это значит, что мы можем улучшить запоминание материала при помощи сравнительно простых манипуляций с мозговым механизмом, закрепляющим усвоенные знания. Но, увы, мечта о том, чтобы надеть наушники на ночь и проснуться утром с отличным знанием нового языка, остается мечтой. Какая досада!

Змея, пожирающая свой хвост

В фазе медленного сна, когда мозговая активность носит монотонный и повторяющийся характер, происходит консолидация памяти. В фазе быстрого сна (REM-сон) активность мозга гораздо сложнее и схожа с активностью во время бодрствования. В этой фазе субъективный опыт спящего человека становится осознанным – в виде снов.

Когда человек просыпается посередине REM-цикла, он почти всегда сохраняет яркое воспоминание о своих сновидениях. Этого не происходит, если мы просыпаемся в других фазах сна. С точки зрения нашего субъективного восприятия, в сновидении мы так же находимся в сознании, как и наяву. Во сне мы можем летать, разговаривать с умершими людьми, ходить по саду из металлических деревьев и даже соблюдать правила дорожного движения. Образы бывают яркими и запоминающимися, но мы странным образом упускаем из виду, что создаем их. Мы воспринимаем происходящее в сновидении как истинное описание реальности, а не игру нашего воображения.

Главное отличие сна от бодрствующего сознания – в контроле. Во сне, как и при шизофрении, мы не сознаем своего авторства в виртуальном мире. Причудливая природа снов такова, что мозг не распознает их как свои галлюцинации.

Если в фазе медленного сна циклы нейронной активности повторяются, то во время REM-сна возникают более изменчивые циклы нейронного взаимодействия, воссоздающие прошлые схемы нейронной активности и составляющие новые комбинации из их компонентов. Может быть, это метафора того, что происходит на уровне познавательных процессов? Способствует ли состояние REM-сна созданию новых идей и соединению мысленных элементов, которые оставались разъединенными в дневное время? Являются ли наши сны «фабрикой творческой мысли»?

История человеческой культуры изобилует рассказами о революционных идеях, рожденных во сне. Одна из самых известных – история Альберта Кекуле, который открыл структуру бензола: кольцо из шести атомов углерода. Во время торжества, отмечавшего эту великую веху в истории химии, Кекуле изложил историю своего открытия. После долгих лет неудач решение наконец пришло, когда ему приснился уроборос – змей в форме кольца, пожирающий собственный хвост. Нечто похожее произошло с Полом Маккартни, когда он проснулся в своей спальне на Уимпол-стрит с мелодией Yesterday в голове. Он много дней обходил магазины звукозаписи и спрашивал друзей о происхождении этой мелодии, поскольку считал, что сон был навеян какой-то уже известной композицией.

Очевидна проблема, связанная с этими историческими анекдотами: истории, которые мы осознаем, перемешаны с вымыслом. То же самое относится к нашей памяти: мы отчетливо помним эпизоды, которых никогда не было. Еще необычнее тот факт, что можно внедрить человеку воспоминание, которое он сочтет истинным. Поэтому история о вдохновенном творчестве в сновидениях может оказаться хитроумной ловушкой.

Вероятно, руководствуясь этой догадкой, химик Джон Вотиц тщательно реконструировал историю открытия бензола. Он обнаружил, что французский химик Огюст Лоран за десять лет до сна Кекуле уже объяснил, что бензол имеет кольцевую структуру на основе атомов углерода. Вотиц заключил, что рассказ о сне был частью стратегии Кекуле по сокрытию интеллектуального воровства. Кекуле умышленно манипулировал тем, чего откровенно боялся Маккартни: что его сон был отражением ранее усвоенной информации.

Но даже если отбросить подобные интриги – можем ли мы объективно, избавившись от неизбежных искажений, доказать, что творческие идеи рождаются в сновидениях? Иен Борн взялся за решение этой задачи.

Целью эксперимента был поиск точного и объективного способа измерения творческих способностей. Для этого Борн придумал проблему, которую можно было решить медленно, но эффективно, либо оригинальным простым способом, изменив подход. Участники долго работали над этой проблемой. Потом некоторые спали, а другие просто отдыхали, и все они возвращались к проблеме. Простой, но убедительный результат показал, что творческое решение гораздо чаще приходило после сна. Иными словами, часть творческого процесса происходит во время сна.

Эксперимент Иена Борна свидетельствует, что сон является элементом творческого процесса… Но это не единственный элемент. Повторение и практика, зубрежка – упорядоченная сторона творческого процесса, тоже имеет важное значение, несмотря на ее низкую популярность в последнее время. Как и другие виды неупорядоченного мышления, сны помогают появлению оригинальных идей, но лишь после того, как мы обзавелись прочной основой ранее усвоенных знаний. Это видно на примере Пола Маккартни: он обладал глубокими познаниями в музыкальном материале, поэтому мог импровизировать во сне. То же самое относится и к эксперименту Борна. Ночное время годится для творческого процесса лишь после добросовестной и методичной дневной работы, которая закладывает основу для творчества в сновидениях[56].

Вот краткое описание эффективной работы «фабрики мышления» в ночную смену. Сон – это интенсивное и неоднородное состояние умственной деятельности, позволяющее нам понять, как работает сознание. В первой фазе сна оно постепенно затухает, наступает синхронизация между разными отделами мозга, которая способствует консолидации воспоминаний и укреплению памяти. Вторая фаза имеет физиологическое сходство с бодрствующим состоянием, но образует более разрозненную схему мозговой активности. В этой фазе проявляются элементы творческого мышления, зарождаются новые возможности и сочетания идей. Она сопровождается сонными видениями, где сочетаются ужасающие, эротические и неясные образы. Но можем ли мы думать во сне или это лишь одна из многочисленных иллюзий нашего мозга?

Расшифровка сновидений

Каждый из нас просыпался с мыслью о том, что проспал всего пару секунд, хотя на самом деле прошло несколько часов. И наоборот: несколько секунд сна иногда кажутся целой вечностью. Когда мы спим, время течет непредсказуемым образом. Возможно, сон сам по себе – лишь иллюзия той истории, которую мы сочиняем после пробуждения.

Сегодня мы можем решить эту загадку, наблюдая за следами умственной деятельности мозга в реальном времени. Мы научились исследовать мысленные процессы у младенцев и пациентов в вегетативном состоянии, а также подпороговую обработку информации на основе анализа мозговой активности. Сходными инструментами можно пользоваться для расшифровки мышления во время сна.

Вот один из способов расшифровки мышления на базе мозговой активности. Мы представляем зрительную кору в виде матрицы, как если бы каждая клетка была пикселем в сенсоре цифровой камеры. На этой основе мы можем реконструировать содержание сознания в форме образов и их последовательности. Благодаря этой методике Джек Галлант смог поразительно четко воссоздать фильм, наблюдая лишь за изменением активности мозга у человека, который его смотрел.

Японский ученый Юкиясу Камитани разработал нечто вроде «планетария сновидений». Его группа реконструировала сюжеты снов исходя из активности мозга сновидцев. Когда они проснулись, было доказано, что предположения, основанные на схемах их мозговой активности, совпадали с описанием сновидений участников эксперимента.

Описания выглядели так: «Мне снилось, что я в булочной. Я взял багет и вышел на улицу, где кто-то сфотографировал меня», или «Я видел большую бронзовую статую на холме. Внизу были дома, улицы и деревья». Каждый из этих фрагментов сновидения был расшифрован по мозговой активности. В этом эксперименте расшифровка выявила «концептуальный скелет» сновидений, но не их визуальные качества с нюансами и оттенками. Реконструкция снов в цвете и высоком разрешении еще разрабатывается в лабораторной кухне.

Дневные грезы

Во сне мозг не отключается. Он находится в активном состоянии, поддерживая жизненно важные функции для правильной работы когнитивного аппарата. Но когда мы трудимся, управляем автомобилем, с кем-то разговариваем или читаем, наш мозг порой отрывается от реальности и создает собственные мысли. Часто мы проводим большую часть дня, разговаривая сами с собой. Это дневные грезы – состояние, близкое к сновидению по форме и содержанию, но возникающее во время бодрствования.

Дневные грезы имеют четкий нейронный аналог. Когда мы бодрствуем, наш мозг организует свою работу в двух функциональных сетях, которые до некоторой степени чередуются друг с другом. С первой из них мы уже знакомы: она включает лобную кору (которая действует как диспетчерская вышка), теменную кору (организует и устанавливает порядок действий, контролирует внимание и положение тела в пространстве) и таламус (играет роль распределительного транспортного центра). Это ключевые узлы режима активного функционирования мозга, сосредоточенного на выполнении конкретных задач.

Когда сновидение вторгается в наше бодрствующее состояние, лобно-теменная сеть отключается и контроль переходит к другой группе структур в районе плоскости, разделяющей оба полушария. Эта сеть включает медиальную часть височной доли – структуру, которая связана с памятью и может быть питательной средой для наших дневных грез. Она также включает заднюю часть поясной извилины, тесно связанной с другими отделами мозга и координирующей дневные грезы точно так же, как это делает префронтальная кора, когда наше внимание сосредоточено на внешнем мире. Эта система называется сетью пассивного режима работы мозга (СПРРМ), что отражает историю ее открытия.

Когда появилась возможность изучать работу человеческого мозга в реальном времени с помощью функциональной магнито-резонансной томографии (fMRI), то в первых исследованиях сравнивали активность мозга людей, которые что-то делали (играли в шахматы, считали в уме, запоминали слова, разговаривали, проявляли эмоции), с людьми, которые ничего не делали. В середине 1990-х годов Маркус Райхле обнаружил, что когда человек выполняет эти задачи, некоторые области мозга активируются, а другие отключаются. При этом активация варьирует в зависимости от вида задачи, а отключаемые области все время одни и те же. Из этого Райхле вывел два важных принципа: (1) нет такого состояния, когда наш мозг ничего не делает; и (2) состояние, при котором мысли блуждают бесцельно, находится под управлением системы, которую он назвал сетью пассивного режима работы мозга.

Сеть пассивного режима почти диаметрально противоположна сети исполнительного контроля, что указывает на определенную автономность этих двух систем. Бодрствующий мозг постоянно чередует состояние сосредоточенности на внешнем мире и состояние дневных грез.

Можно ли считать дневные грезы пустой тратой времени, следствием некой рассеянности мозга? Или же, как и ночные сны, они важны в контексте нашего образа мыслей, открытий и воспоминаний?[57]

Манера теряться в мыслях во время чтения – плодородная почва для изучения дневных грез. Каждый из нас может вспомнить, как внезапно осознал, что не имеет ни малейшего понятия о содержании последних прочитанных страниц. Мы были заняты сочинением параллельной истории, отодвинувшей книгу на границу нашего сознания.

Тщательная регистрация движений глаз показывает, что во время дневных грез мы продолжаем скользить взглядом по тексту книги, немного задерживаясь на длинных словах. В то же время активность префронтальной коры уменьшается; включается система пассивного режима, которая делает секретный сад нашего сознания недоступным для информации из текста. Поэтому мы приходим в себя с ощущением, что нужно перечитать пропущенный фрагмент, как если бы мы не видели его вообще. Но это не так. Новое прочтение накладывается на предыдущее, так и не осознанное в грезах наяву.

На самом деле во время дневных грез мы изменяем фокус чтения и как будто пользуемся широкоугольным объективом, позволяющим игнорировать мелкие подробности и видеть текст издалека. Мы видим лес, а не отдельные деревья. Именно поэтому, когда мы перечитываем отрывок после дневной грезы над ним, то лучше понимаем его, чем если бы сразу внимательно его прочитали. Иными словами, дневные грезы – это не «утраченное время», по которому тосковал Марсель Пруст.

Тем не менее есть основания полагать, что дневные грезы имеют свою цену (кстати, никак не связанную с количеством потраченного времени). Они легко могут превращаться в кошмары и галлюцинации – обернуться психоделическим кризисом, где воображаемые друзья становятся чудовищами, ведьмами и призраками. Почти все ситуации, в которых разум блуждает и отрешается от реальности, могут вырождаться в болезненные состояния психики. У меня нет убедительного объяснения этому феномену, и я сомневаюсь, что оно существует. Могу лишь поделиться гипотезой: система управления, которая контролирует естественный и стихийный поток мыслей, находит способы избегать болезненных состояний психики. Когда она отключается, задача становится более трудной.

Американский психолог Дэн Гилберт наполнил эту идею материальным содержанием с помощью приложения для мобильного телефона, которое время от времени спрашивает пользователей: «Что ты делаешь?», «О чем ты думаешь?», «Как ты себя чувствуешь?», и так далее. Ответы, собранные у людей по всему миру, образуют нечто вроде хронологии и демографии человеческого счастья. В целом состояние величайшего счастья наблюдается после секса, разговоров с друзьями, спортивных занятий, исполнения и прослушивания музыки (именно в таком порядке). Наименее довольными оказываются те, кто работает, сидит дома за компьютером или едет на общественном транспорте.

Разумеется, это усредненные цифры, которые вовсе не означают, что работа делает всех несчастными. Результаты зависят от социальных и культурных особенностей. Но самая интересная часть этого эксперимента связана с тем, как состояние счастья меняется в зависимости от наших мыслей. Во время дневных грез почти все участники чувствовали себя хуже, чем при упорядоченном размышлении. Это не значит, что нам следует отказаться от грез наяву; скорее мы должны понимать, что они, как и многие другие путешествия, приносят с собой сложную смесь из открытий, эмоциональных подъемов и спадов.

Осознанное сновидение

Ночные сны часто уносят нас в болезненные воспоминания и неуютные места. В отличие от воображения, сны развиваются спонтанно и без нашего контроля. Еще одно различие между снами и воображением заключается в их визуальной насыщенности. Когда мы просыпаемся, то в лучшем случае можем воссоздать бессвязные фрагменты яркого и красочного сна.

Итак, сны отличаются от воображения по степени яркости и контроля. Сны не подвластны контролю, но бывают очень яркими. С другой стороны, мы можем управлять своим воображением, но сознательные образы не так красочны. Осознанное сновидение представляет собой сочетание того и другого: оно обладает яркостью и реализмом сновидений, но в то же время мы контролируем происходящее. Можно сказать, мы сами – сценаристы и режиссеры таких снов. Благодаря свободе выбора большинство мастеров осознанного сновидения хотят летать; вероятно, это отражает подавленную потребность представителей нашего вида.

Во время осознанного сновидения человек понимает, что спит, он контролирует содержание сна и может отделить объект сновидения от субъекта, как если бы он наблюдал за собой со стороны. Осознанное сновидение обладает характерными признаками на уровне мозга. Высокочастотная активность мозга в префронтальной коре во время REM-сна менее интенсивна, чем во время бодрствования. Именно высокочастотная активность имеет решающее значение для контроля осознанных сновидений. Чем лучше мы осознаем сон, тем сильнее высокочастотная активность префронтальной коры. Можно перевернуть эту закономерность. Если мозг обычного спящего человека стимулируется высокочастотными импульсами, его сны становятся осознанными. Человек отделяет себя от содержания снов, начинает управлять ими и понимает, что сон – это сон.

Будущее, в котором мы сможем контролировать наши сны, уже не за горами. Для этого даже не нужны технологические новшества. Уже известно, что способность к осознанному сновидению поддается тренировке и после некоторой практики почти каждый может видеть такие сны. Мы приближаемся к осознанному сновидению в кошмарах, когда испытываем естественное желание овладеть ситуацией. Способность многих людей управлять развитием своих кошмаров, – вплоть до намерения проснуться, – прелюдия к осознанному сновидению. И наоборот: тренировка осознанного сновидения – способ улучшения качества снов. Поэтому другая его отличительная черта – большое количество позитивных эмоций.

В ходе тренировок мастера осознанного сновидения пользуются внешним миром, как якорем, позволяющим понимать, что они спят, а на другой стороне находится реальность бодрствования. Это служит ориентиром для понимания своего местонахождения. Как Тесей, Гензель или Мальчик-с-пальчик, или как Леонардо Ди Каприо в «Начале», мастера осознанного сновидения оставляют во время бодрствования следы, которые помогут им найти путь обратно, если дорога сна окажется чересчур извилистой.

Осознанное сновидение – удивительное состояние разума. Оно сочетает в себе лучшее из двух миров: образность и творческую насыщенность снов и контроль бодрствования.

Здесь открывается золотая жила для научных исследований. Лауреат Нобелевской премии Джеральд Эдельман разделяет сознание на два состояния[58]. Первичное состояние образует яркую историю настоящего с крайне ограниченным доступом в прошлое и будущее. Это сознание из «Шоу Трумана», принадлежащее пассивному наблюдателю, который видит, как разворачивается сюжет его реальности[59]. Согласно Эдельману, таково сознание многих животных и человека во время REM-сна – сознание без пилота. Вторая форма сознания, более сложная и, вероятно, более свойственная людям, включает необходимые компоненты для пилотирования: она абстрактна и создает представление о самом себе и о своем бытии. Наверное, осознанное сновидение – это идеальная модель для исследования перехода между первичным и вторичным состоянием сознания. Сейчас мы находимся на первом этапе описания этого увлекательного мира, который лишь недавно появился в истории науки.

Путешествия сознания

Еще один старинный способ группового и индивидуального изучения сознания – употребление медицинских препаратов, растений и трав, кофе, шоколада, чая, алкоголя, кокаина, опиума, марихуаны, то есть веществ, которые оказывают стимулирующее, психоактивное, галлюциногенное, снотворное или гипнотическое воздействие. Психофармакологические исследования, направленные на поиск связи между растениями, их смесями, экстрактами и синтетическими производными, свойственны всем культурам. Здесь мы рассмотрим научную составляющую двух типов препаратов, изменяющих содержание и поток сознания: марихуаны и галлюциногенов.

Фабрика блаженства

Конопля – растение из Южной Азии, из которого делали одежду, паруса, канаты и бумагу как минимум 5000 лет. Практика использования конопли в качестве наркотика[60] тоже насчитывает тысячи лет; это объясняет, почему шаман в Синьцзян-Уйгурском автономном районе Китая был мумифицирован вместе с корзиной, полной листьев и семян конопли. Свидетельства об употреблении конопли найдены рядом с древнеегипетскими мумиями и символами божества.

В 1970-х годах активно продвигались законы, запрещающие применение марихуаны в бытовых и медицинских целях, а примерно 40 лет спустя эта волна пошла на спад. Легальность наркотических препаратов резко изменяется в зависимости от места и времени, и эти решения не учитывают деталей и механизмов их биологического воздействия. Принимая решение, человек должен понимать, как тот или иной препарат воздействует на его мозг и сознание. Сейчас это особенно актуально, так как легализация марихуаны стала предметом острой дискуссии.

В 1970-х годах тремя самыми широко используемыми нелегальными бытовыми наркотиками были марихуана, опиум (в виде морфина и героина) и кокаин. Психоактивные компоненты опиума и кокаина, как и основные механизмы их действия, уже были определены, но о марихуане почти ничего не знали. После окончания докторантуры в Институте Вейцмана и работы в Рокфеллеровском университете молодой болгарский химик Рафаэль Мешулам вернулся в Израиль, чтобы исправить это упущение. Выявление связи между химическими соединениями марихуаны и ее воздействием на тело и разум было важной задачей:

«Я считаю, что разделение научных дисциплин – это признание нашей ограниченной способности к освоению и пониманию нескольких областей науки. В природе таких границ не существует».

Эта впечатляющая декларация о намерениях определяет стиль научных исследований Мешулама. Моя книга в определенной степени служит продолжением его подхода.

Его путь был и остается нелегким, в особенности из-за нелегальности вещества, которое он собирался изучать. Для работы ему приходилось идти на уловки, невообразимые для большинства исследователей. Сначала надо было добыть марихуану. Воспользовавшись своим военным опытом, Мешулам убедил израильскую полицию, что ему необходимо пять килограммов ливанского гашиша для долгосрочного проекта. Следующая задача заключалась в химической изоляции почти ста составных компонентов марихуаны с последующим тестированием на обезьянах, чтобы определить, какие из этих компонентов отвечают за воздействие на психику. Поскольку не так просто узнать, когда обезьяна находится под кайфом, он использовал седативный эффект как маркер для каждого химического соединения. Таким образом, в 1964 году Мешулам смог выделить дельта-1-тетрагидроканнабинол (ТГК, Δ1-THC, ныне известный как Δ9-THC) – первичное соединение, ответственное за психоактивный эффект марихуаны. Другие соединения, гораздо чаще встречающиеся в марихуане (такие как каннабидиол), не оказывают психоактивного воздействия. Тем не менее они оказывают физиологический эффект как противовоспалительные и сосудорасширяющие средства, из-за чего их используют в медицинских целях.

Открытие активного соединения в растительном препарате – всего лишь первый шаг к исследованию механизма его действия. Что происходит в мозге, когда возникает внезапный прилив аппетита, неконтролируемый смех и изменение восприятия?

Вторым крупным открытием Мешулама было обнаружение мозгового рецептора, специфически реагирующего на Δ9-THC. Рецептор – это молекулярный сенсор на поверхности нейрона. Активный компонент наркотика похож на ключ, замком для которого служит рецептор. Из всех замков мозга Δ9-THC открывает лишь некоторые, называемые каннабиноидными рецепторами. На сегодня известны два типа: CB1, встречающийся в нейронах разных отделов мозга, и CB2, регулирующий иммунную систему[61].

Когда молекула попадает в рецептор на поверхности нейрона, она может производить в нем разные изменения: активировать или деактивировать его, делать более чувствительным или изменять характер его коммуникации с соседними нейронами. Это одновременно происходит с миллионами нейронов, имеющими такой тип рецептора. С другой стороны, эта молекула никак не воздействует на нейроны, не обладающие рецептором, который реагирует на Δ9-THC.

Молекулы и их рецепторы не всегда идеально совмещаются. Иногда ключ не точно подходит к замку. Чем лучше соответствие, тем мощнее и эффективнее реакция на препарат. Изучая химическую структуру марихуаны, Мешулам смог синтезировать соединение, в сто раз более эффективное, чем Δ9-THC. Пять граммов этого вещества эквивалентны 11,3 кг марихуаны.

Почему в нейронах человеческого мозга есть специфические рецепторы для растения из Южной Азии? Довольно странно, что человеческий мозг обладает механизмом для определения наркотика, веками произраставшего лишь в определенной части света. Бесполезна ли эта система для тех, кто не употребляет марихуану? Неужели эти рецепторы, настолько распространенные в мозге, оставались неиспользованными, пока марихуана не вошла в моду?

Ответ будет отрицательным. Каннабиноидная система – ключевой регулирующий механизм для любого мозга независимо от «курения травки». Загадка решается просто: наш организм вырабатывает свой вариант марихуаны.

В 1992 году, почти через тридцать лет после открытия ТГК, Мешулам (постаревший, но не менее настойчивый) совершил свое третье открытие: он обнаружил внутреннее соединение, вырабатываемое естественным образом и обладающее таким же воздействием, как марихуана. Ученый назвал это соединение анандамидом: амид (химическое вещество), который дарует ананду, что на санскрите означает «блаженство».

Это значит, что каждый из нас, в непроницаемой тайне собственной физиологии, тихонько занимается созданием марихуаны. Активизация каннабиноидных рецепторов в результате употребления растительной марихуаны бывает гораздо более мощной, чем от анандамида, вырабатываемого нашим организмом. То же самое относится практически ко всем наркотическим препаратам. Эндорфины (эндогенные опиаты), которые образуются в организме естественным образом (например, во время бега), воздействуют на наши опиатные рецепторы гораздо слабее, чем морфий или героин.

Это принципиально важное отличие. Во многих случаях разница между двумя химическими соединениями заключается не в механизме действия, а в дозировке. К примеру, механизм действия риталина[62] и кокаина совершенно одинаковый, но первый препарат продается в аптеках и используется для лечения синдрома дефицита внимания у детей. Оставляя в стороне дискуссию о возможном злоупотреблении риталином, необходимо указать, что он несравним с кокаином по потенциалу развития болезненной привычки. Это принципиальное отличие целиком и полностью зависит от концентрации действующего вещества[63].

Передовая марихуаны

Рецептор CB1 встречается во всех отделах мозга. Это отличает его от рецепторов дофамина (реагирующих на кокаин), которые находятся лишь в отдельных местах. Иными словами, после употребления марихуаны больше нейронов в разных отделах мозга изменяют свои функции. У нас уже есть подробная информация о некоторых аспектах биохимии каннабиса. К примеру, некоторые нейроны, известные как ПОМК[64], которые находятся в гипоталамусе, производят гормон, регулирующий насыщение и подавляющий аппетит. Но когда рецептор CB1 активен, это вызывает структурное изменение нейрона и заставляет его вырабатывать другой гормон с противоположным действием, возбуждающий аппетит. Изучение гормональной биохимии мозга объясняет эффект, известный всем курильщикам марихуаны: неутолимый голод, который не исчезает от количества съеденного.

Хотя связь марихуаны и аппетита изучена до мелочей, отношения между биохимией, физиологией и психологией когнитивных эффектов наркотика остается загадкой. Те, кто курит или принимает марихуану, испытывают ощущение, что их сознание изменяется. Как наука может исследовать такой субъективный аспект восприятия? Я имею в виду не то, как много мы помним или как быстро можем складывать числа после курения, а более интроспективный аспект. Перестройка мышления после употребления марихуаны остается тайной, к которой наука едва прикоснулась.

Нехватка научной информации о когнитивных эффектах марихуаны прежде всего связана с ее незаконным статусом. Эксперименты Мешулама стали исключением в этой бездне невежества. Достижение консенсуса в довольно скудной научной литературе по этому вопросу – тоже непростая задача. Поиск дает противоречивые результаты: одни считают, что марихуана влияет на память, другие отрицают это. Одни говорят, что она резко изменяет способность сосредоточиваться на чем-либо, другие утверждают, что никаких изменений не происходит.

Мы не привыкли к таким разногласиям в научной литературе, но этот феномен не ограничивается исследованиями марихуаны. В качестве аналогии можно привести пример из другой области: если ребенок часами играет на компьютере, это хорошо или плохо? Родители, которые хотят получить информацию и ограничить доступ к монитору, сталкиваются с мешаниной разных мнений. Один автор признает благотворное влияние игр на когнитивное развитие, память и внимание; другой предупреждает о разрушительных последствиях для социализации ребенка, и так далее.

Этот диссонанс имеет несколько объяснений. Во-первых, существует много разных видов марихуаны. Состав и концентрация активного вещества подвержены изменениям (больше или меньше ТГК). Также имеет значение способ употребления, количество и метаболизм пользователя. Для большей наглядности скажем: это все равно, что судить о пользе или вреде сладостей без дополнительной информации. Ответ зависит от содержания сахара, вида сахара (сахароза, глюкоза, лактоза) и потребителей (тучные, диабетики или худые люди со склонностью к гипогликемии).

Тот факт, что исследователи приходят к разным выводам, позволяет предположить, что риск при употреблении марихуаны затрагивает не всех. С другой стороны, если мы возьмем всю научную литературу в целом, то увидим один последовательный вывод: употребление марихуаны связано с риском развития психоза у подростков и людей с психиатрическими патологиями, как во время курения, так и позже. В сущности, это общий эффект для большинства наркотиков, а не только для марихуаны. Возраст начала употребления сильно влияет на вероятность привыкания. Чем моложе потребитель, тем скорее у него разовьется болезненная привычка к наркотику.

По направлению к позитивной фармакологии

Существует тонкая грань между облегчением боли и поиском удовольствия, даже если общество воздвигает неприступную стену на этой тонкой линии. Обычно считается приемлемым накачивать наркотическими препаратами больного и страдающего человека, но запрещать малейшую дозу тому, кто здоров, но хочет чувствовать себя немного лучше. Такая асимметрия встречается и в научных исследованиях, где акцентируются разрушительные свойства марихуаны и игнорируются ее возможные позитивные эффекты.

Практически все научные исследования марихуаны связаны с попытками определить, отдаляет ли она людей от так называемого «нормального состояния». С другой стороны, трудно найти работы, где изучается вероятность переноса границ «нормального состояния». Нечто похожее наблюдалось в психологии; немногим более тридцати лет назад психологи были озабочены тем, как улучшить состояние при депрессии, хронической тревоге и страхе. Мартин Селигман и другие ученые изменили фокус исследований, основав позитивную психологию, которая изучает, как сделать «нормальное состояние» еще лучше.

Наука была бы гораздо честнее, если бы смогла создать позитивную фармакологию. Этот путь был изучен в литературе, где знаменосцем стал Олдос Хаксли с книгой «Двери восприятия», но его идеи остались почти без внимания в научных поисках. Если бы марихуану рассматривали не только в контексте вреда, но и с учетом возможного использования для улучшения жизни, могло бы появиться новое направление исследований.

Разумеется, это не значит, что марихуана хороша сама по себе. Но нужно установить, до какой степени она может улучшить повседневную жизнь; например, сделать так, чтобы мы чаще смеялись, больше общались и радовались, или повысить качество секса. Идея в том, чтобы сопоставить пользу с реальными рисками, в некоторых случаях весьма высокими, и принять лучшее решение как в частной, так и в общественной, политической сфере.

Сознание мистера Икс

Карл Саган, автор «Космоса» и один из самых выдающихся научно-популярных авторов, впервые покурил марихуану, когда уже был прославленным ученым[65]. Как обычно бывает, его первый опыт закончился полным крахом, и Саган, будучи закоренелым скептиком, стал выдвигать гипотезы об эффекте плацебо от этого наркотика. Однако, согласно мистеру Икс – его наркотическому alter ego, после нескольких новых попыток наркотик начал действовать:

«Я смотрел на пламя свечи и в самом его центре обнаружил испанского джентльмена в черном плаще и шляпе, стоявшего с величественным равнодушием […] Кстати, смотреть на высокое пламя, особенно через призматический калейдоскоп, который умножает его окрестности, – это необыкновенно трогательное и прекрасное зрелище».

По словам мистера Икс, он не путал реальность и эти манипуляции с восприятием, – точно так же, как это происходит в осознанном сновидении:

«Хочу объяснить, что я никогда не думал, будто эти вещи существуют на самом деле. Я знал, что на потолке нет никакого «Фольксвагена», а в пламени нет человека-саламандры. Я не ощущал никакого противоречия в этих переживаниях. Какая-то часть меня создавала ощущения, которые в повседневной жизни показались бы сумасбродными; другая часть меня выступала в роли наблюдателя. Почти половина удовольствия достается наблюдателю, оценивающему работу творца».

Воздействие марихуаны на мистера Икс не было связано исключительно с царством зрительных образов. Пожалуй, самые серьезные перемены произошли со слуховым восприятием.

«Я впервые смог различить отдельные части трехголосого исполнения и ощутил богатство контрапункта. С тех пор я узнал, что профессиональные музыканты без труда удерживают в голове множество отдельных партий одновременно, но со мной это случилось впервые».

Мистер Икс также верил, что идеи, которые казались блестящими под воздействием марихуаны, на самом деле были блестящими. Саган рассказывает о том, что самой кропотливой и методичной работой в его жизни было осознание этих идей и запись их на пленку или бумагу ценой утраты многих других мыслей. На следующий день, когда эффект марихуаны проходил, эти идеи не только не утрачивали свою привлекательность, но и в значительной степени определяли его дальнейшую карьеру.

Один ученый, мой коллега и друг, – давайте назовем его мистер Игрек, – вдохновленный отчетом Карла Сагана провел неформальный эксперимент. Он наблюдал за быстро исчезающим изображением под воздействием большой дозы марихуаны. Потом нужно было указать, что находилось в разных фрагментах изображения и насколько ясно он запомнил это.

Без курения он мог вспомнить лишь малую часть изображения из-за ограниченности сознания. Но «под кайфом» мистер Игрек полагал, что он запомнил все с необыкновенной четкостью, и ощущал, что прикоснулся к чему-то особенному и необычному. Он чувствовал себя так, словно находился в голове у Хаксли и открывал двери восприятия.

По окончании эксперимента мистер Игрек с некоторой опаской, но тщательно проанализировал данные и обнаружил, что после курения видел то же самое, что и раньше. Точь-в-точь. Изменилось лишь субъективное восприятие, его ощущение деталей изображения. Как и Саган, при курении марихуаны он ощущал восторг новизны: то самое чувство, которое заставляет нас переоценивать остроумие шутки или оригинальность идеи.

Этот эксперимент совпадает с опытом Сагана в богатстве субъективного восприятия, но отличается по возможности дифференцировать реальность от вымысла. Невозможно отдать предпочтение тому или другому, так как здесь отсутствует научная точность, необходимая для окончательных выводов. Трудно ожидать точных наблюдений, когда имеешь дело с наркотиком.

Содержательное исследование о перестройке мозга вследствие длительного употребления марихуаны было опубликовано в Brain – одном из наиболее престижных журналов по нейронауке. Уровень внимания и сосредоточенности заядлых курильщиков, в среднем выкуривших более 2000 порций, сравнивался с показателями людей, никогда не куривших марихуану. Внимание измерялось по способности одновременно следить за движением нескольких точек, не путая их и не теряя из виду – нечто вроде мысленного жонглирования. Оказалось, что курильщики и некурящие демонстрируют практически одинаковый уровень внимания и решают проблему с более или менее равным мастерством. Поэтому первый вывод: курильщики марихуаны в среднем ничего не теряют и не приобретают в способности фокусировать внимание и сосредоточиваться на объектах.

Самая интересная находка заключалась в другом: несмотря на сходные показатели, мозговая активность этих двух групп была очень разной. Курильщики марихуаны менее активно пользовались лобной корой (регулирующей умственные усилия) и теменной корой, зато у них активизировалась затылочная кора – участок зрительной системы, который в мозге выполняет функции «доски объявлений». Подобное изменение мозговой активности происходит у шахматных гроссмейстеров в сравнении с новичками. У опытных шахматистов затылочная кора активизируется сильнее, чем лобная, поскольку они видят на несколько ходов вперед, а не рассчитывают варианты.

Здесь возможны две интерпретации. Первая состоит в том, что лобная кора у курильщиков марихуаны активизируется слабее, поскольку им не нужно прилагать много усилий для решения проблемы, как шахматному мастеру, играющему с новичком. Другая возможность заключается в том, что их система внимания нарушена или повреждена, поэтому они больше пользуются зрительной корой для возмещения этого недостатка. Различие тонкое, но вполне уместное. Тщательные исследования позволят нам отделить риски от преимуществ и понять, как они уравновешивают друг друга в умственном состоянии, которое не обязательно хуже или лучше «нормального». Оно просто другое.

Лизергиновый репертуар

Аяуаска – самое знаменитое зелье в Амазонии. Ее подают как чай, заваренный из смеси двух растений: кустарника Psyhotria viridis и лианы Banisteriopsis caapi. Есть разные рецепты, но все они включают эти два растения. Кустарник содержит много N, N-диметилтриптамина, лучше известного как DMT (ДМТ). Лиана содержит ингибитор моноаминоксидазы (MAOI, ИМАО), один из наиболее широко используемых антидепрессантов.

Действие двух активных веществ, входящих в состав аяуаски, дополняет друг друга. ДМТ изменяет нейромедиаторный баланс. В обычных условиях моноаминоксидаза, выступающая в роли химической полиции мозга, восстанавливает нарушенное равновесие. Но здесь она взаимодействует с ИМАО, который угнетает способность мозга к регулировке нейромедиаторного баланса. В дозировках, используемых в аяуаске, психоделический эффект ДМТ невелик, но усиливается сочетанием с лозой, содержащей ИМАО. Аяуаска резко изменяет восприятие и вызывает мощные преобразования в системах удовольствия и мотивации. Разумеется, при этом она изменяет поток, содержимое и организацию сознания.

Из всех изменений восприятия, вызываемых аяуаской, наиболее необычны очень яркие галлюцинации, называемые mirações (видения). Это живописные и яркие конструкции, выстраиваемые воображением. Под воздействием аяуаски воображение обладает таким же четким разрешением, как и зрение. Как эти видения материализуются в мозге?

Бразильский врач Драулио Араухо, привыкший к путешествиям по джунглям и болотам, провел уникальный эксперимент, соединив древние традиции Амазонии с последними достижениями технологии. Драулио привел шаманов, специалистов в употреблении зелья, в современные стерильные палаты клиники в Рибейран-Прету, чтобы они могли принять наркотик, а потом дать своим видениям полную волю, находясь в камере томографа. Там, в замкнутом пространстве, шаманы галлюцинировали, а затем сообщали об интенсивности и красочности своих видений. Потом они повторяли эксперимент без наркотика, когда воображение проявляло себя более спокойно.

Когда мы видим изображение, информация передается через глаза в таламус, потом в зрительную кору, а оттуда в область формирования воспоминаний и в лобную кору. Под воздействием аяуаски зрительная кора получает информацию не от глаз, а из внутреннего мира. Этот обратный поток информации лежит в основе галлюцинаций. Во время психоделического видения нейронный контур начинается в префронтальной коре, передается в память, а оттуда поступает в зрительную кору. Благодаря еще не открытому механизму происходит химическая трансформация мозга и возникает проекция воспоминаний на зрительную кору, как если бы воспроизводился чувственный опыт, который привел к появлению этих воспоминаний. В результате под воздействием аяуаски зрительная кора возбуждается с почти одинаковой интенсивностью как от наблюдаемого, так и от воображаемого зрелища, что придает воображению большую реалистичность. Без наркотика зрительная кора значительно сильнее реагирует на зрение, чем на воображение.

Аяуаска также активизирует поле Бродмана № 10, которое образует мост между внешним миром восприятия и внутренним миром воображения. Это объясняет еще один характерный эффект аяуаски. Люди, принимающие наркотик, обычно чувствуют, что находятся вне своего тела. Граница между внешним и внутренним миром становится более зыбкой и расплывчатой.

Сон Хоффмана

В 1956 году Роже Эйм, директор Национального музея естественной истории в Париже, вместе с Робертом Уоссоном совершил экспедицию в Уаутла-де-Хименес в Мексике для определения и сбора грибов, используемых в целительских и религиозных обрядах племени масатеков. По возвращении в Париж Эйм связался со швейцарским химиком Альбертом Хоффманом, так как нуждался в биохимическом анализе священных грибов. Хоффман был идеальным кандидатом на эту роль. За десять лет до этого, после случайного приема 250 микрограммов лизергиновой кислоты, недавно синтезированной в его лаборатории, он совершил первый кислотный трип[66] в современной истории, пока ехал домой на велосипеде.

Пока Хоффман выяснял, что волшебной молекулой в собранных грибах был псилоцибин, Уоссон опубликовал в журнале «Лайф» статью под названием «Поиски волшебного гриба», в которой рассказал о своих путешествиях в мексиканскую пустыню вместе с Эймом. Статья произвела фурор, а псилоцибин перестал быть объектом исключительно культа масатеков и превратился в икону западной контркультуры 1960-х годов.

Лизергиновая культура оказала огромное влияние на поколение битников и таких интеллектуалов, как Аллен Гинзберг, Уильям Берроуз и Джек Керуак. Они основали движение, стремившееся к радикальному изменению многих аспектов культуры и человеческого мышления. Тимоти Лири со своим Гарвардским Псилоцибиновым Проектом присоединился к «лизергиновому поколению» и возглавил научное исследование преображающих эффектов псилоцибина.

Три человека, стоявшие у истоков псилоцибиновой революции, играли значительную роль в науке и экономике, политике и культуре. Уоссон был вице-президентом JP Morgan[67]; Эйм удостоился звания великого офицера Ордена Почетного легиона, наряду с другими громкими французскими титулами, а Хоффман был топ-менеджером Sandoz (одной из ведущих фармацевтических компаний) и членом Нобелевского комитета. Однако в определенном смысле, с учетом чрезвычайно амбициозных целей, заявленных с самого начала, их труды пошли прахом.

За всплеском энтузиазма и десятилетием исследований последовало почти полвека летаргии, когда псилоцибин почти исчез с научного горизонта. В последние несколько десятилетий причуды разума считались приемлемыми, если их источником были сновидения или необычное строение мозга, и фармакологические исследования природы разума практически прекратились. Однако положение меняется, во многом благодаря жарким дебатам о наркотиках, политике, психиатрии и науке, происходившим в Британии за последние десять лет.

Лед тронулся в 2008 году, когда Дэвид Натт, тогда профессор нейропсихологии и фармакологии в Имперском колледже Лондона, был назначен председателем Консультативного совета по борьбе с употреблением наркотиков. На этом престижном и ответственном посту Натт вступил в ожесточенную дискуссию с правительственными чиновниками о критериях оценки вреда и политике употребления и злоупотребления наркотическими препаратами.

Он утверждал, что (1) законодательство о наркотических препаратах должно быть основано на научных доказательствах причиняемого ими вреда и (2) следует избегать черно-белых аргументов о вреде или безвредности наркотиков и перейти к количественной оценке уровня, масштаба и типа вреда. С этой целью он предложил классификацию параметров, отражающих разные аспекты негативного воздействия наркотиков: вред здоровью, привыкание, опасность для общества и так далее. На основе этой классификации Натт с коллегами пришел к выводу, что некоторые легальные наркотики, включая табак и алкоголь, наносят больше ущерба, чем нелегальные – ЛСД, экстази или марихуана. В случае с марихуаной дело дошло до крупной публичной и политической конфронтации с правительством, которое игнорировало эти рекомендации и перевело ее из класса C в класс B (то есть классифицировало марихуану как наркотик повышенного риска, требующий более жесткого контроля). В общественных СМИ, научных и медицинских журналах Натт утверждал, что это решение политически мотивировано и идет вразрез с эмпирическими, научно обоснованными свидетельствами.

В скандально знаменитой статье Натт выдвигает идею сравнения опасности наркотиков с другими областями жизни, где мы до некоторой степени идем на известный нам риск ради удовольствия. Затем он оценил риск «эквази» в контексте вреда для здоровья, привыкания, отвлечения от работы и возможных финансовых проблем для семьи. Продемонстрировав, что риск употребления этого нового наркотика сопоставим с рисками от экстази, Натт раскрыл секрет неведомого болезненного пристрастия: «эквази» – это просто-напросто верховая езда.

После жарких дебатов Натт был уволен со своего поста министром внутренних дел. С тех пор он продолжал свои попытки развернуть рациональную и основанную на фактах дискуссию о вреде и возможном использовании наркотиков. Он вернулся в лабораторию, где несколько лет спустя познакомился с моим другом и коллегой Робином Кархарт-Харрисом. Вместе они подхватили эстафетную палочку, несколько десятилетий назад выпущенную Уоссоном, Эймом и Хоффманом, и начали новую программу по изучению организации мозговой активности во время псилоцибинового трипа.

Теперь в лаборатории Дэвида Натта проводятся разные эксперименты в этой области. Масатекские и амазонские ритуалы различаются по видам используемого сырья (грибы, или кустарники и лианы), активным средствам (псилоцибин, или ДМТ и ИМАО), по типу психологической трансформации и перестройки мозговой активности после употребления наркотика.

Псилоцибин изменяет организацию мозговой активности в пространстве и времени. Мозг спонтанно формирует последовательность разных состояний. В каждом из них активируется, а затем деактивируется определенная группа нейронов, уступая место новому состоянию, подобно движущимся облакам, которые образуют фигуру, а потом рассеиваются и образуют новые формы. Последовательность состояний мозга отображает поток сознания. Под действием псилоцибина мозг проходит через большее количество состояний, как будто ветер заставляет облака быстрее видоизменяться и принимать новые формы.

Количество состояний – это тоже характеристика сознания. При потере сознания, во время глубокого сна или под анестезией, мозг переходит в упрощенный режим с двумя-тремя состояниями. Когда сознание включается, количество состояний увеличивается, а под воздействием псилоцибина оно еще больше возрастает. Это может объяснить, почему многие люди, употребляющие ЛСД и психоделические грибы, полагают, что находятся в состоянии расширенного сознания.

Многие также упоминают, что при употреблении ЛСД наблюдается эффект палинопсии, когда реальность воспринимается как ряд неподвижных образов, которые оставляют за собой след. В случае с психоделическими грибами двери восприятия не только открываются, но и разваливаются на части. Занавес поднимается, и становится видно, что реальность, которую мы воспринимаем как непрерывный континуум, представляет собой лишь последовательность образов. Фрейд предполагал, что Ω-нейроны обладают этим свойством, которое позволяет им одновременно изменяться и проявлять постоянство, как это происходит с сознанием.

При нормальном восприятии реальность кажется непрерывной, а не дискретной. Но это иллюзия. Как упоминалось раньше, дискретный характер обычного восприятия мы можем уловить, наблюдая за автогонками, где часто кажется, будто колеса автомобиля вращаются назад. Объяснение этого феномена хорошо известно в мире кино и телевидения; оно связано с частотой кадров при съемке. Представьте, что колесо делает полный оборот за 17 миллисекунд, а камера снимает один кадр каждые 16 миллисекунд. Между двумя кадрами колесо почти завершает оборот, поэтому на каждом следующем кадре кажется, что оно немного поворачивается назад. Куда интереснее обстоятельство, что эта иллюзия порождена не свойствами телеэкрана, а нашим мозгом. Как и при съемке фильма, мы создаем отдельные кадры, которые впоследствии используем для создания иллюзии реальности. Восприятие всегда фрагментировано, но лишь под воздействием наркотика, такого как псилоцибин, эта фрагментация становится очевидной. Мы как будто видим реальность с обратной стороны, за пределами Матрицы.

Прошлое и будущее сознания

В наше время, с помощью инструментов, которые позволяют проникать в мысли человека и исследовать активность его мозга, появилась возможность заглянуть в сны, в разум новорожденных младенцев и воображение пациентов, которые находятся в вегетативном состоянии. Но эта технология бесполезна для изучения одного из самых загадочных аспектов человеческого мышления – сознания наших предков. Мы точно знаем, что их мозг был почти идентичен нашему, но в доисторическую эпоху не существовало книг, радио, телевидения или городов. Жизнь была гораздо короче и вращалась вокруг охоты и вопросов выживания. Отличалось ли сознание наших предков от сознания людей, живущих в современном обществе? Этот вопрос можно сформулировать по-другому: возникает ли сознание самопроизвольно в ходе развития мозга, или формируется в определенной культурной нише?

На этот счет есть множество разных мнений и догадок; в сущности, это старый философский вопрос. Когда я впервые задумался о нем, то полагал, что он даже не подлежит научному обсуждению. Но потом стало ясно, что если мы научились по нескольким кирпичам реконструировать вид древнегреческих городов, то культурные труды можно считать археологической летописью, окаменелостями человеческого мышления.

В поисках ответа на этот вопрос Джулиан Джейнс провел нечто вроде психологического анализа ряда самых древних книг в человеческой культуре и выдвинул одну из наиболее полемических и обсуждаемых теорий в когнитивной нейронауке: всего лишь 3000 лет назад мир представлял собой пристанище шизофреников. Сознание в его нынешнем понимании, когда человек воспринимает себя как независимую личность, возникло вместе с культурой, и по меркам человеческой истории это произошло совсем недавно.

Распространение первых книжных свитков между 800 и 200 г. до н. э. совпало с радикальными преобразованиями в трех великих мировых цивилизациях: китайской, индийской и западной. В эту эпоху зародились религии и философские учения, которые стали столпами современной культуры. Изучая два основополагающих текста западной цивилизации – Библию и эпос Гомера, Джейнс выступил с утверждением, что человеческое сознание в эту эпоху тоже претерпело великую трансформацию.

Его аргумент основан на поведении первых людей, описанных в этих книгах. Они принадлежали к разным традициям и жили в разных частях света, но слышали голоса, якобы исходившие от богов и муз, и повиновались их приказам. В наши дни это называется галлюцинациями.

Со временем они начали понимать, что сами являются творцами и хозяевами внутренних голосов. Вместе с этим они обрели способность к самоанализу – умение думать о собственных мыслях.

Канадский философ Маршалл Маклюэн считал, что эта перемена была следствием появления письменных текстов, так как они позволяли закреплять мысли на бумаге вместо того, чтобы доверять их более непостоянной памяти. Те, кто сейчас размышляет, каким образом Интернет, планшеты, смартфоны и возрастающий поток информации могут изменить наш образ мыслей, должны помнить, что информационная эпоха – это не первая материальная революция, радикально изменившая наше самовыражение, общение и, почти неизбежно, наше мышление.

Для Джейнса человеческое сознание до Гомера существовало в настоящем и не понимало, что каждый из нас становится создателем внутренних голосов. Это то, что мы называем первичным сознанием, которое сейчас характерно для шизофрении или сновидений (кроме осознанных). Благодаря распространению текстов сознание приобрело свою нынешнюю форму. Мы чувствуем, что отвечаем за свои мысленные создания, которые в своей сложности переплетаются с нашими знаниями о прошлом и догадками или надеждами на будущее. И у нас есть способность к самонаблюдению: мы можем размышлять над нашими мыслями.

Когда я впервые узнал о теории Джейнса, она показалась мне весьма эффектной из-за возможности навести порядок в истории мышления и смелого предположения о том, что в разные исторические эпохи сознание было совершенно разным. Но здесь имелась очевидная проблема. Теория была основана лишь на нескольких конкретных примерах и напоминала попытку нарисовать созвездия на ночном небосводе.

Вместе с моим многолетним научным партнером Гильермо Сеччи и двумя компьютерными специалистами, Карлосом Диуком и Диего Слезаком, мы решили оценить эту гипотезу количественным и объективным способом. Проблема стала ясна почти сразу. Платон не мог внезапно проснуться и написать: «Привет, я Платон, и с сегодняшнего дня я обладаю сознанием, вполне способным к интроспекции». Нам предстояло обнаружить возникновение понятия, о котором в то время никто не говорил. Слово «интроспекция» не упоминалось ни в одной из книг, которые мы анализировали.

Одним из способов решения этой проблемы было конструирование пространства слов. Это очень сложное пространство, в котором слова организованы таким образом, что близость двух слов указывает на близость связи между ними. В этом пространстве слова «кошка» и «собака» должны были находиться очень близко друг от друга, а слова «грейпфрут» и «логарифм» – далеко.

Есть разные способы построения такого пространства. Один из них – обратиться к экспертам, как мы делаем, когда обращаемся к словарям. Другой способ исходит из простой предпосылки, что когда два слова связаны друг с другом, они чаще появляются в одном предложении, абзаце или документе, чем можно ожидать по чистой случайности. И этот простой метод, подкрепленный компьютерными приемами для обработки больших многомерных массивов информации, оказывается очень эффективным.

Когда мы создали это пространство, вопрос об истории интроспекции[68] или любого другого понятия, которое кажется абстрактным и расплывчатым, стал конкретным и пригодным для количественного анализа. Все, что нужно, – взять текст, оцифровать его, направить поток слов в готовое пространство и измерить, сколько времени понадобится, чтобы добраться до понятия интроспекции. Слово «интроспекция» может оставаться невысказанным, но если слова вроде «я», «рассудок», «вина» и «чувство» встречаются часто, то текст будет близок к интроспекции. Так алгоритмы могут читать между строк.

С помощью этого метода мы могли проанализировать историю интроспекции в древнегреческой традиции, труды которой лучше всего сохранились в письменном виде. Мы взяли все книги, распределили их по времени создания, оценили близость каждого слова к интроспекции и рассчитали средние значения. Так мы смогли продемонстрировать, что со временем в старейших эпосах гомеровского цикла («Илиада» и «Одиссея») наблюдается медленная прогрессия. Потом, примерно за 600 лет до Христа, с развитием древнегреческой культуры частота встречаемости начинает быстро расти и увеличивается почти в пять раз по мере того, как сочинения становятся все ближе к интроспекции.

Преимущество использования объективной процедуры состоит в том, что мы можем проверить, справедливы ли полученные результаты для другой, совершенно независимой традиции. Поэтому мы повторили анализ для иудео-христианских сочинений и увидели точно такую же картину: медленную прогрессию в Ветхом Завете, где слова постепенно приближаются к интроспекции, и быстрый рост в текстах Нового Завета. Интроспекция достигает максимального значения в трудах Блаженного Августина, примерно через четыре столетия после Христа[69].

Это очень важно, так как Блаженный Августин признан учеными как один из основателей интроспекции (некоторые даже считают его родоначальником современной психологии). Так что наш алгоритм, объективный, количественный и необыкновенно быстрый, уловил один из наиболее важных выводов в долгой истории исследований.

Превращение интуитивных поисков в объективную науку имеет далеко идущие последствия. Эту идею можно обобщить и применить в ряде других областей. Точно так же, как мы изучаем прошлое человеческого сознания, мы можем задать себе вопрос о будущем нашего сознания.

Могут ли слова, которые мы произносим сегодня, рассказать что-нибудь о состоянии наших умов в предстоящие месяцы или даже годы? Многие из нас носят датчики, определяющие генетические факторы, частоту сердцебиения или ритм дыхания в надежде, что эта информация поможет нам предотвращать болезни. Возможно, мониторинг и анализ слов, которые мы произносим, пишем или пересылаем в мобильных приложениях, способен заблаговременно предупредить нас о неполадках нашего разума.

Гильермо Сеччи в IBM Watson[70] собрал группу психиатров и компьютерных специалистов от Нью-Йорка до Бразилии и Аргентины (юмористически названную Armada Brancaleone[71]) для решения этой задачи.

Мы проанализировали речь тридцати четырех молодых людей с высоким риском развития шизофрении. Вопрос стоял о том, могут ли речевые характеристики предсказать наступление психоза в ближайшие три года.

Выяснилось, что в семантике языка недостаточно информации для предсказания будущей организации разума. В сущности, этого следовало ожидать. Одна из отличительных особенностей больных шизофренией – бессвязная речь. Таким образом, важнее не то, что эти люди говорят, а как они это говорят. Суть заключалась не столько в семантической близости произносимых слов, сколько в частоте и скорости «перескоков» с одного предмета на другой. Поэтому мы придумали критерий измерения, который назвали семантической связностью. Он оценивает устойчивость речи в рамках одной семантической темы.

В нашей группе из тридцати четырех участников алгоритм семантической связности смог почти со стопроцентной точностью предсказать, у кого разовьется психоз; такой результат недостижим для любого другого клинического метода. Пока это предварительное исследование сравнительно небольшой группы, которое предстоит воспроизвести в расширенном масштабе для оценки его реальной эффективности и выработки наиболее подходящих условий (устная или письменная речь, структурированное интервью или свободный разговор и так далее).

В 2016 году меня пригласили прочитать лекцию об этой работе на конференции TED. Во время подготовки к лекции я ярко вспомнил день, когда увидел длинную серию твитов от Поло, одного из моих студентов в Буэнос-Айресе, который в то время жил в Нью-Йорке. Эти сообщения казались необычными. Я не мог точно определить, в чем дело, так как в самом содержании не было ничего особенного. Но у меня возникло интуитивное ощущение: что-то не в порядке. Поэтому я позвонил Поло и узнал, что он болен.

Этот простой факт – что, читая между строк, можно благодаря словам ощутить чувства – оказался эффективным способом помощи. Мне нравится думать, что самый значимый аспект нашей работы – понимание того, как свести интуицию к алгоритму. Благодаря этому в будущем возможен совсем другой подход к психическому здоровью, основанный на автоматизированном и объективном количественном анализе слов, которые мы произносим и пишем.

Есть ли предел чтению мыслей?

В наше время Фрейд не стал бы блуждать в потемках. У нас есть инструменты, позволяющие проникнуть в осознанные и неосознанные мысли младенцев и пациентов в вегетативном состоянии. Мы можем исследовать содержание сновидений. Возможно, скоро мы начнем записывать наши сны и просматривать их во время бодрствования, словно кинофильм, воссоздавая все, что раньше исчезало при пробуждении?

Проникновение в разум других людей через расшифровку их мозговой активности похоже на подключение к чужой телефонной линии, взлом пароля и тайное вмешательство в личную жизнь человека. Это открывает широкие возможности, но таит в себе опасности[72]. В конце концов, самое личное, что есть у людей, – это их мысли. Вероятно, вскоре ситуация изменится.

Точность современных инструментов ограничена и с трудом позволяет распознавать фрагменты чужих мыслей. Возможно, что в не слишком отдаленном будущем мы научимся записывать и считывать ощущения непосредственно с биологического субстрата, который их производит, – то есть с головного мозга. И мы почти несомненно сможем наблюдать содержимое разума в самых потаенных уголках бессознательного.

Этот путь кажется бесконечным и как будто зависит только от усовершенствования технологий. Значит ли это, что технологии и будут решением? Или же существует структурный предел нашей способности изучать собственные мысли и мысли других людей? Как известно, у природы есть пределы для наблюдения. Независимо от технологий, мы не можем обмениваться сообщениями быстрее скорости света. Согласно законам квантовой физики, нельзя получить абсолютно точную информацию о частице, даже о ее положении и скорости. Мы не можем войти в черную дыру… точнее, выйти из нее. Это не временные проблемы, связанные с недостаточным развитием технологии. Если современные постулаты физики верны, эти пределы остаются непреодолимыми при любых технических возможностях. Существует ли такой же предел нашей способности следить за своими мыслями?

Мы с моим другом и коллегой, шведским философом Катинкой Эверс, убеждены в этом. Процесс может быть необыкновенно полезным, иногда освобождающим – как в случае с пациентами в вегетативном состоянии, – но, скорее всего, существует объективный предел нашей способности исследовать мысли, выходящий за пределы технологического совершенства инструментов, с помощью которых мы пытаемся это сделать.

Есть два философских аргумента, заставляющих нас полагать это. Во-первых, каждая мысль уникальна и никогда не повторяется. В философии существует различие между именем и знаком (type/token distinction). В этом контексте знак считается понятием, абстрактным объектом, в отличие от имени – физической реализации, конкретизации или проявления знака. Человек может дважды подумать об одной и той же собаке в одной и той же ситуации, но все равно это будут две разные мысли. Второе философское возражение следует из логического аргумента, известного как закон Лейбница, который гласит, что каждый субъект в определенном смысле уникален и отличается от других. Когда наблюдатель расшифровывает умственное состояние другого человека с максимально доступной точностью, он исходит из собственной перспективы, добавляет свои оттенки и нюансы. Иными словами, человеческий разум обладает непроницаемой сферой индивидуальности. Возможно, в будущем эта сфера заметно уменьшится, но не исчезнет. Если кто-то захочет получить полный доступ в сознание другого человека, они сольются и станут одним целым.

Глава 5. Мозг постоянно изменяется

Что делает наш мозг более или менее предрасположенным к переменам?

Правда ли, что гораздо труднее учиться новым вещам, например, иностранному языку или игре на музыкальном инструменте, когда мы становимся старше? Почему некоторым из нас легко дается музыка, а другим трудно? Почему все мы учимся говорить естественным образом, но многие из нас сражаются с правилами арифметики? Почему так легко учить одни вещи и так трудно – другие?

В этой главе мы рассмотрим историю обучения и усвоения знаний, расскажем о мнемонических приемах, о радикальных изменениях мозга, когда мы учимся читать, и о способности мозга к изменению.

Добродетель, обучение, память и забвение

Платон рассказывает, как он гулял по Афинам V века до нашей эры вместе с Сократом и Меноном, горячо спорившими о добродетели. Можно ли научиться этому? И если да, то каким образом? Посреди дискуссии Сократ выдвинул феноменальный аргумент: добродетели нельзя научиться. Более того, вообще ничему нельзя научиться. Каждый из нас уже обладает любым знанием, поэтому обучение на самом деле означает воспоминание[73]. Это смелое и красивое предположение включено в разные варианты учения Сократа и до сих пор повторяется в классных комнатах по всему миру.

Великий античный философ ратовал за интуитивную форму обучения. Оно заключается не в передаче знаний, а скорее в том, что учитель помогает ученикам осознать и выразить те знания, которые у них уже есть. Это одно из центральных положений философии Сократа. Согласно ему, при рождении каждого человека одна из множества душ, блуждающих в царстве богов, снисходит в телесную оболочку новорожденного. По пути она пересекает реку Лету и забывает все, что знала раньше. Все начинается с забвения. Путь жизни и педагогики – это непрерывное вспоминание того, что мы забыли, когда пересекли Лету.

Сократ сказал Менону, что даже самый невежественный раб знает таинства добродетели и самые изощренные элементы геометрии и математики. Когда Менон выказал недоверие, Сократ предложил разрешить спор экспериментальным путем.

Универсальные основы мышления

Менон позвал одного из своих рабов, который неожиданно стал главным героем первого эксперимента в истории просвещения. Сократ нарисовал квадрат на песке и задал ряд вопросов. Математика считалась одним из самых утонченных достижений древнегреческой мысли, а ответы раба были основаны на здравом смысле и интуиции того времени.

В первой задаче Сократ спросил: «Как я должен изменить длину сторон, чтобы площадь квадрата удвоилась? Думай быстро и говори, что пришло в голову, не вдаваясь в долгие размышления». Раб именно так и поступил, когда ответил: «Я бы просто удвоил длину сторон». Тогда Сократ начертил на песке новый квадрат, и раб обнаружил, что он состоит из четырех квадратов, идентичных первому.

Так раб узнал, что при удвоении длины сторон квадрата его площадь увеличивается в четыре раза. Потом Сократ продолжил игру в вопросы и ответы. По ходу дела, отвечая на основе уже усвоенных знаний, раб формулировал интуитивные догадки о принципах геометрии. Он учился на своих ошибках и исправлял их.

Ближе к концу диалога Сократ начертил на песке новый квадрат, каждая сторона которого была диагональю первого.

Теперь раб ясно увидел, что новый квадрат состоит из четырех треугольников, а первый – только из двух.

«Ты согласен, что это сторона квадрата с площадью вдвое больше первого?» – спросил Сократ.

Раб ответил утвердительно и сформулировал основу теоремы Пифагора о квадратичной связи между сторонами и диагональю. Всего лишь отвечая на вопросы, он в общих чертах понял одну из наиболее известных в западной культуре теорем.

«Что ты думаешь, Менон? – спросил Сократ. – Раб высказывал мнения, которые не принадлежат ему самому?»

«Нет», – ответил Менон.

Психолог и просветитель Антонио Баттро понял, что этот диалог заложил основу беспрецедентного эксперимента об интуитивных догадках, которые существуют столетия и тысячелетия. Я провел такой эксперимент вместе с моей студенткой, биологом Андреа Голдин. Мы задавали вопросы Сократа детям, подросткам и взрослым, и их ответы были почти идентичными спустя 2500 лет после первоначального эксперимента. Мы очень похожи на древних греков[74]; мы правильно делаем одни и те же вещи и совершаем такие же ошибки. Это говорит о существовании линий мышления, которые укоренены так глубоко, что они почти без изменений путешествуют во времени через разные культуры.

Не имеет значения, происходил ли диалог Сократа с рабом на самом деле. Вероятно, это лишь умозрительная конструкция самого Сократа или Платона. Однако мы доказали, что в наше время может происходить точно такой же диалог. Встречаясь с подобными вопросами, люди реагируют так же, как раб, который жил за тысячи лет до них.

Цель моего эксперимента заключалась в исследовании истории человеческого мышления и проверке гипотезы, согласно которой простые математические догадки, высказанные в Афинах в V веке до нашей эры, совпадают с догадками учеников XXI века из Южной Америки и других регионов мира.

Андреа руководствовалась другой целью. Она хотела понять, каким образом наука может улучшить процесс образования (ее мотивация передалась и мне в ходе совместной работы). Это привело ее к совершенно другим вопросам. Был ли диалог на самом деле таким эффективным? Можно ли считать ответы на вопросы хорошей формой обучения?

Иллюзия открытия

Андреа предложила после окончания диалога показывать ученикам новый квадрат другого цвета и другого размера и предлагать им нарисовать еще один квадрат вдвое большей площади. Мне казалось, что задача слишком простая, и я предложил усложнить ее. Могут ли ученики распространить правило на новые формы, например, на треугольники? Могут ли они нарисовать квадрат, площадь которого будет вдвое меньше (а не больше) первоначального квадрата?

К счастью, Андреа настояла на своем. Как она и предполагала, около половины участников не справились с упрощенным заданием. Они не смогли воспроизвести то, что казалось уже усвоенным знанием. Что же произошло?

Первый ключ к разгадке уже появлялся в этой книге; во многих случаях наш мозг обладает информацией, которую он не может выразить или продемонстрировать явным образом. Это все равно что слово, которое вертится на кончике языка. Поэтому возможно, что информация уже была приобретена в ходе диалога, но не таким образом, чтобы ее можно было высказать и использовать.

Понять этот механизм можно с помощью примера из повседневной жизни. Допустим, кого-то время от времени подвозят по пути в одно и то же место. Однажды этому человеку приходится сесть за руль и самому проехать по маршруту, по которому его возили уже сто раз… но оказывается, что он не знает, куда ехать. Дело не в том, что раньше он был невнимательным или не смотрел на дорогу. Процесс закрепления знаний нуждается в практике. Этот аргумент занимает центральное место в проблеме образования: одно дело усвоить знания как есть, но совсем другое – применить их на практике. Второй пример – обучение техническим навыкам, вроде игры на гитаре. Мы наблюдаем за учителем и ясно видим, как он ставит пальцы, чтобы извлечь аккорд, но когда наступает наша очередь, мы не можем сделать то же самое.

Анализ сократовского диалога показывает, что для усвоения понятий необходима такая же обширная практика, как и для процедурного обучения (чтения, игры на инструменте, управления автомобилем). Но есть и важное отличие. Обучаясь играть на музыкальном инструменте, мы сразу понимаем: одного наблюдения недостаточно. А вот при усвоении понятий и учитель, и ученик полагают, что можно без труда принять хорошо сформулированный аргумент. Это иллюзия. Для обучения понятиям необходима кропотливая практика, как и при обучении машинописи.

При дальнейшем изучения диалога Сократа и Менона обнаружилась педагогическая катастрофа. Процесс обучения по Сократу выглядит очень приятным для учителя. Ответы учеников кажутся очень удачными. Но во время экзамена результаты далеко не всегда оказываются удовлетворительными. Моя гипотеза состоит в том, что образовательный процесс иногда дает сбой по двум причинам: отсутствие практики в использовании приобретенных знаний, и фокус внимания, который должен быть направлен не на мелкие и известные факты, а на возможность их сочетать ради нового понимания. Мы уже обозначили первый аргумент и подробно изучим его на следующих страницах. Краткое изложение второго можно найти в педагогической практике.

Помимо демографических, экономических и социальных факторов, имеющих важное значение, есть страны, в которых обучение математике работает лучше, чем в других. К примеру, в Китае ученики усваивают больше ожидаемого (на основании ВВП и других социально-экономических переменных), а в США – меньше. Как объяснить эту разницу?

В США во время решения сложных примеров на умножение, например 173×75, учителя обычно спрашивают у детей уже известные вещи: «Сколько будет 5×3?» И все хором отвечают: «Пятнадцать». Это приятно, потому что ученики знают правильный ответ. Но ловушка заключается в том, что детей не учат порядку действий. Почему надо начинать с 5×3 и переходить к 5×7, а не наоборот? Как следует сочетать фрагменты информации и разработать план для пошагового решения проблемы 173×75?

Ту же ошибку мы находим в диалоге Сократа. Раб Менона не смог бы начертить диагональ своей рукой. Секрет решения проблемы не в осознании того, как подсчитать треугольники, когда диагональ уже проведена. Ученик должен сам прийти к идее, что для решения проблемы нужно думать о диагонали. Педагогическая ошибка заключается в том, что внимание ученика привлекается к фрагментам уже решенной задачи.

Когда в Китае школьникам предлагают умножить 173 на 75, учитель спрашивает: «Как вы собираетесь решить этот пример? С чего нужно начинать?» Вопрос о неизвестном сразу же выводит учеников из зоны комфорта. Им нужно придумать, как разделить это сложное вычисление на ряд шагов: сначала умножить 5 на 3, потом 5 на 70, и так далее. Это заставляет их прилагать усилия и совершать ошибки, которые можно исправить.

Два метода преподавания совпадают в том, что они основаны на вопросах. Но в первом случае вопросы относятся к уже известным фрагментам знаний, а во втором – к методу объединения этих фрагментов.

Строительные леса обучения

Исследуя современные ответы на диалог с рабом Менона мы обнаружили нечто странное. Те, кто дословно следовал инструкциям диалога, учились хуже, а те, кто пропускал некоторые вопросы, – лучше. Большое количество инструкций усложняло обучение. Каково решение этой загадки?

Мы нашли ответ в исследовательской программе, подготовленной психологом и педагогом Даниэлой Макнамара для определения удобочитаемости текстов. Ее проект, чрезвычайно влиятельный в академической среде и педагогической практике, показывает, что решающие факторы обучения не соответствуют традиционным представлениям (внимание, интеллект, усидчивость). Первостепенное значение имеет то, что читатель уже знает о предмете, прежде чем приступить к чтению.

Это привело нас к выводам, отличающимся от общепринятой учебной практики: провалы в обучении не зависят от рассеянности или недостатка внимания. Ученики, не имеющие почти никаких знаний о предмете, могут сосредоточенно изучать диалог, но их внимание сфокусировано на каждом шаге: они видят деревья, но не видят лес. Тем ученикам, чьи предыдущие знания приближают их к решению, не нужно концентрировать внимание на каждом этапе.

Так мы с Андреа сформулировали на первый взгляд парадоксальную гипотезу: те, кто более внимателен и прилежен, узнают меньше. Для проверки мы устроили новаторский эксперимент, – первую одновременную запись мозговой активности, когда один человек выступал в роли ученика, а другой в роли учителя.

Разумеется аргумент «больше внимания – меньше обучения» не всегда верен. При равных изначальных знаниях более внимательные достигают лучших результатов. Но здесь, как и во многих других школьных диалогах, выясняется, что усилия обратно пропорциональны уже имеющимся знаниям. Ученики с меньшими знаниями подробно разбирают диалог шаг за шагом. Другие пропускают целые части, так как уже знакомы с многими деталями. Путь можно считать усвоенным, когда человек способен пройти по нему, не останавливаясь на каждом шагу.

Эта идея тесно связана с понятием зоны ближайшего развития, описанным великим русским психологом Львом Выготским в 1920-х годах и оказавшим большое влияние на педагогику. Выготский утверждал, что необходима разумная дистанция между тем, что ученики способны сделать самостоятельно, и требованиями наставника. Далее мы вернемся к этой идее и рассмотрим, как можно уменьшить разрыв между учителями и учениками, позволяя детям выступать в роли педагогов. Но сейчас я хочу заглянуть в другое окно, открытое в ходе анализа диалога Сократа: обучение, старание и выход из зоны комфорта.

Старание и талант

Мы интуитивно чувствуем, что немногие люди, виртуозно владеющие гитарой[75], опираются на некое сочетание биологических и культурных факторов. Но для понимания того, как эти элементы взаимодействуют друг с другом, и самое главное, для использования этого знания при обучении и преподавании, нужно разделить общую концепцию на несколько частей.

Представление о том, что генетические факторы определяют максимальный уровень мастерства для каждого из нас, глубоко укоренено в человеческом сознании. Иными словами, каждый может достичь определенного уровня в музыке или футболе, но лишь немногие виртуозы поднимаются на уровень Жуана Жильберто[76],[77] или Лионеля Месси[78]. Великие таланты рождаются, а не создаются. Их коснулись волшебной палочкой, они обладают врожденным даром.

Мысль о том, что все мы движемся по сходной траектории обучения, но потолок возможностей зависит от биологической предрасположенности, была впервые высказана в 1869 году Фрэнсисом Гальтоном, одним и самых разносторонних и плодовитых британских ученых. Наиболее очевидный пример – физическая предрасположенность к чему-либо. У высокого человека гораздо больше шансов стать профессиональным баскетболистом. Трудно дорасти до великого тенора, если человек родился без соответствующего голосового аппарата.

Идея Гальтона интуитивно проста, но не соответствует действительности. Подробно исследуя, как великие мастера приобрели свои навыки, и не поддаваясь искушению общих выводов, больше основанных на мифах, мы видим, что первые две предпосылки в корне неверны. Верхний предел обучения не настолько генетически обусловлен, зато путь к этому пределу в определенной степени зависит от генетики. Генетика присутствует в обоих случаях, но нигде не является решающим фактором.

Способы обучения

Великий нейропсихолог Ларри Скуайр разработал классификацию, разделяющую обучение на две категории. Декларативное обучение происходит на сознательном уровне и может быть объяснено словами. Хороший пример такого обучения – правила игры. Когда они усвоены, их можно объяснить (описать) новому игроку. Интуитивное обучение включает навыки и привычки, обычно усваиваемые на неосознанном уровне. Есть виды знания, которые трудно выразить в языковой форме и объяснить другому.

Наиболее внутренние, интуитивные способы обучения действуют на таком глубоком бессознательном уровне, что мы даже не замечаем, что чему-то научились. К примеру, мы учимся видеть. Мы легко можем распознать эмоцию человека по выражению его лица, но не в состоянии описать это знание, чтобы создать механизмы, имитирующие этот процесс. Большинство людей обладает врожденной способностью видеть, и ее утрата порой порождает поэтические образы. Уругвайский автор Эдуардо Галеано написал: «Море было таким необъятным и сияющим, что мальчик был потрясен его красотой. Когда он наконец смог говорить, то обратился к отцу, дрожа и запинаясь. «Помоги мне видеть!» – попросил он». Нечто похожее происходит, когда мы учимся ходить или сохранять равновесие. Эти способности настолько присущи нам, что кажется, будто они были всегда.

Эти две категории полезны при исследовании обучения, но важно понимать их абстрактность и неизбежное преувеличение; в реальной жизни обучение почти всегда бывает частично декларативным и частично интуитивным.

К примеру, учиться ходить – это интуитивная и процедурная форма обучения. Она не требует инструкций или объяснений и медленно усваивается в ходе долгой практики. Однако многие аспекты можно контролировать сознательно. То же самое происходит с дыханием – по сути, неосознанным процессом. Было бы неразумно отвлекать драгоценное осознанное внимание на непроизвольный процесс, остановка которого грозит смертью. Но в какой-то мере мы можем сознательно контролировать ритм, глубину и поток дыхания. Эта телесная функция, охватывающая сознание и бессознательное, используется в медитативной практике и других упражнениях, где мы учимся направлять осознанное внимание на новые предметы.

Как мы убедимся в дальнейшем, установка связи между интуитивными и декларативными процессами служит ключевым фактором всех способов обучения.

Порог одобрения

Порог одобрения[79] – фундаментальное понятие, описывающее способность к улучшению результатов. Это уровень, на котором нам кажется, что все обстоит хорошо. К примеру, когда люди учатся печатать на клавиатуре, они начинают с визуального поиска каждой буквы, что требует больших усилий и сосредоточенности. Как и раб Менона, они уделяют внимание каждому шагу. Но потом им начинает казаться, будто их пальцы обретают собственную жизнь. Когда мы печатаем вслепую, наши мысли витают где-то еще: мы размышляем над текстом, разговариваем с кем-то или предаемся дневным грезам. Любопытно, что, когда мы достигаем этого уровня мастерства, дальнейшего улучшения не происходит, даже если печатать часами. Иными словами, кривая обучения идет вверх, пока не достигает некого значения и стабилизируется на нем. Большинство людей доходит до скорости примерно 60 слов в минуту. Мировой рекорд принадлежит Стелле Пажунас, которая добилась необыкновенной скорости – 216 слов в минуту.

Этот пример вроде бы подтверждает аргумент Гальтона; он утверждал, что у каждого из нас есть врожденный потолок возможностей. Однако с помощью постоянной и методичной тренировки можно значительно улучшить свой результат. На самом деле мы останавливаемся очень далеко от нашей максимальной производительности, когда уже получаем пользу от усвоенного знания и не стремимся к дальнейшему обучению. Это зона комфорта, где мы находим благоразумное равновесие между желанием совершенствоваться и усилиями, которые от нас понадобятся. Это и есть порог одобрения.

История эффективности

Пример с обучением печатанью подходит почти для всех предметов обучения. Большинство из нас помнят, как они учились читать. После интенсивных занятий в школе многим это давалось быстро и почти без усилий. Мы глотаем одну книгу за другой, не стараясь читать быстрее. Но если возобновить постоянные и методичные упражнения, то можно значительно увеличить скорость чтения, сохраняя понимание прочитанного.

История обучения в каждом поколении воспроизводится в культуре и спорте. В начале XX века лучшие бегуны достигли необыкновенного результата, пробегая марафон за два с половиной часа. В начале XXI века этого было мало даже для того, чтобы пройти квалификационный отбор на Олимпийские игры.

Разумеется, это касается не только спорта. Некоторые сочинения Чайковского были настолько сложными с технической точки зрения, что их никогда не исполняли. Скрипачи того времени полагали, что это невозможно. В наши дни эти сочинения все еще считаются трудными, но многие скрипачи исполняют их.

Почему теперь нам доступны результаты, которые раньше считались недостижимыми? Может быть, как предполагает гипотеза Гальтона, изменилась биология нашего организма – то есть наши гены? Разумеется, нет. За семьдесят лет человеческая генетика, в сущности, не претерпела никаких изменений. Может быть, дело в радикальном изменении технологии? Ответ снова отрицательный. Вероятно, это касается не всех дисциплин, но современный марафонец в кроссовках столетней давности и даже босиком может показать время, которое сто лет назад казалось невероятным. Точно так же, современный скрипач готов исполнить произведения Чайковского на инструментах того периода.

Это наносит смертельный удар по гипотезе Гальтона. Пределы человеческого мастерства не обусловлены генетически. Современные скрипачи способны исполнять эти произведения, потому что посвящают больше времени своим занятиям. Изменился уровень, на котором они чувствуют, что цель достигнута, и, кроме того, улучшились способы профессиональной подготовки. Это хорошая новость; она означает, что мы можем опираться на лучшие примеры в стремлении к будущим целям, которые сегодня представляются немыслимыми.

Боевой дух и талант: две ошибки Гальтона

Когда мы оцениваем спортсменов, то обычно отделяем дух соперничества от их таланта, как будто это две разные категории. В мире есть теннисисты вроде Роджера Федерера, которые обладают талантом, и подобные Рафаэлю Надалю, которые по большей части вдохновляются духом соперничества. Типичный наблюдатель смотрит на обладателей врожденного таланта с отстраненным уважением, восхищаясь их природным даром как божественной привилегией. Боевой дух кажется более человечным, так как ассоциируется с волей и ощущением, что каждый из нас может его обрести. Это тезис Гальтона: врожденная одаренность определяет потолок таланта, а боевой дух как путь к достижениям через обучение доступен для всех. Тем не менее оба эти предположения ошибочны.

На самом деле способность выкладываться на спортплощадке в большой степени определяется генетическими особенностями организма. Это свойство темперамента, в широком смысле включающего в себя целый ряд черт личности, в том числе эмоциональность и чувствительность, общительность, настойчивость и сосредоточенность. В середине XX века американский детский психиатр Стелла Чесс и ее муж Александр Томас провели исследование, которое стало важной вехой в развитии науки о личности. Как рассказано в фильме Ричарда Линклейтера, они внимательно следили за развитием детей из сотен семей, начиная с рождения до зрелого возраста и измеряя девять черт их темперамента:

(1) Уровень и вид активности.

(2) Степень регулярности питания, особенности сна и бодрствования.

(3) Готовность пробовать что-то новое.

(4) Приспособляемость к изменениям обстановки.

(5) Чувствительность.

(6) Интенсивность и энергичность реакций.

(7) Общий фон настроения – радостный, плаксивый, довольный, неприязненный или дружелюбный.

(8) Степень рассеянности.

(9) Настойчивость.

Исследователи обнаружили, что хотя эти черты не остаются неизменными, они удивительно устойчивы на всем протяжении развития ребенка. Более того, они ярко выражены уже в первые дни жизни. За последние пятьдесят лет основополагающее исследование Чесс и Томаса воспроизводилось с разными изменениями и дополнениями. Вывод оставался неизменным: значительная часть вариативности темперамента, от 20 до 60 процентов, объяснялась генетическим наследием.

Если гены более или менее объясняют половину нашего темперамента, то вторая половина объясняется нашим окружением и социальной средой, в которой мы развиваемся. Но каковы специфические элементы нашего окружения? Из всех когнитивных переменных главный фактор – дом, где растет ребенок. Братья и сестры похожи не только благодаря сходным генам, но и потому, что они выросли на одной детской площадке. Однако бывают исключения. Разные исследования приемных детей и близнецов показывают, что домашняя обстановка оказывает лишь незначительное влияние на развитие некоторых аспектов темперамента.

В поисках природы человеческого альтруизма австрийский экономист Эрнст Фер убедительно доказал это для одной из основополагающих черт: готовности делиться с другими людьми. Когда дети выбирают между возможностью сохранить две игрушки или поровну поделиться с другом (в разных культурах, на разных континентах), то младший обычно менее склонен делиться. Это можно понять; младшие рано усваивают принцип «не попросишь – не получишь». Когда младший ребенок что-то получает, то хранит это при себе, подальше от глаз старших хищников. Родители двух и более детей знают, что атмосфера тревожности, хрупкости и неведения, в которой рос первый ребенок, не повторяется. Поэтому некоторые аспекты поведения младших, в том числе готовность делиться, не особенно зависят от домашней обстановки и скорее усваиваются на других игровых площадках.

Наша экскурсия в область науки о темпераменте проливает свет на причину ошибочности гипотезы Гальтона, которая продолжает существовать в виде популярного мифа. Мы верим, что потенциально можем развить в себе умение выкладываться полностью, – в противоположность таланту, который считается природным даром, доступным лишь немногим избранным. Но в списке черт темперамента, которые мало изменяются в течение жизни, мы находим главные ингредиенты готовности выкладываться: интенсивность и энергичность реакций, общий фон настроения, степень рассеянности, настойчивость и выносливость. Таким образом, эта способность сильно варьирует от одного человека к другому и мало подвержена изменению.

Это объяснение опирается, в основном, на работу Стеллы Чесс и Александра Томаса, которые исследовали стойкость и гибкость разных черт личности, делающих нас такими, какие мы есть. Нам все еще предстоит разобраться, какие аспекты нашего биологического склада, генов и мозга определяют способность выкладываться. По-моему, ответ на этот вопрос пока далеко не полон. Но вскоре мы увидим, что он тесно связан с мотивацией и системой вознаграждения, которые формируют темперамент и становятся ключом к обучению.

Теперь необходимо опровергнуть другой миф. То, что мы считаем талантом, – не врожденный дар, а почти всегда результат упорной работы. Показательный пример в защиту этого аргумента – абсолютный слух: способность распознавать или воспроизводить музыкальную ноту без какой-либо опорной точки. Человека с такой способностью обычно считают музыкальным гением, едва ли не генетически одаренным мутантом вроде Людей Икс из популярных кинофильмов. Замечательная идея… но снова ошибочная.

Абсолютный слух развивается тренировкой, и сделать это может практически каждый. Большинство детей обладает почти абсолютным слухом, но без практики он атрофируется. У детей, которые с раннего возраста начинают учиться музыке, в большинстве случаев развивается абсолютный слух – опять-таки не из-за врожденной одаренности, а благодаря упорной работе.

Диана Дойч, одна из превосходных исследователей связи между музыкой и мозгом, совершила необыкновенное открытие: жители Китая и Вьетнама обладают гораздо более высокой предрасположенностью к абсолютному слуху. В чем причина такого феномена? Оказывается, в мандаринском и кантонском наречии, а также во вьетнамском языке слова изменяют свой смысл в зависимости от тона. К примеру, в мандаринском диалекте звук «ма», произнесенный разным тоном, может означать «мать» или «лошадь», мало того – еще и марихуану. Поэтому тон имеет абсолютную ценность, такую же, как отличие одной музыкальной ноты от другой. У говорящих на китайском возникает повод для усвоения взаимосвязи между конкретным тоном и его смысловым значением, хотя бы для того, чтобы отличать мать от лошади. В других странах такого повода нет или он не так важен. Повод и требования, связанные с усвоением языка, распространяются на музыку; это более простое объяснение, не требующее рассуждений о генетике и гениальности.

Флуоресцентная морковь

Когда я заканчивал докторантуру в Нью-Йорке, мы с друзьями играли в абсурдную игру, пытаясь контролировать температуру на кончиках пальцев. Это достижение нельзя назвать серьезным, но оно демонстрирует важный принцип: мы можем регулировать определенные проявления своей физиологии, которые кажутся неподвластными сознательному контролю. В такие моменты мы представляли себя учениками Чарльза Ксавьера в школе молодых мутантов из фильма «Люди Икс».

Приложив термометр к кончику пальца, я видел, что температура колеблется между 31 и 36 градусами, и попробовал повысить ее. Иногда мне это удавалось, а иногда нет. Эти вариации были случайными и доказывали, что, несмотря на мое желание, температура не поддается осознанному воздействию. Однако через два или три дня таких упражнений произошло нечто удивительное. Мне удалось манипулировать температурой, хотя контроль был несовершенным. Еще через два дня я добился идеального контроля. Я мог менять температуру кончика пальца только силой мысли. Это доступно любому, но процесс обучения остается загадкой. Возможно, я научился расслаблять руку и таким образом изменять силу кровотока. Но я не мог (и до сих пор не могу) точно объяснить, как это получалось.

Эта невинная игра раскрывает основополагающую концепцию многих обучающих механизмов мозга. К примеру, когда младенец пытается двигать рукой, чтобы куда-то дотянуться, он пользуется широким репертуаром нейронных команд. Некоторые из них случайно оказываются эффективными. Это первый ключевой пункт: для выбора эффективных команд необходимо видеть их последствия. Со временем механизм становится более совершенным, и ребенку больше не нужно перебирать все нейронные команды. Мозг создает ожидание успеха для уже выбранных команд, что позволяет ученику заранее оценивать последствия своих действий: например, футболисты не бегут за мячом, если знают, что не успеют догнать его.

Здесь мы подходим ко второму ключевому пункту обучения, известному как ошибка предсказания, которую мы уже обсуждали в главе 2. Мозг вычисляет разницу между ожидаемым и фактически достигнутым. Этот алгоритм позволяет нам совершенствовать моторные механизмы и устанавливать более точный контроль над своими действиями. Так мы учимся играть в теннис или на музыкальном инструменте. Этот механизм обучения настолько эффективен, что стал расхожей монетой в мире автоматов и искусственного разума. Дрон в буквальном смысле учится летать, а робот учится играть в пинг-понг благодаря этой простой и эффективной процедуре.

Сходным образом мы можем научиться управлять всевозможными устройствами с помощью мысли. В недалеком будущем воплощение этого принципа станет очередной вехой в истории человечества. Тело утратит роль необходимого посредника. Достаточно будет захотеть кого-нибудь позвать, чтобы устройство расшифровало мысль и выполнило просьбу без рук или голоса.

Точно так же мы можем расширить наш сенсорный диапазон. Человеческий глаз не чувствителен к цветам, расположенным за фиолетовым цветом, но теоретического предела не существует. Пчелы, например, видят мир в ультрафиолетовом диапазоне. Мы можем использовать фотографию для имитации мира, но отображаемые при этом цвета – очень приблизительное представление о том, что видит пчела. Летучие мыши и дельфины способны слышать звуки, неразличимые для нашего слуха. Ничто не мешает нам когда-нибудь подключить электронные сенсоры, охватывающие огромную часть Вселенной, которая сейчас остается недоступной для наших чувств. Мы можем наполнить себя новыми ощущениями, к примеру, подключив компас прямо к мозгу и чувствуя север так же, как сейчас мы чувствуем холод. Для этого понадобится примерно такой же механизм, как тот, который я описал в игре с температурой на кончиках пальцев. Единственное отличие – в технологии.

Для такой процедуры обучения необходимо умение представлять последствия каждой нейронной инструкции. Расширяя диапазон представлений о вещах, мы также увеличиваем количество вещей, которыми мы способны управлять. Это относится не только к внешним устройствам, но и к внутреннему миру, к нашему собственному телу.

Управление температурой на кончиках пальцев с помощью силы воли – тривиальный пример этого принципа, но он задает необычный прецедент. Можем ли мы научить мозг управлять элементами нашего организма, которые сейчас кажутся совершенно отдельными от сознания? Что, если мы начнем визуально представлять состояние нашей иммунной системы? Что, если у нас появятся зримые образы эйфории, счастья или любви?

Осмелюсь предсказать, что мы сможем улучшить наше здоровье, когда научимся визуализировать аспекты нашей физиологии, которые сейчас остаются невидимыми. Это уже происходит в некоторых конкретных областях. К примеру, появилась возможность визуализировать схему мозговой активности, которая соответствует хронической боли, и, опираясь на эту визуализацию, контролировать и снижать болевые ощущения. В дальнейшем мы сумеем настраивать нашу защитную систему на борьбу с болезнями, которые раньше считались неизлечимыми. Если сосредоточить исследования на этой плодородной территории, то, что сегодня кажется чудесным исцелением, в будущем станет обычной практикой.

Гении будущего

Миф о врожденном таланте основан на редких случаях и исключениях, на историях и фотографиях, где скороспелые гении с невинными юными лицами стоят плечом к плечу со знаменитым представителям мировой элиты. Психологи Уильям Чейз и Герберт Саймон опровергли этот миф, исследовав историю великих шахматных гениев. Никто из них не достиг выдающегося мастерства, пока не потратил минимум десять тысяч часов на подготовку. То, что считалось ранней гениальностью, на самом деле базировалось на интенсивной и специализированной тренировке с очень юного возраста.

Прочный круг устроен примерно так: родители маленького Икса убеждают себя в том, что их отпрыск – скрипичный виртуоз. Они вселяют в ребенка уверенность и мотивацию, поэтому Икс делает большие успехи, и его начинают считать молодым талантом. Вести себя с человеком так, словно он талантлив, – эффективный способ сделать его таковым. Похоже, что это самосбывающееся пророчество. Но оно гораздо тоньше, чем простой философский аргумент вроде «Я мыслю, следовательно, я существую». Пророчество приводит в действие ряд процессов, поддерживающих наиболее трудный аспект обучения: способность прикладывать монотонные усилия, необходимые для осознанной практики.

Этому противоречат наиболее яркие исключения. К примеру, Месси был неоспоримым футбольным гением уже в очень юном возрасте. Как совместить подробный экспертный анализ развития с тем, что подсказывает наша интуиция?

Во-первых, прилежная тренировка не отменяет наличие определенных врожденных качеств[80]. Заблуждение начинается с уверенности, что в восемь лет Месси еще не был футбольным мастером. Но его футбольный опыт в этом возрасте был богаче, чем у большинства людей на планете. Второе соображение заключается в том, что есть сотни, если не тысячи детей, которые умеют проделывать необыкновенные трюки с футбольным мячом. Но лишь один из них вырастет и станет Лео Месси. Ошибочно полагать, что мы можем предсказать, какие дети будут гениями в будущем. Психолог Андерс Эриксон, наблюдавший за обучением виртуозов в разных дисциплинах, доказал: практически невозможно предвидеть индивидуальные достижения на основе мастерства, проявленного на раннем этапе. Это последний удар по нашим общепринятым представлениям о «взращивании талантов».

Специалист и новичок пользуются совершенно разными способами решения проблем и разными нейронными контурами мозга. Обучение мастерству состоит не в поэтапном улучшении первоначального механизма решения задач. Это происходит гораздо более радикальным образом – путем полной замены существующих механизмов и привычек. Эта идея впервые была угадана в знаменитом исследовании профессиональных шахматистов, проведенном Чейзом и Саймоном.

Время от времени некоторые великие шахматисты прибегают к цирковому трюку: они играют с закрытыми глазами. Мигель Найдорф устроил сеанс одновременной игры на сорока пяти досках с повязкой на глазах. Он выиграл тридцать девять партий, четыре свел вничью и проиграл еще две, побив мировой рекорд для одновременных игр.

В 1939 году Найдорф приехал в Аргентину для участия в шахматной олимпиаде как представитель Польши. Найдорф был евреем, и, когда во время олимпиады началась Вторая мировая война, он решил не возвращаться в Европу. Его жена, ребенок, родители и четверо братьев погибли в концлагере. В 1972 году Найдорф объяснил личные причины своего необычного решения сыграть на 45 досках. «Я сделал это не ради забавы. Я надеялся, что новости об этой игре достигнут Германии, Польши и России и кто-то из моих родственников прочтет их и свяжется со мной». Увы, этого не произошло. В конце концов, величайший из человеческих подвигов – это борьба с одиночеством[81].

В игре на 45 шахматных досках участвовали 1440 фигур, в том числе 90 королей и 720 пешек. Найдорф одновременно командовал 45 армиями и сражался с завязанными глазами. Разумеется, он должен был обладать необыкновенной памятью и уникальным складом личности. Или нет?

Посмотрев на диаграмму шахматной партии в течение нескольких секунд, гроссмейстер может в точности воспроизвести ее. Без всяких усилий, как будто его руки двигаются сами по себе, гроссмейстер ставит фигуры именно туда, где им полагается быть. Но когда человек, незнакомый с шахматами, сталкивается с подобной задачей, он едва может припомнить расположение четырех или пяти фигур. Возникает впечатление, что шахматные мастера обладают лучшей памятью, но это не так.

Чейз и Саймон доказали это, пользуясь шахматными диаграммами, где фигуры были расставлены на доске в случайном порядке. В таких обстоятельствах шахматисты могли запомнить расположение лишь нескольких фигур, как и обычные люди. Они не обладают необыкновенной памятью. Скорее это развитая с помощью упражнений способность создавать устное или визуальное описание абстрактной проблемы. Она относится не только к шахматам, но и к любой другой области человеческих знаний. Например, каждый может запомнить песню Beatles, но едва ли вспомнит фразу оттуда, составленную из слов, выстроенных в случайном порядке. Теперь попробуйте запомнить это предложение, оно длинное, но не сложное. И: Предложение но длинное сложное оно теперь попробуйте не запомнить это. Песню легко запоминать, потому что музыка и текст в ней создают историю. Мы не запоминаем ее дословно, но помним сочетание слов и музыки.

Будучи наследниками Сократа и Менона, Чейз и Саймон внесли свой вклад на пути к познанию и добродетели. Секрет, как мы убедимся дальше, заключается в перестройке старых нейронных контуров, чтобы приспособить их к новым функциям.

Дворец памяти

Мнемонические навыки часто путают с гениальностью. Того, кто жонглирует шариками, называют жонглером, но того, кто жонглирует воспоминаниями, почему-то считают гением. На самом деле они не слишком отличаются друг от друга. Мы учимся развивать память так же, как учимся играть в теннис, по рецепту, который уже обсуждался: практика, настойчивость, мотивация и визуализация.

Когда книги были редкостью, истории распространялись в устном виде. Чтобы спасти историю от забвения, людям приходилось пользоваться мозгом как хранилищем воспоминаний. В эту эпоху появилась самая популярная мнемоническая техника, называемая «Дворец памяти». Ее создание приписывают Симониду, древнегреческому лирическому поэту с острова Кея. Предание гласит, что Симонид был единственным выжившим при обрушении дворца в Фессалии. Тела были так изуродованы, что казалось почти невозможным распознать их и похоронить надлежащим образом. Могильщиком оставалось лишь полагаться на память Симонида. К своему удивлению он осознал, что хорошо помнит места, где сидел каждый из гостей, когда дворец обрушился. В результате этой трагедии Симонид придумал необыкновенную технику – «Дворец памяти». Он понял, что может запомнить любой произвольный список предметов, если будет визуализировать их в своем «дворце». Это было началом современной мнемотехники.

Создав свой дворец, Симонид выделил уникальную особенность человеческой памяти – все люди обладают великолепной пространственной памятью. Стоит лишь подумать, как много карт и маршрутов (в городах, домах и квартирах, на линиях общественного транспорта и железных дорогах) вы можете вспомнить, не прилагая никаких усилий. Росток этого открытия принес плоды в 2014 году, когда Джон О’Киф и норвежская пара Мей-Бритт и Эдвард Мозер стали лауреатами Нобелевской премии за открытие в гиппокампе системы координат, отвечающей за пространственную память. Эта древняя система еще лучше развита у грызунов, которые превосходно ориентируются в пространстве. Определение положения в пространстве всегда было необходимо для человека, в отличие от названий столиц, чисел и других вещей, к запоминанию которых мозг не был приспособлен в ходе эволюционного развития.

Здесь мы находим важную идею. Лучший способом нашей адаптации к новым культурным потребностям – преобразование структур мозга, которые развивались в другом контексте, для выполнения других функций. «Дворец памяти» – показательный пример этого процесса. Все мы стараемся запоминать числа, имена или списки покупок, зато легко можем вспомнить тысячи улиц, потайные уголки в доме нашего детства, или квартиры наших школьных друзей. Секрет «Дворца памяти» заключается в наведении моста между этими двумя мирами: тем, что мы с трудом пытаемся запомнить, и пространством, где наша память чувствует себя как дома.

Прочитайте этот список и постарайтесь запомнить его в течение тридцати секунд: салфетка, телефон, подкова, сыр, галстук, дождь, каноэ, муравейник, линейка, чай, тыква, мизинец, слон, гриль, аккордеон.

Теперь закройте глаза и попытайтесь повторить слова в том же порядке. Это кажется трудным, даже почти невозможным делом. Однако человек, который построил «дворец памяти», что требует нескольких часов труда, легко может вспомнить подобный список. «Дворец» бывает открытым или закрытым, он выглядит как многоквартирный дом или особняк. Вам нужно зайти в каждую комнату, заглянуть во все углы и перебрать объекты из списка. Недостаточно просто назвать их. В каждой комнате нужно создать яркий образ объекта, который находится на своем месте. Образ должен быть эмоционально насыщенным, возможно, окрашенным в сексуальные, непристойные или агрессивные тона. Необычная мысленная прогулка, когда мы заглядываем в каждую комнату и видим странные сцены, изображающие объекты на своих местах, сохранится в нашей памяти гораздо дольше, чем слова.

Хорошая память основана на выборе хороших образов для вещей, которые мы хотим запомнить. Задача запоминания находится где-то посередине между архитектурой, фотографией и дизайном. Память, которую мы обычно воспринимаем как жесткий и пассивный аспект нашего мышления, на самом деле является творческим упражнением.

Таким образом, улучшение памяти не означает увеличения размеров ящика, где хранятся воспоминания. Субстрат памяти – это не мышца, которая растет и укрепляется с помощью упражнений. Когда развитие технологии позволило, Элеонор Макгуайр подтвердила эту предпосылку исследованием нашей «фабрики воспоминаний». Она обнаружила, что мозг великих мастеров мнемоники с анатомической точки зрения неотличим от мозга других людей. Они также не были умнее и не запоминали лучше вещи, в которых специализировались, как это делают шахматные гроссмейстеры. Единственное отличие состояло в том, что они использовали пространственные структуры для хранения воспоминаний. Эти люди смогли преобразовать свои пространственные карты для запоминания произвольных объектов.

Морфология формы

Одно из самых замечательных преобразований головного мозга происходит, когда мы учимся видеть. Это случается на таком раннем этапе жизни, что у нас не остается воспоминаний о том, как мы воспринимали мир, пока не научились различать предметы. Наша зрительная система легко распознает формы и образы в потоке света. Это происходит за крошечную долю секунды, более того – без каких-либо осознанных усилий. Но превращение света в образы – такая трудная задача, что нам только предстоит создать аппараты, которые смогут это делать. Роботы летают в космос, играют в шахматы лучше великих шахматистов и управляют самолетами, но они не могут видеть.

Для понимания того, как мозг решает эту непростую задачу, нам нужно определить границы возможностей зрительной системы и увидеть, где она дает сбой. Рассмотрим простой, но наглядный пример. Когда мы стараемся понять, как мы видим, несколько образов лучше тысячи слов.

Два объекта, изображенные на рисунке внизу, очень похожи. Разумеется, их легко распознать. Но когда они погружены в хаос пунктирных линий происходит нечто необычное. Зрительная система мозга работает двумя совершенно разными способами. Мы прекрасно видим объект, расположенный справа; он как будто другого цвета и бросается в глаза. С левым объектом происходит нечто иное. Мы лишь при большом усилии можем различить линии, образующие «змейку», и наше восприятие нестабильно: когда мы фокусируем внимание на одной части, другая пропадает и сливается с фоном.

Мы можем думать о предмете, который видим, с такой же легкостью, как о мелодии, где ноты гармонично следуют друг за другом и воспринимаются как единое целое, в то время как другой объект больше похож на случайные ноты. Как и в случае с музыкой, у зрительной системы есть правила, диктующие восприятие и запоминание. Когда объект сгруппирован естественным и целостным образом, его называют прегнантным гештальтом в честь группы психологов, которые в начале XX века придумали правила, по которым зрительная система воспринимает формы. Мы усваиваем эти правила так же, как и языковые нормы.

Давайте посмотрим, как работает эта система. Можем ли мы обучить и перестроить мозг, чтобы он мог практически мгновенно и автоматически определять любой объект? В процессе ответа на этот вопрос мы в общих чертах рассмотрим теорию обучения.

Монстр с медленными процессорами

Большинство современных кремниевых компьютеров работает на одном или нескольких процессорах. Эти компьютеры очень быстро считают, но способны обрабатывать запросы только последовательно, по одному в каждый момент времени. Наш мозг – это параллельный аппарат; он одновременно производит миллионы расчетов. Вероятно, это одна из наиболее ярких характеристик человеческого мозга, и она позволяет нам быстро и эффективно решать задачи, которые мы до сих пор не поручаем даже самым современным компьютерам. В этой области компьютерной науки ведутся настойчивые исследования, однако попытки разработать мощные параллельные компьютеры дают лишь слабые результаты. Исследователи сталкиваются с двумя трудностями: во-первых, экономически сложно произвести такое количество процессоров, а во-вторых, нужно найти способ делиться информацией.

В параллельном компьютере каждый процессор выполняет свою задачу, но результат этой коллективной работы требует координирования. Одна из самых больших загадок мозга – как ему удается объединять параллельно обрабатываемую информацию. Этот вопрос тесно связан с сознанием. Если мы поймем, каким образом мозг сводит воедино большие массивы информации, то значительно приблизимся к пониманию механизма работы сознания. Мы также поймем, как происходит обучение.

Секрет мастерства заключается в преобразовании этой параллельной структуры и ее адаптации к новым функциям. Великие математики видят математику. Гроссмейстер видит шахматы. Это происходит потому, что зрительная кора мозга представляет собой самый необыкновенный параллельный компьютер, известный человечеству.

Зрительная система состоит из наложенных друг на друга карт. К примеру, у мозга есть карта, посвященная распознаванию цвета. В регионе под названием V4[82] формируются модули примерно миллиметрового размера, называемые глобулами. Каждый из них распознает тончайшие оттенки цвета в конкретной части зрительного образа.

Большое преимущество этой системы состоит в том, что распознавание объекта не требует его последовательного разглядывания, миллиметр за миллиметром. Это особенно важно для работы мозга. Нейрону нужно время для загрузки и направления информации к следующему нейрону; мозг может выполнять от трех до пятнадцати вычислительных циклов в секунду. Это ничто по сравнению с миллионами циклов в секунду у крошечного процессора в мобильном телефоне.

Мозг разрешает проблему объективной медлительности биологической ткани благодаря бесчисленному количеству нейронных связей[83]. Это ключ к загадке обучения, о которой пойдет речь дальше: любая функция, заложенная в параллельных структурах (картах) мозга, действует быстро и эффективно. С другой стороны, те функции, которые пользуются последовательными циклами мозга, выполняются медленно, полностью осознанно и воспринимаются с большим усилием. Процесс обучения в мозге в значительной степени является распараллеливанием.

Репертуар визуальных карт мозга включает движение, цвет, контраст и направление. Некоторые карты определяют наиболее сложные объекты как два смежных цикла.

Возьмем, к примеру, такой объект – чужие глаза, смотрящие на нас. Не странно ли, что мы поворачиваем голову в сторону того, кто на нас смотрит? Как мы узнали об этом, прежде чем увидели его? Причина в том, что мозг параллельно рассматривает возможность постороннего взгляда во всем окружающем мире, часто без какого-либо сознательного участия. Мозг обнаруживает новый параметр в одной из своих карт и подает сигнал системе внимания и моторного контроля теменной коры, как бы[84] говоря: «Поверни взгляд туда, потому что там происходит что-то важное». Эти карты похожи на заводские настройки в спектре врожденных навыков. Они эффективны и в то же время выполняют вполне конкретную задачу. Но их можно модифицировать, совмещать и переписывать, что необходимо для обучения.

Наши внутренние картографы

Кора головного мозга организована в нейронные колонны, и каждая выполняет конкретную функцию. Это открытие Дэвида Хьюбела и Торстена Визеля принесло им Нобелевскую премию по физиологии. Изучая, как развиваются карты мозга, они обнаружили критические периоды. У визуальных карт есть естественная программа генетического развития, но для их консолидации необходим зрительный опыт. Они подобны реке, которой нужна текущая вода, чтобы поддерживать свою форму.

Сетчатка, особенно на раннем этапе развития, генерирует непроизвольную активность и начинает работать в полной темноте. Мозг распознает эту активность как свет, не различая, поступает он извне или нет. Поэтому зрительная активность начинается еще до того, как мы открываем глаза. Кошки рождаются с закрытыми глазами и, по сути дела, тренируют свою зрительную систему с помощью внутреннего света. У кошек, людей и других млекопитающих визуальные карты развиваются в младенчестве и закрепляются через несколько месяцев.

Открытие Хьюбела и Визеля затрагивает еще один миф: обучение определенным вещам в зрелом возрасте – невыполнимая задача. Мы собираемся пересмотреть эту идею и предлагаем умеренно оптимистичный вариант: обучение в зрелом возрасте гораздо более реально, чем мы полагаем, но требует много времени и усилий, – ровно столько же, сколько мы потратили на подобные задачи в младенчестве, но потом забыли об этом. В конце концов, младенцы и дети тратят часы, месяцы и годы, когда учатся говорить, ходить и читать. Может ли взрослый человек забросить свои дела и посвятить все время и силы изучению чего-то нового?

В ретроспективе многое здесь кажется очевидным. Взрослые рентгенологи учатся видеть рентгеновские лучи. С опытом они начинают без труда замечать странности, которых никто другой не видит. Это результат преобразования их визуальной коры в зрелом возрасте. В сущности, у рентгенологов такое определение происходит быстро, автоматически и почти на эмоциональном уровне, как редактор испытывает рефлекторное раздражение при виде грамматических ошибок. Какие преобразования в головном мозге так радикально меняют наше мышление и восприятие?

Специалисты по треугольникам

В науке случаются любопытные повторения. Те, кто выступает с экстраординарными и новаторскими идеями, часто их же и опровергает. После открытия критических периодов Торстен Визель вместе с одним из своих гарвардских студентов Чарльзом Гилбертом доказал нечто прямо противоположное: зрительная кора продолжает реорганизацию даже в зрелом возрасте.

Когда я прибыл в лабораторию Визеля и Гилберта для работы над докторской диссертации (к тому времени она переехала в Нью-Йорк), миф уже был поставлен с ног на голову. Вопрос заключался не в том, способен ли мозг взрослого человека к обучению, а в том, как именно он обучается. Что происходит в мозге, когда мы становимся специалистами в какой-либо области знаний?

Для тщательного исследования этого вопроса в лаборатории мы придумали эксперимент, который потребовал определенных уступок ради упрощения. Вместо того чтобы обращаться к опытным рентгенологам, мы обучили специалистов по треугольникам. В качестве профессионального навыка это небольшое достижение, но оно оказалось простым способом симулировать процесс обучения.

Мы показали группе людей изображение, наполненное разными формами, которое резко исчезало примерно через 200 миллисекунд. В этой неразберихе им нужно было найти треугольник. Они смотрели на нас, как на безумцев. Это казалось невозможным. У них просто не хватало времени, чтобы увидеть треугольник.

Если бы тест требовал найти красный треугольник среди множества синих, то каждый бы легко справился с задачей. И мы знали, почему это так. У нас есть параллельная система, которая за 80 миллисекунд может изучить пространство и найти цветовое различие, но для определения треугольников у нашей зрительной коры такой карты нет. Можем ли мы развить в себе эту способность? Если да, это прольет свет на механизм обучения.

После сотен попыток многие участники были разочарованы своими неудачами. Но потом случилось нечто волшебное: треугольник начал светиться, как если бы он приобрел другую окраску, и его было невозможно не заметить. Теперь мы знаем, что, приложив много усилий, можно увидеть то, что раньше казалось невидимым. Это произошло со взрослыми людьми. Эксперимент позволил нам исследовать процессы, происходящие в мозге во время обучения.

Мозг параллельный и мозг последовательный

Кора головного мозга разделена на две больших системы. Одна из них называется дорсальной и проходит через заднюю часть тела, если представить, что вы смотрите вверх. Другая, вентральная, соответствует брюшной области. В функциональном контексте это различие гораздо более актуально, чем более популярный вариант с разделением на полушария. Дорсальная часть включает теменную и лобную кору, тесно связанную с сознанием, с мозговой активностью, определяющей действия, и с медленной, последовательной работой мозга. Вентральная часть коры ассоциируется с автоматическими и в целом бессознательными функциями; она соответствует быстрому, параллельному способу функционирования.

Мы обнаружили два фундаментальных отличия в мозговой активности «специалистов по треугольникам». Первичная зрительная кора (принадлежащая к вентральной системе) активизировалась значительно сильнее, когда они видели треугольники, а не другие формы, которые им не предлагали определять. В это время их лобная и теменная кора бездействовала. Это объясняет, почему определение треугольников больше не требовало усилий. Дело не ограничивается треугольниками. То же самое происходит, когда человек учится распознавать что-то другое (музыканты – нотные записи, садовник – паразитов на растениях, тренер – неизбежное поражение его команды на поле).

Кора мозга разделена на дорсальную и вентральную систему. Процесс обучения состоит в переносе из одной системы в другую. Когда мы учимся читать, то медленная и трудолюбивая система, которая работает «буква за буквой» (дорсальная система) вытесняется другой, способной гораздо быстрее и без усилий распознавать целые слова (вентральной системой). Но когда для вентральной системы складываются неблагоприятные условия (к примеру, если буквы написаны вертикально), то мы возвращаемся к дорсальной системе, которая действует медленно и последовательно, но отличается гибкостью и может адаптироваться к разным обстоятельствам. Во многих случаях обучение подразумевает высвобождение дорсальной системы для автоматизации процесса, чтобы мы могли посвятить время и силы другим вещам.

Репертуар функций: обучение как компиляция

В вентральной коре у мозга есть серия карт, позволяющих нам быстро и эффективно осуществлять разные функции. Теменная кора отвечает за сочетание этих карт, но этот процесс происходит медленно и требует усилий.

Однако человеческий мозг обладает способностью менять репертуар автоматических операций. После многих тысяч повторений в вентральной коре появляется новая функция. Это выглядит как аутсорсинг – как если бы сознательная часть мозга делегировала полномочия вентральной коре. Осознанные ресурсы, требующие умственных усилий и ограниченные способностями лобной и теменной коры, могут быть посвящены другим задачам.

Это ключ к умению читать, необыкновенно важный для педагогики. Опытные читатели, проглатывающие книги от корки до корки без всяких усилий, делегируют полномочия вентральной коре; начинающие читатели не делают этого, и их разум всецело поглощен задачей чтения.

Процесс автоматизации наглядно видно на примере арифметики. Когда дети впервые учатся складывать 3 и 4, они считают на пальцах, заставляя теменную кору усиленно работать. Но в какой-то момент обучения «три плюс четыре равно семи» становится почти крылатой фразой. Их мозг больше не перемещает воображаемые объекты и не сгибает реальные пальцы один за другим, а обращается к готовой карте. Сложение переходит на аутсорсинг. Потом начинается новый этап. Те же дети умножают 4 на 3 в такой же медленной и кропотливой манере, пользуясь теменной и лобной корой: «4 + 4 = 8, а 8 + 4 = 12». Потом они автоматизируют процесс умножения в таблице памяти, чтобы перейти к более сложным вычислениям.

Почти такой же процесс наблюдается у мастеров, о которых мы говорили раньше. Когда гроссмейстеры решают сложные шахматные задачи, то сильнее всего активизируется их зрительная кора. Можно сказать, что они не больше думают, а лучше видят[85]. То же самое происходит с великими математиками: при решении сложных уравнений активизируется их зрительная кора. Иными словами, мастера своего дела приспосабливают область коры, эволюционно предназначенную для распознавания лиц, глаз, движения, точек и цветов, к решению гораздо более абстрактных проблем.

Автоматизация чтения

Принцип, выведенный из эксперимента с треугольниками, объясняет один из наиболее значимых процессов обучения: превращение визуальных символов (букв) в звучащие слова. Поскольку чтение – одна из основ нашего знания и культуры, это придает ему особое значение по сравнению с остальными человеческими навыками.

Почему мы начинаем читать в пять лет, а не в четыре и не в шесть? Чем это удобнее? Как лучше учиться чтению: разбивая каждое слово на буквы, из которых оно состоит, или, наоборот, читая слово целиком и связывая его со смысловым значением? С учетом важности чтения, нельзя отвечать на эти вопросы: «Мне кажется, что…»; сначала нужно накопить свидетельства, объединить многолетний опыт со знанием механизмов мозга, обеспечивающих развитие способности читать.

Как и в других областях обучения, опытные читатели пользуются аутсорсингом. Те, кто плохо читает, не только делают это медленнее; им мешает то, что они полностью сосредоточены на чтении, а не на смысле слов. Именно поэтому дислексия часто диагностируется у тех, кто с трудом понимает читаемый текст. Это скорее относится не к интеллекту, а к неправильной цели приложения усилий. Чтобы войти в положение таких людей, попробуйте удержать в памяти эти слова, пока вы читаете следующий абзац: дерево, велосипед, кружка, веер, персик, шляпа.

Иногда, читая текст на иностранном языке, который мы только начинаем учить, мы осознаем, что слабо поняли его, поскольку наше внимание было полностью сосредоточено на переводе слов. Когда кто-то учится играть на ударном инструменте, его внимание сконцентрировано на ритме, который он осваивает. В какой-то момент ритм становится автоматическим; только тогда ученик может сосредоточиться на сопровождающей мелодии, на ее гармонии или на других ритмах, которые вступают в диалог с его инструментом.

Ну как, вы помните перечисленные слова? Если да, то о чем шла речь в последнем абзаце? Довольно трудно справиться с этими двумя задачами одновременно, поскольку каждая из них занимает место в ограниченном объеме лобной и теменной коры. Ваше внимание делает выбор между жонглированием шестью словами, чтобы они не исчезли из вашей памяти, и пониманием текста. Лишь в редких случаях оно может сосредоточиться на том и другом.

Экология алфавитов

Почти все дети быстро учат язык. Будучи взрослым человеком, я приехал во Францию, освоив лишь несколько простейших французских слов. Мне казалось странным, что маленький ребенок, ничего не знавший о философии Канта, численных методах или группе «Битлз», безупречно говорит по-французски. Должно быть, тому же ребенку было странно, что взрослый не справляется с таким пустяком, как правильное произношение слов. Этот бытовой пример показывает, что человеческий мозг может проявлять виртуозность, практически не имеющую отношения к другим вещам, которые мы связываем с культурой и интеллектом.

Одна из идей Хомского состоит в том, что мы так легко усваиваем устную речь потому, что она основана на способности, которая уже подготовлена в мозге. Как мы убедились, мозг – не чистая доска. Он обладает некоторыми встроенными функциями, и проблемы, связанные с ними, легче всего поддаются решению.

Хомский также утверждал, что существуют элементы, общие для всех устных языков, и все алфавиты связаны общей нитью. Разумеется, тысячи алфавитов, как ныне существующих, так и вышедших из употребления, сильно отличаются друг от друга. Но если мы посмотрим на них в целом, то сразу же заметим определенные закономерности. Удивительнее всего, что конструкция букв основана лишь на нескольких рукописных штрихах. Хьюбел и Визель получили Нобелевскую премию как раз за открытие того, что каждый нейрон первичной зрительной коры определяет штрихи в маленьком «окошке», к которому он чувствителен. Эти штрихи становятся основой для всей зрительной системы; это ее строительные кирпичики. Все алфавиты построены из таких кирпичиков.

Существуют горизонтальные и вертикальные линии, углы, арки и наклонные черты. Когда вы сосчитаете наиболее частые штрихи во всех алфавитах, то увидите необычную закономерность: штрихи, наиболее распространенные в природе, встречаются во всех алфавитах. Это не результат какого-то рационального плана; просто алфавиты развивались с использованием материала, сходного с наблюдаемым в окружающем мире. Они «присваивают» элементы, к которым уже привыкла наша зрительная система. Это все равно, что получить преимущество на старте: чтение достаточно близко к тому, что уже усвоено зрительной системой.

Если мы попытаемся учить алфавит, никак не связанный с естественными предпочтениями нашей зрительной системы, то чтение станет гораздо более сложным. И наоборот: когда мы испытываем трудности с чтением, то можем облегчить этот процесс, превращая усваиваемый материал в нечто более естественное и удобоваримое, – во что-то, к чему мозг подготовлен заранее.

Морфология слова

Маленькие читатели произносят слова как бы в замедленной съемке. После множества повторений этот процесс становится автоматическим; вентральная часть зрительной системы создает новый нейронный контур для распознавания букв. Этот детектор формируется благодаря перекомпоновке уже существующих контуров, определяющих штрихи. Новые кирпичики зрительной системы, как в конструкторе «Лего», в свою очередь проходят перекомпоновку для распознавания слогов из двух или трех букв. Процесс продолжается, и теперь в качестве элементов выступают отдельные слоги. На этом этапе ребенок читает слово «папа» в два этапа, по одному на каждый слог. Позднее, когда появляется привычка к чтению, слово читается целиком, как один элемент. Иными словами, чтение превращается из последовательного процесса в параллельный. В конце обучения у читателей образуется функция мозга, способная целиком распознавать большую часть слов, кроме очень длинных и составных.

Откуда мы знаем, что взрослые люди читают слово за словом? Первое доказательство – глаза читателя, которые движутся с остановками на каждом слове. Каждая такая остановка продолжается около 300 миллисекунд, после чего взгляд резко перескакивает на другое слово. В тех системах письма, где движение происходит слева направо, мы пристально фокусируем взгляд на первой трети слова, так как мысленно следуем оттуда вправо, к будущему чтению. Это очень точный процесс, и, разумеется, он происходит непроизвольно, автоматически и на бессознательном уровне.

Вторым доказательством служит измерение времени, потраченного на прочтение каждого слова. Если бы мы читали буква за буквой, то время было бы пропорционально длине слов. Однако время, затраченное читателем на прочтение слова из двух, четырех или пяти букв, остается неизменным. Таково великое преимущество распараллеливания; время выполнения операции не зависит от количества знаков в единице, которой мы оперируем. Этот процесс ограничен при чтении очень длинных и составных слов, таких как «грудинно-ключично-сосцевидный»[86]. Но для слова от двух до семи букв время прочтения остается почти одинаковым. У тех, кто только учится читать или страдает дислексией, оно увеличивается пропорционально количеству букв в словах.

Мы видели, что талант учеников, приступающих к обучению, не можеть быть надежным прогностическим фактором для предсказания их успехов после многолетней учебы. Теперь понятно почему.

На основе открытия, что опытные читатели читают слово за словом, группа французских исследователей пришла к ошибочному выводу: лучший метод обучения детей – холистическое чтение, при котором дети начинают читать слова целиком. Этот метод быстро приобрел популярность, возможно, благодаря красивому названию. Кто не хочет, чтобы его ребенок учился по холистической методике? Но дело кончилось беспрецедентной педагогической катастрофой, в результате которой многие дети испытывали трудности с чтением. Благодаря описанному выше, можно понять, почему холистический метод не работает. Параллельное чтение – это заключительный этап, который достигается лишь после наработки промежуточных функций.

Два мозга для чтения

В этой книге мы сосредоточились на двух разных системах мозга: лобно-теменной, которая отличается гибкостью, но работает медленно и требует усилий, и вентральной, посвященной отдельным функциям, которые выполняются автоматически и с большой скоростью.

Эти системы сосуществуют друг с другом, и их актуальность меняется в ходе обучения. Будучи опытными читателями, мы пользуемся главным образом вентральной системой, хотя лобно-теменная система работает в фоновом режиме. Она включается в работу, когда мы читаем неразборчивый почерк, или же буквы расположены в непривычном виде: вертикально, справа налево либо с большими промежутками. В таких случаях нейронные контуры вентральной коры, которые не отличаются гибкостью, перестают работать. Тогда мы начинаем читать, как маленькие дети или люди, страдающие дислексией[87]. Еще труднее прочитать слово-капча (CAPTCHA)[88], поскольку в нем есть несоответствия, из-за которых вентральная система не способна его распознать. Это способ обращения к латентной последовательной системе чтения – и возможность оказаться в том положении, когда мы только учились читать.

Температура мозга

Когда мы учимся, наш мозг изменяется. К примеру, синапсы (от греческого слова «соединять»), соединяющие разные нейроны, могут увеличить количество связей или варьировать эффективность уже существующей связи. Все это изменяет нейронные сети. Но у мозга есть и другие источники пластичности; к примеру, морфологические свойства или генетическое проявление его нейронов может изменяться. В некоторых специфических случаях число клеток мозга увеличивается, хотя такое происходит очень редко. В целом, мозг взрослого человека учится без наращивания нейронной массы.

В наши дни термин «пластичность» используется для обозначения способности мозга к трансформации своих функций. Этот популярный термин приводит к некорректному предположению, что мозг можно лепить и растягивать, мять и разглаживать, словно мышцу, хотя ничего подобного на самом деле не происходит.

Что делает мозг более или менее предрасположенным к переменам? Когда речь идет о материалах, критическим параметром вероятности их изменения является температура. Железо твердое и не пластичное, но при нагревании оно становится жидким и может быть отлито в другую форму, которую сохранит после остывания. Что именно в мозге можно считать эквивалентом температуры? Прежде всего, как доказали Хьюбел и Визель, это стадия развития. Мозг младенца не обладает такой же пластичностью, как мозг взрослого человека. Однако, как мы убедились, этот параметр не неизменен. Служит ли мотивация главным различием между ребенком и взрослым человеком?

Мотивация способствует переменам по простой причине, которую мы уже обсуждали: мотивированный человек работает упорнее. Мрамор не сравнить с пластиком, но если мы часами обрабатываем его резцом, он постепенно изменяет форму. Понятие пластичности соотносимо с усилиями, которые мы готовы приложить для изменения чего-либо. Но это не приводит нас к понятию температуры, или предрасположенности к изменениям. Если мы уже мотивированы, то какие процессы в мозге приводят к изменениям? Можем ли мы воспроизвести это состояние мозга, чтобы улучшить качество обучения? Для этого надо понимать, какая химическая смесь нейротрансмиттеров способствует преобразованию синапсов, а следовательно, изменениям.

Прежде чем перейти к микроскопическим деталям биохимии мозга, нужно рассмотреть более канонический способ обучения: запоминание. Почти все мы помним события 11 сентября 2001 года, когда самолеты врезались в северную и южную башни Всемирного торгового центра. Удивительно, что даже пятнадцать лет спустя мы не только сохранили образы пылающих башен, но и можем сказать, где находились в это время. Этот глубоко эмоциональный момент заставляет все вокруг – как самое важное (атаку террористов), так и незначительное, – надолго запечатлеться в памяти. Вот почему те, кто пережил травматический опыт, с огромным трудом избавляются от болезненных воспоминаний, которые могут быть активированы фрагментами эпизода, местом происшествия, знакомым запахом, человеком, который там присутствовал, или любыми другими деталями. Воспоминания формируются как эпизоды; в те моменты, когда наши нейронные датчики особенно чувствительны, мы ярко помним не только то, что послужило причиной этой чувствительности, но и все сопутствующие события.

Это пример более общего принципа. Когда мы эмоционально возбуждены или когда получаем вознаграждение (денежное, эротическое, эмоциональное, печеньку), то мозг больше предрасположен к изменению. Для понимания того, как это происходит, нам нужно поменять инструменты и перейти на микроскопический уровень. Это путешествие унесет нас в Калифорнию, в лабораторию нейробиолога Майкла Мерцениха.

В его эксперименте обезьянам было нужно определить более высокий из двух тонов, как мы делаем при настройке музыкального инструмента. Когда оба тона становились схожими, обезьяны начинали воспринимать их как идентичные, несмотря на незначительную разницу. Это позволило исследовать пределы чувствительности слуховой системы. Как и любое другое качество, слух тоже можно тренировать.

Слуховая кора, как и зрительная кора, упорядочена по определенной схеме, в которой скопления нейронов составляют колонны. Каждая колонна специализирована для определения конкретной частоты звуковых колебаний. Поэтому при параллельной активации слуховая кора анализирует частотную структуру звука.

В карте слуховой коры каждая частота имеет специализированный участок. Мерцених уже знал, что если обезьяна активно тренируется распознавать тона отдельной частоты, происходит нечто необычное: колонна, соответствующая этой частоте, растет наподобие агрессивной страны, которая расширяется, вторгаясь на соседние территории. Здесь нас интересует вопрос: что позволяет этой перемене произойти? Мерцених отметил, что повторения музыкального тона недостаточно для изменения слуховой коры. Однако если этот тон звучит одновременно с волной активности в вентральной области покрышки – глубинной части мозга, где вырабатывается дофамин, – то в коре начинаются процессы преобразования. Все сходится воедино. Для реорганизации нейронного контура необходим стимул, который происходит в интервал времени, соответствующий выбросу дофамина (или другого сходного нейротрансмиттера). Для обучения нам нужны мотивация и усилия. Теперь известно, что при этом вырабатывается дофамин, понижающий сопротивляемость мозга к изменению.

Мы можем думать о дофамине как о воде, которая делает глину более пластичной, а о сенсорном стимуле – как об инструменте, который оставляет желобок в сырой глине. Ни один из механизмов не работает в одиночку. Работа с сухой глиной – пустая трата времени. Точно так же материал не может изменяться сам по себе. Смачивать глину, если вы не собираетесь придавать ей новую форму, – тоже бесполезное занятие. Вот основа программы обучения, которую мы начали с обсуждения идеи Гальтона: мозг учится, когда он открыт для преобразующих стимулов. Это медленная и монотонная работа: прокладка маршрутов для новых нейронных связей, которые автоматизируют процесс. В дополнение к усилиям и тренировке для трансформации необходимо, чтобы кора мозга находилась в состоянии, чувствительном к переменам.

Подводя итог, можно сказать, что мы разобрались с ошибкой Гальтона и в общих чертах поняли, как устроен процесс обучения. Потолок достижений не имеет генетической обусловленности и зависит от социального и культурного окружения. Мы также убедились, что виртуозы выполняют свои специализированные задачи качественно иным образом, а не просто улучшая первоначальную процедуру. Для успешного обучения нам нужно работать с мотивацией и прикладывать усилия за пределами «зоны комфорта» и порога одобрения. То, чтобы мы обычно считаем потолком эффективности, часто лишь новая точка равновесия.

Коротко говоря, учиться никогда не поздно. Если что-то и меняется в зрелом возрасте, – это наша мотивация, которая застревает на уже достигнутом и не стремится попасть в водоворот новых знаний и открытий. Восстановление энтузиазма и терпения, мотивации и убежденности будет хорошей стартовой позицией для тех, кто на самом деле хочет учиться.

Глава 6. Просвещенный мозг

Как улучшить процесс обучения с помощью того, что мы узнали о мозге и человеческом мышлении?

Каждый день более двух миллиардов детей во всем мире идут в школу. Там они учатся читать, заводят близких друзей и осознают себя членами общества. Возможно, это самый грандиозный коллективный эксперимент в истории человечества. Именно в школе, в процессе интенсивного обучения происходит изменение и преобразование мозга. Однако нейронаука в основном игнорировала эту тесную связь и долгие годы держалась в стороне от классных комнат. Вероятно, настало время для наведения моста между нейронаукой и образованием.

Философ и педагог Джон Брюэр предупреждал, что этот мост соединяет миры, далекие друг от друга: то, что считается важным в нейронауке, не обязательно актуально для просвещения. К примеру, понимание того, что особая область теменной коры отвечает за вычислительные способности, может иметь важное значение для невролога, но не поможет учителю лучше преподавать математику.

Здесь нам нужно проявлять особый скепсис по отношению к неточным и расплывчатым научным терминам. Однажды я присутствовал на конференции, где мнимый специалист по нейронауке утверждал, как это делают многие в наши дни, что люди должны больше пользоваться правым полушарием. Я поднял руку (левую, в качестве уступки) и заметил, что даже если я согласен с необходимостью более активно использовать правое полушарие, я просто не знаю, как это сделать. Нужно ли наклонять голову вправо, чтобы увеличить приток крови к правому полушарию? Его «экспертная» рекомендация заключалась в том, чтобы сосредоточиться на рисовании, книжках-раскрасках и творческих искусствах и меньше думать о языке. Тогда я спросил, почему он прямо не сказал об этом, а воспользовался красивой, но бесполезной метафорой. Упоминание полушарий мозга было способом использовать научный престиж в маркетинговых целях.

Существует долгая история перевода фундаментальных знаний на язык прикладной науки. Согласно одному мнению, наука должна накапливать массив знаний в надежде, что какая-то их часть в конце концов будет использована для нужд общества. Альтернативный подход, предложенный Дональдом Стоуксом в «Квадранте Пастера», состоит в поиске той ниши, где фундаментальная наука встречается с прикладной.

В таксономии Стоукса научные знания классифицируются исходя из того, стремятся ли они к фундаментальному пониманию или приносят непосредственную пользу обществу. К примеру, модель атома Нильса Бора – это тот случай, когда наука стремится к знанию в чистом виде. Лампочка Эдисона – пример прикладного использования науки. Работа Пастера в области вакцинации, согласно Стоуксу, затрагивает обе стороны: в дополнение к описанию фундаментальных принципов микробиологии она предлагает конкретное решение одной из самых актуальных медицинских проблем своей эпохи.

В этой главе мы совершим плавание по водам науки о мозге, когнитивной науки и педагогики вокруг «квадранта Пастера», и будем исследовать основные аспекты мозговых функций в надежде внести вклад в качество и эффективность образовательной практики.

Звучание букв

Когда мы учимся читать, то обнаруживаем, что формы р, р, ρ, ℘ и Р – это одна и та же буква. Мы понимаем, что точное сочетание сегмента линии и кривой «| + ⊃» составляет букву Р. Кривая может быть меньше, линия – наклоняться, но, несмотря на различия, они обозначают одну и ту же букву. Это визуальная часть чтения, которую мы уже рассматривали. Но есть и другое, более сложное действие, связанное с произношением буквы, с пониманием того, что визуальный объект «р» соответствует слуховому объекту, фонеме /р/.

Согласные буквы трудны для произношения, так как мы не слышим их отдельно; они всегда сопровождаются гласными. Поэтому согласная «р» произносится как «рэ». Чистый звук «р» без «э» кажется странным. Кроме того, некоторые согласные требуют сложных манипуляций с голосовым аппаратом: например, резкого смыкания губ при произнесении /п/ или смыкания зубов для произнесения /ж/. Гораздо легче произносить слоги, особенно состоящие из согласной и гласной, например /-па/[89].

В испанском и итальянском языке существует точное соответствие между буквами и фонемами, что сильно облегчает их расшифровку. Но в английском и французском языке это не так, и тем, кто учится читать, приходится расшифровывать более сложный код, что заставляет их просматривать несколько букв подряд прежде, чем они смогут произнести их.

Важность экспрессивного компонента чтения обычно недооценивается, вероятно, отчасти потому, что мы можем читать молча. Но даже если читать шепотом, дело движется медленнее, когда слова трудны для произношения. Иначе говоря, мы внутренне проговариваем текст, даже если читаем беззвучно.

Поэтому те, кто учится читать, также узнают, как нужно говорить и слушать. Произнося слово «Париж», мы производим непрерывный поток звуков[90]. Попросить человека, который не умеет читать, разделить слово на /п/, /а/, /р/, /и/ и /ж/ – все равно, что взять шарик из смешанного пластилина разных цветов и попытаться разделить его на исходные оттенки. Естественные строительные кирпичики устной речи – слоги, а не фонемы. Не научившись читать, очень трудно ответить, что произойдет, если убрать букву «П» из слова «Париж». Способность разделять звук слова на составные фонемы называется фонологическим восприятием; она не врожденная, а приобретается с умением читать.

Чтение тренирует фонологическое восприятие, поскольку для осознания фонемы как строительного кирпичика речи она должна иметь ярлык, название, которое отличает ее и превращает в объект звукового потока. Этими ярлыками и служат буквы, обозначающие фонемы. В сущности, большинство проблем с чтением имеет не визуальное, а слуховое и фонологическое происхождение. Невнимание к фонологическому аспекту устной речи – одна из наиболее частых ошибок при обучении.

Связь со словами

Дислексия – наглядный пример того, как наука о мозге может принести пользу педагогике. Прежде всего исследования мозга помогли нам понять, что дислексия практически не имеет отношения к мотивации или к интеллекту. Скорее это следствие специфических затруднений в тех областях мозга, где происходит связь между зрением и фонологией. Тот факт, что дислексия имеет биологическую составляющую, не означает, что ее нельзя вылечить или облегчить ее симптомы. Это не позорное клеймо. Как раз наоборот: этот факт помогает нам понять изначальные затруднения, которые испытывает ребенок, когда он учится читать.

Другая типичная ошибка – идея, что дислексия связана со зрением, хотя главное затруднение состоит в распознавании и произнесении фонем, иными словами, относится к миру звуков. Эта находка открывает возможность для простых и эффективных действий по смягчению симптомов дислексии. Нужно не столько работать со зрением детей, сколько развивать их фонологическое восприятие: к примеру, предлагать им слушать слова и отмечать различия между «Париж, ариж, Париж, ариж». Игра с удалением фонемы из слова – превосходное упражнение для детей с дислексией: «слоны – слон – сон – он».

Наука о мозге также помогает распознавать дислексию на раннем этапе. Иногда специфические трудности с чтением у ребенка становятся очевидными лишь после нескольких месяцев или лет, особенно ценных для обучения. При дислексии, как и при многих других медицинских проблемах, ранняя постановка диагноза может значительно улучшить прогноз на будущее. Но, как и в медицине, это деликатная проблема, которая требует внимательного и вдумчивого подхода, чтобы диагноз не помешал социализации ребенка и не превратился в самосбывающееся пророчество.

Развитие дислексии нельзя предсказать точно; мы можем лишь выявить предрасположенность к ней. Давайте ненадолго отвлечемся на более конкретный случай: врожденную глухоту. Без специального обследования глухота распознается с запозданием, так как в первые месяцы жизни младенца трудно заметить отсутствие реакции на звуки. При раннем диагнозе родители ребенка могут пользоваться символическим языком жестов, так что в конечном счете глухой младенец сможет общаться и его мир будет менее странным и непостижимым.

Медицинская практика давно признает важность ранней диагностики. Вскоре после рождения младенцы проходят акустический тест, выявляющий возможные нарушения слуха. При раннем диагнозе глухоты родители будут внимательны к этой проблеме, и приложат силы к развитию навыков общения у ребенка. Нечто похожее происходит и с дислексией: реакция мозга на фонемы в возрасте одного года указывает на трудности, с которыми ребенок может столкнуться, когда будет учиться читать.

Это настолько чувствительная и деликатная тема, что возникает искушение просто не замечать ее. Но игнорирование важной информации – тоже своеобразное решение. Решение, принятое по умолчанию (ничего не делать) может показаться более легким, но не снимает ответственности с опекунов. Одно можно сказать с уверенностью: в недалеком будущем мы сможем оценивать вероятность развития дислексии у детей. Остается решить на всех уровнях общества, от родителей до учителей, директоров школ и политиков, что делать с этой информацией. Разумеется, такое решение выходит за рамки научных исследований.

По моему мнению, информацию о вероятности развития дислексии можно использовать осторожно и деликатно, чтобы дети не становились изгоями общества. Родителям и педагогом полезно знать, что у ребенка есть значительная вероятность развития трудностей с чтением. Они смогут дать ему фонологические упражнения (совершенно безобидные и даже забавные), которые помогут преодолеть этот недостаток, чтобы успешнее учиться чтению и стартовать на равных со своими одноклассниками.

Подводя итог, можно сказать следующее:

(1) Фонологическое восприятие, которое относится к слуху и не имеет ничего общего со зрением, – главный «строительный кирпичик» при обучении чтению.

(2) Эта способность подвержена значительным первоначальным вариациям. До того как дети начинают читать, слуховая система многих из них естественным образом разделяет фонему; у других детей она устроена более запутанно. Дети, обладающие низкой чувствительностью фонологической системы, предрасположены к дислексии.

(3) С помощью безобидных и забавных упражнений, таких, как простые игры со словами, систему фонологического восприятия можно стимулировать в возрасте двух-трех лет, когда ребенок еще не умеет читать. Так что он не окажется в невыгодном положении, когда начнет учиться.

Обучение чтению – одна из самых важных областей, где наука о человеческом мозге может оказаться полезной для педагогической практики. Эта книга была задумана с целью показать, каким образом научные исследования помогают нам понять самих себя и лучше общаться друг с другом.

Чему нужно разучиться

Сократ усомнился в аргументе, который диктуется здравым смыслом: учеба состоит в приобретении новых знаний. Вместо этого он предположил, что обучение подразумевает реорганизацию и вспоминание тех знаний, которые у нас уже есть. Я собираюсь выдвинуть еще более радикальную гипотезу, согласно которой обучение – это процесс редактирования, а не записи новых знаний. Иногда обучение подразумевает утрату знаний. Порой оно сродни забыванию – избавлению от вещей, которые бесполезно занимают место или, хуже того, служат препятствием для эффективного мышления.

Маленькие дети часто пишут некоторые буквы наоборот. Иногда они даже пишут слово или целое предложение, как в зеркальном отражении. По сравнению с другими «ошибками» эта обычно остается без внимания, словно милая временная неловкость. На самом деле это необыкновенное искусство. Прежде всего детей никто не учил писать буквы наоборот; они сами этому научились. Во-вторых, зеркальное письмо – очень трудное занятие. Попробуйте написать так целое предложение, и вас удивит, что дети делают это легко и естественно.

Почему развитие навыков письма движется по такой необычной траектории? Что это говорит нам о работе нашего мозга?

Зрительная система превращает свет и тени в предметы. Предметы вращаются и поворачиваются разными сторонами, поэтому их ориентация в пространстве для нашей зрительной системы не так важна. Кофейная чашка остается такой же, если повернуть ее. Почти единственное исключение из этого правила – определенные изобретения человеческой культуры, например, буквы. Зеркальное отражение буквы «p» – это уже буква «q». Когда мы рассматриваем ее в зеркале вверх ногами, она превращается в «d», а если снова повернуть ее слева направо, то в «b». Четыре зеркала, четыре разные буквы. Алфавиты наследуют фрагменты и сегменты видимого мира, но их симметрия – исключение. Отражение буквы не остается той же самой буквой. Это необычно и неестественно для нашей зрительной системы.

В сущности, мы довольно плохо помним все, что связано с конфигурацией объектов. К примеру, почти все знают, что статуя Свободы находится в Нью-Йорке, что она зеленоватого оттенка, что у нее есть венец, а в руке она держит факел. Но в какой руке: в левой или в правой? Большинство людей не может этого вспомнить, а те, кто думает, будто помнит, часто ошибаются. А в какую сторону устремлен взгляд Моны Лизы?

Мы забываем такие детали, поскольку наша зрительная система активно игнорирует подобные различия. Для нее важно сохранять понимание, что это тот же самый объект, невзирая на вращения, отражения и сдвиги. Зрительная система человека обладает функцией, отличающей нас от главного героя новеллы «Фунес, чудо памяти»: мы понимаем, что собака, стоящая к нам профилем, остается той же собакой, когда мы видим ее в анфас[91]. Эта эффективная функция унаследована от далеких предков. Она действовала задолго до существования школ и алфавитов. Алфавиты возникли в позднейшей истории человечества; это навязанная культурная условность, противоречащая естественной функции нашей зрительной системы. Согласно этой условности, «p» и «q» – две разные буквы.

Те, кто учится читать, все еще следуют врожденной функции зрительной системы, где «p» и «q» – одно и то же. Поэтому они естественным образом путают одно с другим как при чтении, так и на письме. Процесс обучения отчасти подразумевает избавление от естественной предрасположенности, которая здесь становится недостатком. Мы уже видели, что мозг – не чистая грифельная доска для записи новых знаний. И, как мы только что убедились на примере чтения, некоторые непроизвольные функции приводят к затруднениям в учебе.

Структура мышления

Со дня нашего рождения мозг начинает формировать сложные концептуальные конструкции, такие как понятие численности и даже нравственности. В этих понятийных «черных ящиках» мы реконструируем действительность. Когда мы слушаем историю, то не запоминаем ее слово в слово, а воссоздаем на языке собственных мыслей. Именно поэтому люди выходят из кино с разными историями после просмотра одного и того же фильма. Мы сценаристы, режиссеры и редакторы сюжета нашей реальности.

Это имеет непосредственное отношение к педагогической практике. То же самое происходит в классе: каждый ученик реконструирует события на своем языке. Наш процесс обучения похож на движение к точке конвергенции между представленным материалом и нашей предрасположенностью к его усвоению. Мозг – не пустая страница, где записываются разные вещи, а скорее неровная поверхность, к которой хорошо подходят одни формы и не подходят другие. Эта метафора гораздо лучше описывает обучение. Проблема в подобии, в согласовании.

Один из самых красивых примеров – наше преставление о мире как таковом. Когнитивный психолог из Греции Стелла Восниаду подробно изучила тысячи рисунков с целью понять, как изменяются детские представления. В какой-то момент обучения детей ставят перед абсурдной идеей о том, что наша Земля круглая.

Разумеется, это нелепая мысль, поскольку все фактические свидетельства, накопленные в течение нашей жизни, указывают на обратное[92]. Человеку нужно отойти от естественного понимания, основанного на чувственном опыте: Земля определенно плоская. А когда мы понимаем, что она круглая, начинаются другие проблемы. Почему австралийцы не падают, находясь на другой стороне Земли? К делу подключается сила тяготения, удерживающая предметы на поверхности. Но это, в свою очередь, вызывает новые вопросы: почему Земля не падает, если она парит в пространстве?

Концептуальные революции, которые мы переживаем в течение нашей жизни, до некоторой степени воспроизводят историческое развитие культуры в целом. Дети, потрясенные новостью о том, что земля круглая, воспроизводят концептуальный спор королевы Изабеллы, когда Колумб заговорил с ней о кругосветном путешествии[93]. Поэтому проблема Земли, парящей в пустоте, разрешается в детстве, как уже много раз случалось в истории человеческой культуры, возвращавшейся к исполинским слонам или черепахам, на которых она стоит.

Если оставить сказки в стороне, то интересно, как каждый человек находит решения для построения конструкции реальности, соответствующей понятийной структуре своего мышления. Физик понимает, что Земля вращается, обладает инерцией и движется по орбите, но восьмилетний ребенок не может разобраться, почему она не падает, на основе аргументов из детского арсенала.

Школьным учителям, родителям или друзьям полезно знать, что ученики усваивают информацию на концептуальной основе, которая сильно отличается от их собственной. С этим пониманием педагогика становится гораздо эффективнее. Дело не в том, что нужно упрощать понятия; скорее следует переводить ваши знания на другой язык, иной способ мышления. Именно поэтому качество обучения парадоксальным образом улучшается, когда учителем становится другой ученик, обладающий такой же структурой понятий. В других случаях сами ученики оказываются лучшими переводчиками.

Математики Фернандо Чорни, Пабло Колл и Лаура Пеццатти вместе со мной провели простой тест, который может иметь важные последствия для педагогической практики. Мы поставили математическую задачу перед сотнями студентов подготовительного курса, которые готовились к экзамену, разделив их на две группы. Первой группе просто предложили решить задачу, как обычный экзаменационный тест. Во второй группе студентов попросили сначала переписать формулировку вопроса своими словами, а потом решить задачу.

Казалось бы, дополнительное задание для второй группы была отвлекающим фактором, означавшим, что у них меньше времени сосредоточиться на решении основной задачи. Но, с нашей точки зрения, это давало им важное преимущество: перевод формулировки на собственный язык[94]. Перемена оказалась разительной: те, кто переписал формулировку, улучшили свой результат почти на 100 % по сравнению с теми, кто решал задачу так, как она была составлена.

Параллело-что?

Теперь посмотрим глазами ребенка на царство геометрии, чтобы понять: процесс переписывания понятий на свой внутренний язык не ограничивается словами. Для понимания того, что геометрия не очень ладит со словами, достаточно прочитать определение параллельности: «Параллельными считаются линии, равноудаленные от другой линии или плоскости и не пересекающиеся с ней, независимо от длины». Определение перегружено абстрактными понятиями: линия, плоскость, равноудаленные. В других подобных определениях присутствует понятие бесконечности. Само слово «параллельные» неудобно для произношения. Кому это понравится? Однако когда мы видим несколько пересекающихся линий между параллельными, они сразу же привлекают взгляд. Наша зрительная система формирует интуитивные догадки, позволяющие распознавать геометрические понятия еще до того, как они оформлены в слова.

Трехлетние дети уже могут различить две непараллельные линии среди множества параллельных. Пожалуй, они неспособны объяснить понятие, а тем более назвать его, но они понимают, что эти линии чем-то отличаются. То же самое происходит со многими другими геометрическими понятиями: прямой угол, замкнутые или открытые фигуры, количество сторон, симметрия и так далее.

Есть два простых способа выявить универсальную характеристику, не зависящую от обучения. С одной стороны, можно наблюдать за детьми до того, как они подвергнутся заметному культурному воздействию; с другой – поехать туда, где процесс обучения сильно отличается от наших представлений. Это своеобразная антропология мышления.

В том, что касается математики, одна из наиболее исследованных культур – народ мундуруку, живущий в глубине джунглей бразильской Амазонии. У мундуруку богатая и древняя культура, а их математические представления сильно отличаются от тех, что мы унаследовали от греков и арабов. К примеру, у них нет слов для обозначения большинства чисел. Есть лишь составное слово, обозначающее единицу (пуг ма), двойку (хепхеп), тройку (ебапуг) и четверку (ебадипдип). Кроме того, у них есть слова, обозначающие приблизительное количество, – пуг погби (пригоршня), адесу (немного) и аде ма (довольно много). Иначе говоря, их математический язык больше связан с приблизительными, а не с точными величинами. В нем можно провести различие между «много» и «мало», но нельзя сказать, что девять минус два равно семи. Таких чисел, как 7, 30 или 15, не существует в культуре мундуруку.

Их язык также небогат абстрактными геометрическими терминами. Означает ли это, что в области геометрической интуиции община мундуруку сильно отличается от школьников Бостона? Ответ отрицательный. Психолог Элизабет Спелке обнаружила, что, когда геометрические задачи представлены визуально и без использования языка, дети мундуруку и дети из Бостона показывают сходные результаты при их решении. Задача, легко решаемая ребенком из Бостона, например распознавание прямых углов, окажется простой и для ребенка из племени мундуруку. Более трудные вещи, такие как распознавание симметричных элементов среди несимметричных, оказываются трудными для обеих групп детей.

Математическая интуиция свойственна всем культурам и проявляется с младенческого возраста. Математика построена на догадках о том, что мы видим: большое и малое, близкое и далекое, прямое и кривое. Она связана с движением и пространством. Почти во всех культурах числа имеют линейную прогрессию. Сложение представляет собой движение по этой линии (обычно вправо), а вычитание – такое же движение в противоположном направлении. Многие из этих догадок – врожденные и развиваются спонтанно, без необходимости в формальных инструкциях. Позже формальное образование образует надстройку на комплексе уже сформированных догадок.

При сравнении взрослых жителей Бостона и представителей народа мундуруку, первые более эффективно справлялись с геометрическими задачами. Это подтверждение очевидного факта: если кто-то годами тренирует определенный навык, то становится лучше других в этой области. Но интересно и поучительно, что, хотя образование улучшает нашу способность решать задачи, иерархия трудности решения сохраняется. Самые трудные задачи для взрослых – это те, с которыми они плохо справлялись, когда были детьми.

Итак, когда люди что-то обнаруживают, они анализируют это в соответствии со своей понятийной структурой, основанной на очень ранних (может быть, даже врожденных) догадках. Со временем в ходе обучения мы переживаем концептуальные революции, меняющие организацию наших понятий и наше представление о мире. Но старые интуитивные понятия никуда не уходят. Мы можем проследить этот детский способ решения проблем в зрелом возрасте даже у опытных специалистов в своей области. Проблемы, слабо связанные с интуицией, остаются трудными и утомительными на всем протяжении учебы. Понимание работы этого интуитивного комплекса в человеческом разуме станет эффективным способом улучшить качество обучения наших детей.

Жесты и слова

Немного раньше я описал обучение как процесс, который переносит рассуждения в зрительную кору головного мозга, чтобы сделать их параллельными, быстрыми и эффективными. Теперь рассмотрим обратный процесс, с помощью которого мы усваиваем символы, описывающие врожденные интуитивные догадки, связанные со зрением.

Мы с Лиз Спелке и Сесилией Калеро изучали, каким образом интуитивные геометрические знания превращаются в правила и слова. Наша теория заключалась в том, что приобретение знаний разделено на два этапа. Первый – догадка; наше тело знает ответ, но не может выразить его словами. Лишь на втором этапе аргументы становятся очевидными, превращаясь в правила, которые мы можем объяснить себе и другим. У нас была и другая теория, рожденная в пустыне Атакама, где Сьюзен Голдин-Мидоу, одна из великих исследовательниц когнитивного развития человека, рассказала нам о необыкновенном открытии, которое она сделала, повторяя старый эксперимент Жана Пиаже.

В эксперименте швейцарского психолога детям показывали ряды камешков и предлагали выбрать тот из них, где камней больше. Фокус заключался в том, что количество камешков оставалось одинаковым, но в одном ряду расстояние между ними было больше, чем в другом. Шестилетние дети, движимые непреодолимой интуицией, путали длину с количеством и постоянно выбирали более длинный ряд.

Сьюзен сделала небольшое, но очень важное открытие, связанное с этим классическим экспериментом. Хотя все дети отвечали, что в длинном ряду больше камешков, между жестами, которыми они сопровождали свои ответы, наблюдалась заметная разница. Одни дети разводили руки в стороны, показывая длину ряда. Другие двигали руками, чтобы установить соответствие между камешками в каждом ряду. Те дети, которые считали руками, фактически обнаружили суть проблемы. Они не могли выразить свое знание в словах, но оно отразилось в языке жестов. Для второй группы детей сократический метод был вполне актуален. Учителю нужно было лишь немного подтолкнуть их, чтобы помочь им выразить в словах уже имеющееся знание. Эта находка стала не просто интеллектуальным курьезом; когда педагоги применяют эту информацию на практике, обучение становится гораздо эффективнее.

Благодаря этому тонкому наблюдению Сьюзен обнаружила, что жесты и слова рассказывают разные истории. Тогда мы решили исследовать, как дети выражают свои геометрические знания по трем каналам: выбор, словесные объяснения и жесты.

В нашем эксперименте детям предлагали выбрать лишнюю из шести карточек: единственную, на которой геометрические изображения отличались от остальных. К примеру, на пяти карточках были нарисованы две параллельных линии, а на шестой – две косые линии в виде буквы V. Более половины детей в возрасте до четырех лет выбирали единственную карточку без параллельных линий. Другие выбирали неправильно, но не случайным образом.

Некоторые дети выбирали карточку с наибольшим интервалом между двумя линиями или с самыми длинными линиями. Они сосредоточивались на аспекте, не относящемся к делу. Большинство детей связно объясняли свой выбор, пользуясь словами, обозначающими размер. Их действия были согласованы со словами, но руки рассказывали совершенно иную историю. Они двигали руками, показывая клинообразную форму, а затем параллельную. То есть руки ясно показывали, что они обнаружили нужное геометрическое правило. На экзамене устные ответы сослужили бы им плохую службу, но если бы оценки ставили по жестам, то они бы выдержали испытание.

Мы еще не знаем, какие механизмы мозга объясняют, почему геометрическая информация может быть выражена с помощью жестов или выбора, а не устных объяснений. Что именно происходит в мозге в тот момент, когда дети получают осознанное представление о своих геометрических догадках и могут выразить его в словах?

Эксперименты, в которых знание оценивается по словам, жестам и действиям, помогают понять, как складываются понятия. Некоторые из них, такие как «форма», образуют часть врожденного комплекса интуитивных догадок, применяемых бессознательно и ясно формулируемых лишь на более позднем этапе развития. Маленькие дети легко могут опознать нетипичную форму, но они еще не способны объяснить себе и другим линию рассуждений, которая оправдывает их выбор.

Развитие других геометрических понятий, например всевозможных углов, идет по другому пути. Сначала они выражаются с помощью жестов, но дети еще не могут пользоваться этой информацией для решения конкретных задач или выражать эти понятия словами.

Разные пути развития геометрических понятий, возможно, обусловлены врожденной биологической предрасположенностью, но они наверняка связаны с нашим отношением к геометрии в школе и дома. Дети часто играют с предметами разной формы, но у них небольшой практический опыт знакомства с углами, поэтому для них более естественно объяснять углы при помощи жестов. В целом можно сделать вывод о существовании предвестников, служащих для укрепления и консолидации осмысленного знания.

Исследование Сесилии показало, какими беспомощными бывают дети, когда они сталкиваются с необходимостью словесного объяснения геометрических понятий. Это справедливо не только для детей. Диалог «Менон», который я описал в начале пятой главы, показывает, что со взрослыми происходит то же самое. Развитие геометрических представлений отличается от многих других концепций, таких как вычисление или теория разума, поскольку геометрические понятия складываются иначе, чем понятия чисел или умственных состояний. Поэтому детям и взрослым трудно выразить их в словах или усвоить со слов других людей.

Значение этих результатов для педагогической практики очевидно. Во-первых, они показывают, что геометрия (как и многие другие концепции) плохо усваивается при словесном обучении. В этом причина неудачи диалога с Меноном. Во-вторых, они показывают учителю, что язык – не самый лучший инструмент для оценки знаний учеников по таким предметам.

Наше тело обладает множеством выразительных средств. Слова – это лишь малая их часть. Они чрезвычайно эффективны для усвоения одних понятий и довольно неуклюжи при описании других. В некоторых областях эта идея выглядит банально. Представьте себе футболиста, который вынужден на экзамене давать словесное описание свободного удара. Это может показаться странным, но до некоторой степени мы делаем то же самое с миллионами детей, когда предлагаем им словами выразить свое знание геометрии.

Да и нет; хорошо, плохо и нормально

Аргентинский романист, музыкант и актер Луис Песцетти написал песню, в которой отец задает сыну-подростку длинную серию вопросов и получает одинаковые ответы: да или нет. Разумеется, это не означает, что сын не знает ответов; он просто не хочет отвечать. Песня затрагивает важный аспект когнитивной науки: лучший способ узнать сокровенные мысли ребенка или подростка – не задавать ему прямых вопросов, как в реальной жизни, так и в научных экспериментах.

Пробуя разные методы исследования уровня знаний у детей, мы обнаружили, что лучше всего не задавать вопросов, а позволять им говорить самостоятельно. Это демонстрирует важный принцип бытия социальных существ. Ничто не имеет смысла само по себе; смысл появляется, когда кто-то может разделить твое понимание. Потребность делиться и общаться – естественная человеческая предрасположенность.

То, что начиналось как технический ресурс для исследований осознанного знания, стало гораздо интереснее, после того как мы обнаружили, что дети обладают своеобразным педагогическим инстинктом. Они прирожденные учителя. Ребенок всегда стремится делиться своими знаниями.

Педагогический инстинкт

Антонио Баттро проводил исследования вместе с Пиаже в Женеве в 1967 году. Со временем он стал знаменосцем технологических преобразований в школах Никарагуа, Уругвая, Перу и Эфиопии. Когда мы изучали врожденное желание детей делиться знаниями, Антонио приехал в нашу лабораторию в Буэнос-Айресе с идей, которая преобразила нашу работу. По его мнению, было нелепо, что нейронаука сконцентрировалась на исследовании процессов обучения в головном мозге и совершенно игнорирует процесс преподавания. Для Баттро это было особенно странно, потому что умение учить – это одна из особенностей, которая выделяет нас как вид и делает нас людьми. Это источник нашей культуры.

Способность к обучению есть у всех животных, включая Caenorhabditis elegans, червя длиной менее одного миллиметра, и морского слизня Aplysia, с помощью которого лауреат Нобелевской премии Эрик Кандел открыл молекулярные и клеточные механизмы памяти. Но у человека есть нечто уникальное и особенное. Мы пользуемся этой способностью для передачи и распространения знаний: те, кто чему-либо научился, могут в свою очередь передавать свои знания другим. Это не пассивный процесс накопления информации. Культура распространяется подобно заразному вирусу.

Наша гипотеза заключалась в том, что жажда делиться знаниями – врожденное побуждение, подобно желанию пить и есть или поискам удовольствия. Точнее говоря, это врожденная программа, которая развивается естественным образом, не требуя обучения или тренировки. Все мы чему-то учим, хотя никто не учил нас это делать.

Подобно тому как Ноам Хомский предположил, что люди обладают языковым инстинктом, мы с моим другом и коллегой Сидни Страуссом предположили, что все люди обладают педагогическим инстинктом. Мозг склонен делиться знаниями и распространять их. Эта гипотеза основана на двух предпосылках.

1. Прото-учителя

Дети начинают общаться задолго до того, как учатся говорить. Они плачут, просят и требуют. Но делятся ли они информацией только для того, чтобы заполнить пробелы в знаниях? Могут ли они чему-то учить еще до того, как начинают говорить?

Ульф Лишковски и Майкл Томаселло придумали оригинальную игру для ответа на эти вопросы. Актер позволял предмету упасть со стола на глазах у годовалого ребенка. Сцена была устроена таким образом, что ребенок видел, куда упал предмет, а исполнитель этого не видел. Потом актер начинал энергичные, но бесплодные поиски пропавшего предмета. Малыши непроизвольно реагировали так, будто понимали этот пробел в знаниях и хотели исправить положение. Они делали это единственным доступным для них способом, поскольку еще не умели говорить: указывали на упавший предмет. Это могло быть чисто автоматической реакцией. Но самая показательная часть эксперимента заключалась вот в чем: если при разыгрывании сцены становилось ясно, что актер понял, куда упал предмет, то дети больше не указывали на него.

Это уже почти педагогика в том смысле, что:

(1) Малыш не извлекает (очевидной) выгоды из своих действий.

(2) Он четко и ясно воспринимает пробел в чужих знаниях.

(3) Это не автоматическая реакция, а скорее конкретное действие с целью передать знание тому, кто его лишен.

В некотором смысле, годовалые малыши имеют представление о практической пользе знания; им стоит делиться только в тех случаях, когда оно полезно для другого человека.

Отличие их действий от педагогики в истинном смысле слова состоит в том, что передача знаний должна побуждать ученика к самостоятельным поискам. В данном случае малыш показывает актеру, куда упал предмет, но не проявляет щедрости и не показывает ему, как найти его, когда предмет падает снова.

Дети активно вмешиваются, предупреждая актера, если он, по их мнению, готов совершить ошибку. То есть, они пытаются восполнить пробел в знаниях даже в тех случаях, когда имеют дело с событиями, которые еще не произошли. Способность предвидеть чужие действия и вести себя соответственно принадлежит к числу важных педагогических навыков и проявляется у детей еще до того, как они начинают ходить и говорить.

2. Натуральная педагогика

Никто не учил нас в детстве, как учить других. Ясно, что мы не ходили в колледж для будущих учителей и не посещали педагогические семинары. Но если мы действительно обладаем врожденным педагогическим инстинктом, то должны уметь эффективно учить от природы, по крайней мере, в детстве, до того, как этот инстинкт атрофируется. Здесь мы видим проблему: как известно, качество преподавания зависит от того, как много учитель знает о предмете. Чтобы понять, могут ли дети эффективно передавать информацию независимо от конкретных знаний, нужно наблюдать за их жестами, а не за словами. Невысказанное имеет более важное значение, чем сказанное.

Существуют универсальные аспекты человеческого общения. Помимо слов, семантики и содержания, одно из достоинств эффектных речей (вроде тех, что произносили великие лидеры), заключается в их наглядности и убедительности. Наглядное общение – это концепция, к которой неоднократно возвращались такие филологи и семиотики, как Людвиг Виттгенштейн и Умберто Эко. Она означает умение пользоваться жестами для усиления впечатления и сокращение количества слов. В ней приняты неявные намеки, понятные для оратора и собеседника. Если мы поднимаем руку с солонкой и спрашиваем кого-то «Хочешь немного?», нет надобности объяснять, что мы предлагаем ему соль. За считаные секунды происходит изысканный танец жестов и слов, и мы даже не знаем, что танцуем. Робот, обладающий языковыми навыками, мог бы спросить: «Извините, что вы предлагаете, когда спрашиваете, хочу ли я немного этого?»

Ключ к этому способу общения – указующие жесты. Когда мы говорим «Вот это» и указываем на предмет, другие понимают, что означают слова и жест. Это очень эффективный метод. Обезьяны, способные проделывать множество изощренных вещей, не понимают этого шифра, такого простого для нас. Он отличает нас от остальных видов и делает нас людьми.

Украшая нашу речь интонациями, жестами и знаками, «наглядное общение» также используется для обозначения и выделения важных моментов разговора. Применяя его, передающий сообщение гарантирует, что слушатель не будет отвлекаться от важных вещей и не нарушит коммуникативный акт.

Наглядные намеки (ostensive keys) легко распознаваемы. Человек смотрит в глаза собеседнику и немного наклоняется к нему. Направление взгляда на слушателя и наклон действуют как магнит для внимания. Другие наглядные намеки – использование имени собеседника, поднятие бровей, изменение тона голоса. Все это образует систему жестов, которые мы считаем естественными, хотя нас никогда им не учили. Они определяют эффективность передачи сообщения.

Вероятно, самым убедительным доказательством того, что жесты усваиваются естественным образом и не требуют обучения, служит то обстоятельство, что ими пользуются даже люди, слепые от рождения, у которых не было возможности узнать о них с помощью других органов чувств. Можно считать жесты дополнительным каналом коммуникации. Передача сообщения эффективна, если мы хорошо настроены, и становится прерывистой, сбивчивой или неэффективной, если мы не находим точную частоту этого естественного канала человеческого общения.

Двое венгерских исследователей, Гергели Ксибра и Георгий Гергели[95], обнаружили, что наглядный канал человеческого общения действует с самого дня нашего рождения. Новорожденные не только больше узнают, когда при общении мы смотрим на них, изменяем тон голоса, зовем их по имени или указываем на разные предметы. Они также учатся совершенно особым способом.

Когда сообщение передается наглядно, получатель понимает, что он узнал что-то, выходящее за пределы конкретного случая. Если мы просто говорим ребенку, что эта вещь – карандаш, он воспринимает это как описание данного предмета. Но когда мы говорим то же самое с наглядными намеками, он понимает, что наше объяснение относится к целому классу вещей, к которому принадлежит данный предмет.

При наглядной передаче сообщения получатель исходит из предположения, что оно является полным и что «урок окончен». В эксперименте, иллюстрирующем этот принцип, учитель показывает детям одну из многочисленных возможностей использования игрушки. В первом случае демонстрация осуществляется наглядно, с финальным жестом, ясно показывающим, что представление окончено. Во втором случае после демонстрации учитель внезапно покидает комнату.

В обоих случаях детей учат ровно одному и тому же, но их реакции совершенно разные. В первом случае дети не ищут других способов использования игрушки. Во втором случае они спонтанно исследуют другие функции игрушки, понимая, что им объяснили лишь некоторые ее возможности.

В шесть лет дети на основе наглядных указателей дают весьма точную оценку качеству информации, которую они получают от учителя. Когда у них есть основания усомниться в компетентности учителя, к примеру, из-за отсутствия наглядных объяснений, они заглядывают за пределы того, чему их учили. Поэтому обучение зависит не только от содержания урока, но и от «надежности» человека, который его проводит. Это объясняет один из парадоксов педагогики: хорошие учителя создают впечатление полной компетентности и таким образом подавляют стремление учеников к дальнейшему изучению материала.

Гергели и Ксибра назвали этот безотчетный код распространения и усвоения информации «натуральной педагогикой». Иными словами, наглядность – врожденный и естественный способ оценки важности и актуальности информации. Это дает возможность открывать новые правила в нашем огромном и неоднозначном информационном мире. В человеческой интуиции и понимании есть нечто особенное, очень трудное для имитации и воспроизведения – отсюда и внешне неполноценная способность к обучению у придуманных нами устройств.

Исследование основ человеческого общения позволяет нам вернуться к вопросу, поставленному раньше. Чтобы узнать, могут ли ли дети быть объективно хорошими учителями, нужно оценить, насколько наглядны их «уроки»: поднимают ли они брови, называют слушателя по имени, направляют ли на него свой взгляд и меняют ли положение тела. Одним словом, пользуются ли они всем арсеналом наглядных намеков, которые удерживают внимание слушателя и вызывают ощущение, что полученная информация – полная и надежная. Корректность передаваемой информации и знание предмета не имеют значения – речь идет о качестве преподавания. Это точный и естественный способ выяснить, насколько развита интуиция детей в отношении эффективности каналов коммуникации.

Путь был ясен, но нам еще предстояло пройти по нему. Именно это мы решили сделать вместе с Сесилией Калеро.

Наш проект включал простую схему – дети становились на место учителей. Ребенок что-либо узнавал: новую игру, математическое понятие, законы Вселенной или фрагменты иностранного языка. Потом на сцене появлялся человек, не обладавший этими знаниями, и мы начинали наблюдение. В некоторых случаях мы изучали склонность детей к обучению новичков. В других случаях новички сами обращались за помощью, и мы наблюдали, чему, как и в каком объеме дети учили их.

Мы обнаружили, что дети проявляют естественную склонность к преподаванию, что они словоохотливы и учат с энтузиазмом. Они улыбались и получали удовольствие от процесса. В педагогической практике Сесилии было много случаев, когда во время обучения дети хотели перебить учителя (и делали это). Но не было ни одного ребенка, которому не хотелось бы учить других.

Во время урока, который ребенок устраивал для новичка, случались более и менее значимые моменты. Иногда учитель отвлекался на посторонние темы. К примеру, был один мальчик, который говорил о своей сестре и о том что на улице жарко или холодно (наверное, погода – единственная удобная тема для разговора с незнакомым человеком, независимо от возраста и места). В других случаях ребенок сообщал актуальную информацию об игре, которой он хотел научить новичка, в том числе логику и стратегию. В такие моменты маленький учитель начинал пользоваться всевозможными наглядными намеками. Эти жесты означали, что ребенок знает, как нужно учить, пользуясь самыми чувствительными каналами, чтобы завоевать внимание слушателя.

Список наглядных намеков включал визуальный контакт, поднятие бровей, указание или обозначение предмета в пространстве и изменение тона голоса. Затем Сесилия обнаружила другой неожиданный фактор. Мы видели, что, когда дети занимаются преподаванием, они встают со стульев и ходят вокруг. Мы просили их сесть, чтобы нам было удобнее распознавать их наглядные жесты. Лишь позже мы осознали, что упустили шанс совершить открытие. Когда мы перестали поддерживать порядок и позволяли событиям идти своим чередом, то обнаружили, что дети неизменно встают, когда начинают урок. Никто из них не оставался сидеть. Они вставали и начинали ходить. Мы все еще хотим выяснить, имеет ли это отношение к наглядным жестам, сопровождающим передачу знаний: «Я стою, потому что я тот, кто знает», – или же это связано с непреодолимым возбуждением, которое испытывают дети от возможности стать учителями.

В одном из экспериментов Сесилии дети в возрасте от двух до семи лет должны были научить взрослого человека простому правилу. Обезьяна нюхала цветы, и ученику предстояло выяснить, от каких цветов она чихает. Трудность заключалась в том, что цветы не всегда выкладывались по одному, поэтому игра требовала определенного дедуктивного мышления. Но задача была достаточно простой, чтобы двухлетний малыш мог без труда найти решение. После этого приходил взрослый человек и делал неправильный выбор. Дети считали это забавным. В сущности, симуляция невежества – распространенная игра между детьми и взрослыми.

Большинство детей учили взрослого человека последовательности действий, необходимых для решения задачи. Но некоторые из них говорили что-то вроде этого: «Когда тебе покажут цветок, смотри на меня. Если это цветок, от которого чихала обезьяна, я подмигну. Если нет, то я подниму бровь». Они жульничали, предлагая подсказать правильный ответ.

Это объясняет привычку списывать в школьной обстановке, но также указывает на одну из глубинных проблем педагогики. Учителям любых дисциплин время от времени приходится прерывать занятие, когда они чувствуют, что ученики не готовы к нему. Где, как и когда это нужно делать – один из самых деликатных педагогических вопросов. В определенном смысле, семилетние дети решили его, предложив ответы, основанные на обманных сигналах вместо объяснений. Если взрослые не в состоянии решить простую задачу, то дети считают, что не стоит и пытаться их учить, и поэтому отказываются от педагогики[96].

Возникновение культуры

Изучая педагогические принципы, мы обнаружили, что в раннем детстве мы были ревностными и эффективными учителями. Но остается ответить на самый трудный вопрос: почему мы хотим учить других? Почему мы тратим время и силы в попытке поделиться нашими знаниями с другими людьми? Это «почему», стоящее за человеческим поведением, почти всегда порождает бесчисленные вопросы и неожиданные ответы.

Давайте рассмотрим более простой пример: почему мы пьем воду? Можно дать утилитарный ответ: организм нуждается в воде, чтобы функционировать должным образом. Но никто не пьет воду из-за этого; мы делаем это, потому что нам хочется пить. С другой стороны, откуда берется жажда? Где зарождается желание встать и отправиться за водой? Можно предложить ответ с биологической точки зрения: в мозге есть нейронные контуры, которые при получении сигнала об обезвоживании организма подключают мотивационный двигатель (дофамин) к поиску воды. Но это всего лишь отдвигает вопрос дальше: откуда взялись эти нейронные контуры? Лавина вопросов неизбежно приводит к аргументам о нашей эволюционной истории. Если бы этого механизма не существовало, и мы бы не испытывали желания искать воду при обезвоживании, то умерли бы от жажды. Тогда бы нас не было, и мы не стали бы задавать дурацкие вопросы.

Но система, приготовленная на эволюционной кухне, не обязательно точная или совершенная. Нам нравятся некоторые вредные вещи, и мы не любим некоторые вещи, которые для нас полезны. Кроме того, контекст событий меняется, поэтому нейронные контуры, функциональные на одном отрезке эволюционной истории, утрачивают свою функциональность на другом отрезке. К примеру, переедание было адаптивной функцией для накопления калорий в период нехватки еды. Но этот механизм становится движущей силой ожирения сегодня, когда холодильники забиты едой. Разумно предположить, что предпосылкой для возникновения определенных мозговых связей, заставляющих нас делать то, что мы делаем, и быть такими, какие мы есть, была потребность в адаптации к определенным обстоятельствам, не обязательно актуальным сегодня. Это эволюционный взгляд на историю биологического развития.

Такие аргументы помогают, хотя и с меньшей уверенностью, объяснить нашу склонность к поведению, которое способствует социализации и возникновению культуры. Предрасположенность к обучению других можно вывести из нашего пещерного прошлого: обучать соплеменников, как спасаться от хищников, – это способ самозащиты. В джунглях у многих приматов есть рудиментарный язык, основанный на криках, предупреждающих о разных опасностях, таких как змеи, орлы или большие кошки. Для каждой опасности существует свой крик. Можно считать это предпосылкой обучения у младенцев, argumentum ornitologicum[97]: птица, которая видит то, чего не видят другие, делится своим знанием с остальными с помощью особого щебета. Этим инстинктом обладает каждая птица, что приводит к созданию коллективной системы оповещения об опасности, эффективно действующей для всей стаи.

Распространение знаний иногда может причинить вред тому, кто делится ими (в коммерческой сфере это причина существования патентов, – к примеру, секретная рецептура «Кока-колы»). Но чаще оно снабжает людей ресурсами, которые дают им коллективное преимущество. Это основной аргумент для понимания эволюции альтруистического поведения. Обучение других – это способ позаботиться о себе.

Склонность делиться знаниями неизменно заставляет нас собираться в группы по интересам. Здесь кроются истоки культуры. Возникновение культурных сообществ в небольших группах, племенах и коллективах делает жизнь каждого человека немного богаче, чем если бы он выживал в одиночку. Помимо этих прагматических соображений, обмен знаниями помогает нам не только узнавать разные вещи и причины событий, но и лучше понимать других людей и самих себя.

Docendo discimus[98]

Обучение – это целенаправленная деятельность, с помощью которой учитель восполняет пробелы в знаниях учеников. Такое определение выдвигает ряд требований к когнитивному аппарату, который позволяет нам учить и учиться. К примеру:

(1) Признание наших знаний о чем-либо (метапознание, или осознание собственных когнитивных функций).

(2) Признание чужих знаний о чем-либо (теория разума).

(3) Понимание несоответствия между двумя наборами знаний.

(4) Наличие мотивации для преодоления этого несоответствия.

(5) Наличие коммуникативного аппарата (язык, жесты) для достижения этой цели.

Для первых двух пунктов этого списка я предлагаю радикальную гипотезу, которая естественным образом вытекает из идеи педагогического инстинкта.

Мое предположение: дети начинают учить, не принимая во внимание реальные знания ученика или даже собственные знания. В сущности, они могут учить куклу, море или камень. С этой точки зрения обучение других предшествует формированию теории разума и обеспечивает опыт для ее усвоения. Оно помогает нам мысленно встать на место другого человека и приписывать ему определенные мысли и намерения. Сходным образом дети учат других вещам, о которых они сами мало осведомлены, и при этом закрепляют собственные знания. Здесь мы возвращаемся к знаменитому изречению Сенеки и глубже понимаем его суть. Docendo discimus – обучая других, мы учимся сами. Мы учимся не только тому, чему учим, но также проверяем свои и чужие знания. Мы не только лучше знакомимся с предметом, но и узнаем что-то новое о себе и других.

Мы видели, что учеба тесно связана с переводом новой информации на язык нашего индивидуального мышления. Обучение других тоже требует перевода, в процессе которого мы не только проводим обзор фактов (грызем гранит науки), но и упрощаем, резюмируем, подчеркиваем и думаем о том, как выглядит проблема с точки зрения другого человека. Все эти задачи, присущие педагогике, служат движущей силой обучения.

Человек, знакомый с теорией разума, может рассуждать с позиции другого и понимать, что двое людей могут прийти к разным выводам. В лаборатории это можно продемонстрировать следующим образом. Первый человек видит пакет сладостей. Знать, что находится внутри, он не может. Потом он видит, как кто-то вынимает конфеты из пакета и кладет туда шурупы. В комнату заходит Билл, который не видел происходившего раньше. Вопрос для первого человека: что, с точки зрения Билла, находится в пакете? Для ответа первому человеку необходимо проникнуть в мысли Билла.

Человек, вооруженный теорией разума, понимает, что в данной ситуации для Билла самой естественной будет мысль о том, что в пакете лежат конфеты. Человек, не знакомый с теорией разума, предположит, что Билл думает, будто пакет наполнен шурупами. Этот простой пример открывает широкий спектр проблем, включающих понимание того, что другой человек обладает не только иными знаниями, но и другим эмоциональным складом, предпочтениями и способами рассуждения. Теория разума в первые месяцы жизни присутствует лишь в рудиментарном виде и медленно формируется в процессе развития ребенка.

Мы с Сесилией Калеро подтвердили первую часть гипотезы, согласно которой обучение – это процесс консолидации теории разума. Мы видели, что детям не нужно проверять объем знаний других людей, чтобы учить их. Дети учат даже в тех случаях, когда не имеют представления о знаниях ученика. Внимательно наблюдая за развитием наших маленьких учителей, мы собираемся подтвердить правоту самой интересной гипотезы: при обучении других людей дети формируют собственную теорию разума.

Более широким признанием в наши дни пользуется вторая гипотеза, связанная с педагогическим инстинктом и гласящая, что обучение других людей помогает закрепить знания самого учителя. Эстафетная палочка Сенеки была подхвачена Жозефом Жубером, генеральным инспектором французских университетов при Наполеоне, с его знаменитой фразой «Учить – значит учиться дважды». Современный вариант этой идеи, согласно которому ученик иногда должен выступать в роли учителя, обусловлен потребностями нашей системы образования.

Назначение наставников для учеников – чрезвычайно эффективная педагогическая мера, но невозможно приставить к каждому ученику опытного наставника. Одно из решений, успешно опробованных во многих инновационных системах преподавания, – наставничество сверстников: учеников, которые временно выступают в роли учителей, дополняя образование своих одноклассников. Такое часто происходит в сельских школах, где несколько учеников разного возраста делят одну классную комнату. Это также случается за пределами школьной системы.

Один из величайших современных лингвистов Андреа Моро отметил, что родным языком для детей становится не язык их матери, а язык их друзей. Дети, живущие за границей, свободнее говорят на языке своих сверстников, чем на языке своих родителей. Внедрение «наставничества сверстников» в классах вносит в формальное образование то, что давно распространено и эффективно в школе жизни.

Даже если обучение у сверстников не так эффективно, как у опытных наставников, у него есть огромное преимущество – юный преподаватель учится сам, когда учит других. Этот эффект наблюдается, даже если учитель и ученик одного возраста, а также при взаимном обучении, когда дети чередуют роли учителей и учеников.

Такое многообещающее новшество необходимо поощрять в педагогической практике. Но результат может быть неоднозначным. Иногда дети делают огромные успехи, выступая в роли учителей. В других случаях этого не происходит. Если мы поймем, когда эта методика бывает полезной, то получим эффективный рецепт для повышения качества образования и одновременно раскроем важный секрет обучения.

Род Роско и Мишлен Чи обнаружили, что юные преподаватели получают большую пользу от своей работы, когда следуют этим принципам:

(1) Тренируют и проверяют свои знания, что позволяет им находить свои ошибки, нивелировать пробелы и создавать новые идеи.

(2) Проводят аналогии или находят метафоры, устанавливая связь разных понятий и определяя приоритетность информации. Преподавание – это не перечисление фактов, а скорее создание истории, которая связывает их в рамках сюжета.

Эти принципы напоминают концепцию «дворца памяти», которую мы уже рассматривали. Конструкция памяти больше похожа на творческий процесс, чем на пассивное хранение информации в потайных уголках и закоулках мозга. Воспоминания становятся эффективными, прочными и долговечными, если они организованы в логичную визуальную схему, сходную с логикой дворцовой архитектуры. Мы можем распространить эту идею на мышление в целом. Ученики, выступающие в роли учителей, упорядочивают уже приобретенные концепции в новых структурах, более подходящих для запоминания, и самое главное, для приобретения знаний. Они строят свои «дворцы мышления».

Эпилог

Мне было около шестнадцати лет, когда я прочел рассказ о двух людях, безумно любивших друг друга. Однажды вечером они долго и страстно занимались любовью, а потом он пошел в душ. Она курила в постели и наслаждалась ощущением близости, еще не покинувшим ее тело. Он неожиданно поскользнулся, упал и ударился головой о край ванны. Он умер без звука, и никто, даже она, не знал, что произошло. Это история об одном мгновении, когда они находятся в нескольких метрах друг от друга и она безмерно счастлива от любви к нему, а он мертв.

Не помню, кто написал этот рассказ, не помню даже названия. Потом я наткнулся на такую же идею в последней новелле антологии под редакцией Борхеса и Биой Касареса под названием «Большой и странный мир»: «Говорят, Данте в сороковой главе La Vita Nuova рассказывает, что когда он гулял по улицам Флоренции, то был удивлен, обнаружив паломников, которые ничего не знали о его возлюбленной Беатриче».

Моя книга, – возможно, как и мои научные поиски, – это способ ответить на вопросы, скрытые в этих историях. Полагаю, что так или иначе все мы разделяем это побуждение. Это raison d’etre[99] слов, объятий и любви, а также ссор, разногласий и ревности. Наши чувства и убеждения, все наши идеи выражаются в рудиментарном языке тела.

Если формулировать идею этой книги в одном предложении, я бы сказал, что это стремление сделать человеческое мышление прозрачным. С первой до последней страницы она посвящена этой цели. Все эксперименты с маленькими детьми нужны для лучшего понимания их желаний, потребностей и добродетелей, которые остаются скрытыми из-за отсутствия языковых навыков. Понимание механизма принятия решений, движущей силы смелости, причин наших капризов и убеждений – это способ разобраться в процессах мышления, прячущихся под маской сознания. И наконец, педагогика, которая занимает такое важное место в последней главе, с точки зрения нейронауки – человеческое достижение, позволяющим нам сближаться друг с другом, делиться своими мыслями и знаниями. И в итоге наш мир оказывается не таким большим и странным местом.

Приложение: география мозга

При изучении мозга принято различать его разные области. Некоторые из них ограничены бороздами или расщелинами. С помощью этого метода кору головного мозга, включающую поверхность обоих полушарий, можно разделить на четыре больших области: лобную, теменную, затылочную и височную. К примеру, между лобной и теменной корой проходит центральная борозда.

Каждый из этих больших отделов коры участвует в разных функциях, но имеет определенную степень специализации. Лобная кора – «диспетчерская вышка» мозга. Без нее мы не могли бы воздерживаться от еды, когда понимаем, что это вредно (хотя мы и голодны). Лобная кора регулирует, тормозит и активизирует различные мозговые процессы, а также составляет планы. Затылочная кора управляет зрительным восприятием. Теменная кора объединяет и координирует информацию, поступающую от органов чувств, с физическими действиями. Она отвечает за нашу способность поймать мяч, направляя наши движения в соответствии с поступающей в реальном времени информацией о его скорости и траектории. Височная кора записывает воспоминания и работает как связующее звено между зрением, слухом и речью.

Эти большие отделы, в свою очередь, подразделяются на более мелкие, имеющие свои анатомические критерии или функциональные роли. К примеру, моторная кора – это область лобной коры, которая управляет мышцами, а соматосенсорная кора – область теменной коры, координирующая тактильное восприятие.

В расщелине, разделяющей полушария мозга, мы можем выделить зоны лобной коры. Вентромедиальная префронтальная кора и орбитофронтальная кора участвуют в разных аспектах принятия решений, таких как оценка преимуществ и рисков. Поясная кора находится под лобной и теменной корой. Отдел, ближайший к лобной области (передняя поясная кора), играет основную роль в нашей способности наблюдать за своими действиями и контролировать их. Когда вы сразу после поступка понимаете, что совершили ошибку, об этом сигнализирует именно передняя поясничная кора. С другой стороны, задняя поясничная кора (ближайшая к затылку) активируется, когда ваши мысли начинают блуждать или когда вы предаетесь дневным грезам. И наконец, в центре мозга находится таламус, который отключается, когда вы спите или находитесь под анестезией, и включается при пробуждении.

Библиография

1. Истоки мышления

Abrams, David S., Marianne Bertrand and Sendhil Mullainatban. ‘Do judges vary in their treatment of race?’, The Journal of Legal Studies 41.2 (2012): 347–83

Anderson, Peter. ‘Assessment and development of executive function (EF) during childhood’, Child Neuropsychology 8.2 (2002): 71–82

Bialystok, Ellen. Bilingualism in Development: Language, Literacy, and Cognition. Cambridge University Press, 2001

Carey, Susan. The Origin of Concepts. Oxford University Press, 2009

Costa, Albert, Mireia Hernandez and Nuria Sebastian-Galles. ‘Bilingualism aids conflict resolution: evidence from the ANT task’, Cognition 106.1 (2008): 59–86

Diamond, Adele. ‘Executive functions’, Annual Review of Psychology 64 (2013): 135–68

Diamond, Adele, and Patricia S. Goldman-Rakic. ‘Comparison of human infants and rhesus monkeys on Piaget’s AB task: evidence for dependence on dorsolateral prefrontal cortex.’, Experimental Brain Research 74.1 (1.989): 24–40

Dipboye, Robert L., Richard D. Arvey and David E. Terpstra. ‘Sex and physical attractiveness of raters and applicants as determinants of resume evaluations’, Journal of Applied Psychology 62.3 (1.977): 288

Gallese, Vittorio, and Alvin Goldman, ‘Mirror neurons and the simulation theory of mind-reading’, Trends in Cognitive Sciences, 2.12 (1998): 493–501

Garbin, Gabrielle, et al. ‘Bridging language and attention: brain basis of the impact of bilingual ism on cognitive control’, Neuroimage 53.4 (2010): 1272–8

Gergely, Gyorgy, and Gergely Csibra. ‘Teleological reasoning in infancy: the naive theory of rational action’, Trends in Cognitive Sciences 7.7 (2003): 287–92

Gergely, Gyorgy, Harold Bekkering and Ikiiko Kiraly. ‘Developmental psychology: rational imitation in preverbal infants’, Nature 415.6873 (2002): 755

Hamlin, J. Kiley, and Karen Wynn. ‘Young infants prefer prosocial to antisocial others’, Cognitive Development, 26.1. (201.1): 30–39

Hamlin, J. Kiley, Karen Wynn and Paul Bloom. ‘Social evaluation by preverbal infants’, Nature 450.7169 (2007): 557–9

Hamlin, J. Kiley, et al. ‘Not like me = bad: infants prefer those who harm dissimilar others’, Psychological Science (201.3): 589–94

Hood, Bruce, Susan Carey and Sandeep Prasada. ‘Predicting the outcomes of physical events: two-year-olds fail to reveal knowledge of solidity and support’, Child Development 71.6 (2000): 1540–54

Izard, Veronique, et al. ‘Newborn infants perceive abstract numbers’, Proceedings of the National Academy of Sciences 106,25 (2009): 10382–5

Kinzler, Catherine D., Emmanuel Dupoux and Elizabeth S. Spelke. ‘The native language of social cognition’, Proceedings of the National Academy of Sciences 104.30 (2007): 1.2577–80

Cuhl, Patricia K. ‘Early language acquisition: cracking the speech code’, Nature Reviews Neuroscience 5. 11. (2004): 831–43

Meltzolf, Andrew N., and M. Keith Moore. ‘Imitation of facial and manual gestures by human neonates’, Science 198.4312 (1977): 75–8

Meltzoff, Andrew N., and Richard W. Borton. ‘Intermodal matching by human neonates’, Nature 282.5737 (1979): 403–4

Mesz, Bruno, Marcos A. Trevisan and Mariano Sigman. ‘The taste of music’, Perception 40.2 (2011): 209–19

Nunez, Rafael E., and Eve Sweetser. ‘With the future behind them: convergent evidence from Aymara language and gesture in the crosslinguistic comparison of spatial construals of time’, Cognitive Science 30.3 (2006): 401–50

Posner, Michael L, and Stanislas Dehaene. ‘Attentional networks’, Trends in Neufosciences 17.2 (1994): 75–9

Ramachandran, Vilayanur S., and Edward M. Hubbard. ‘Synaesthesia – a window into perception, thought, and language’, Journal of Consciousness Studies 8.1.2 (2001): 3–34

Ramus, Pranck, et al. ‘Language discrimination by human newborns and by cotton-top tamarin monkeys’, Science, 288.5464 (2000): 349–51

Rochat, Philippe. Early Social Cognition: Understanding Others in the First Months of Life. Psychology Press, 2014

Rueda, M. Rosario, et al. ‘Development of attentional networks in childhood’, Neuropsychologic, 42.8 (2004): 1029–40

Saffran, Jenny R., Richard N. Aslin and Elissa L. Newport. ‘Statistical learning by 8-month-old infants’, Science 274.5294 (1996) 1926–8

Schulz, Laura, Tamar Kushnir and Alison Gopnik. ‘Learning from doing: intervention and causal inference’, Causal Learning: Psychology, Philosophy, and Computation (2007): 67–85

Sigman, Mariano, et al. ‘Neuroscience and education: prime time to build the bridge’, Nature Neuroscience 1.7.4 (2014): 497–502

Valvo, Alberta. Sight Restoration after Long Term Blindness: The Problems and Behavior Patterns of Visual Rehabilitation. American Foundation for the Blind, 1971

2. Зыбкие границы личности

Ais, Joaquin, et al. ‘Individual consistency in the accuracy and distribution of confidence judgments’, Cognition 1.46 (2016): 377–86

Artely, Dan, and George Loewenstein. ‘The heat of the moment: the effect of sexual arousal on sexual decision making’, Journal of Behavioral Decision Making 1.9.2 (2006): 87–98

Barttfeld, Pablo, et al. ‘Distinct patterns of functional brain connectivity correlate with objective performance and subjective beliefs’, Proceedings of the National Academy of Sciences 1.10.28 (2013): 1.1577–82

Rechara, Antoine, et al. ‘Deciding advantageously before knowing the advantageous strategy’. Science 275.5304 (1.997): 1293–5

Brodsky, Warren. Driving With Music: Cognitive-Behavioural Implications. Ashgate Publishing, 2015

Cesarini, David, et. al. ‘Herttability of cooperative behavior in the trust game’, Proceedings of the. National Academy of Sciences 105.10 (2008): 3721–6

Chaim, and Uri Gneezy. ‘Discrimination in a segmented society: an experimental approach’, The Quarterly Journal of Economics 116.1 (2001): 351–77

Charness, Gary, and Uri Gneezy. ‘What’s in a name? Anonymity and social distance in dictator and ultimatum games’, Journal of Economic Behavior & Organization 68.1 (2008): 29–35

Costa, Albert, et al. ‘Your morals depend on language’ PloS One 9.4 (201.4): e94842

Croson, Rachel, and Nancy Buchan. ‘Gender and culture: international experimental evidence from trust games’, The American Economic Review 89.2 (1.999): 386–91.

Croson, Rachel, and Uri Gneezy. ‘Gender differences in preferences’, Journal of Economic Literature 47.2 (2009): 448–74

Danziger, Shai, Jonathan Levavand Liora Avnaim-Pesso. ‘Extraneous factors in judicial decisions’, Proceedings of the National Academy of Sciences 1.08.17 (2011): 6889–92

Dehaene, Stanislas, et al. ‘Imaging unconscious semantic priming’, Nature 395.6702 (1998): 597–600

Delgado, Mauricio R., Robert H. Prank and Elisabeth A. Phelps. ‘Perceptions of moral character modulate the neural systems of reward during the trust game’, Nature Neuroscience 8.11 (2005): 1611–18

Di Telia, Rafael, et al. ‘Conveniently upset: avoiding altruism by-distorting beliefs about others’ altruism’, The American Economic Review 105.11 (201.5): 341.6–42

Diiksterhuis, Ap, et al. ‘On making the right choice: the deliberation-without-attention effect’, Science 311.5763 (2006): 1005–7

Drugowitsch, Jan, et al. ‘Tuning the speed-accuracy trade-оff to maximize reward rate in multisensory decision-making’, Etife 4 (2015): e06678

Fleming, Stephen M., et al. ‘Relating introspective accuracy to individual differences in brain structure’, Science 329.5998 (2010): 1.54.1–3

Gold, Joshua L, and Michael N. Shadlen. ‘Banburismus and the brain: decoding the relationship between sensory stimuli, decisions, and reward’, Neuron 36.2 (2002): 299–308

Graziano, Martin, and Mariano Sigman. ‘The spatial and temporal construction of confidence in the visual scene’, PLoS Опe 4.3 (2009): e4909

Greene, Joshua, and Jonathan Haidt. ‘How (and where) does moral judgment work?’, Trends in Cognitive Sciences 6.12 (2002): 517–23

Greene, Joshua D., et al. ‘An fMRI investigation of emotional engagement in moral judgment’. Science 293.5537 (2001): 2105–8

Guastella, Adam J., and Ian B. Hiekie. ‘Oxytocin treatment, circuitry, and autism: a critical review of the literature placing oxytocin into the autism context’, Biological Psychiatry 79.3 (2016): 234–42

Haley, Kevin J., and Daniel M.. T. Fessler. ‘Nobody’s watching?: Subtle cues affect, generosity in an anonymous economic game’, Evolution and Human Behavior 26.3 (2005): 245–56

Hall, Joshua C. Homer. Economicus: The Simpsons mid Economics. Stanford University Press, 2014

Hanks, Timothy D., Jochen Ditterich and Michael N. Shadlen. ‘Micro-stimulation of macaque area LIP affects decision-making in a motion discrimination task’, Nature Neuroscience 9.5 (2006): 682–9

Henrich, Joseph, et al, ‘In search of homo economicus: behavioral experiments in 15 small-scale societies’, The American Economic Review 91.2 (2001): 73–8

Johnson, Eric J., and Daniel Goldstein. ‘Medicine. Do defaults save lives?’, Science 302.5649 (2003): 1338–9

Kahneman, Daniel. Thinking, Fast and Slow, Macmillan, 2011

Kosfeld, Michael, et al. ‘Oxytocin increases trust in humans’, Nature 435.7042 (2005): 673–6

Leone, Maria J., et al. ‘The tell-tale heart: heart rate fluctuations index objective and subjective events during a game of chess’, Frontiers in Human Neuroscience (2012): doi 10.3389/fnhum. 201.2.00273

Miller, Greg. ‘The promise and perils of oxytocin’, Science 339.61.17 (2013): 267–9

Pedersen, Cort A., et al. ‘Oxytocin induces maternal behavior in virgin female rats’, Science 216.4546 (1982): 648–50

Reyna, Valerie 11, and Frank Farley. ‘Risk and rationality in adolescent decision making: implications for theory, practice, and public policy’, Psychological Science in the Public Interest 7.1 (2006): 1–44

Rosenblat, Tanya S. ‘The beauty premium: physical attractiveness and gender in dictator games’, Negotiation Journal 24.4 (2008): 465–81

Salles, Alejo, et al. ‘The metacognitive abilities of children and adults’, Cognitive Development 40 (201.6): 101–10

Shadlen, Michael N. and William T. Newsome. ‘Neural basis of a perceptual decision in the parietal cortex (area LIP) of the rhesus monkey’. Journal of Neurophysiology 86.4 (2001): 191.6–36

Sharot, Tali, Christoph W. Korn and Raymond J. Dolan. ‘How unrealistic optimism is maintained in the face of reality’, Nature Neuroscience 14.11. (201.1): 1475–9

Sharot, Tali, et al. ‘Neural mechanisms mediating optimism bias’, Nature 450,7166 (2007): 102–5

Strack, Fritz, Leonard L. Martin and Sabine Stepper. ‘Inhibiting and facilitating conditions of the human smile: a nonobtrusive test of the facial feedback hypothesis’, Journal of Personality and Social Psychology 54.5 (1.988): 768

Thorndike, Edward L. ‘A constant error in psychological ratings’, Journal of Applied Psychology 4.1 (1920): 25–9

Todorov, Alexander, et al. ‘Inferences of competence from faces predict election outcomes’, Science 308.5728 (2005): 1.623–6

Wedekind, Claus, et al. ‘МНС-dependent mate preferences in humans’, Proceedings of the Royal Society of London B: Biological Sciences 260.1359 (1.995): 245–9

Young, Liane, et al. ‘Disruption of the right temporoparietal junction with transcranial magnetic stimulation reduces the role of beliefs in moral judgments’. Proceedings of the National Academy of Sciences 1.07.15 (201.0): 6753–8

Zylberberg, Ariel, Pablo Barttfeld and. Mariano Sigman. ‘The construction of confidence in a perceptual decision’, Frontiers in Integrative Neuroscience 6 (2012): 79

Zylberberg, Ariel, PieterR. Roelfsema and Mariano Sigman. ‘Variance misperception explains illusions of confidence in simple perceptual decisions’, Consciousness and Cognition 27 (2014): 246–53

3. Механизм, конструирующий реальность

Baars, Bernard J. ‘In the theatre of consciousness. Global Workspace Theory, a rigorous scientific theory of consciousness’, Journal of Consciousness Studies 4,4 (1997): 292–309

Bekinschtein, Tristan A., et al. ‘Classical conditioning in the vegetative and minimally conscious state’, Nature Neuroscience 12.10 (2009): 1343–9

Blakemore, Sarah-Jayne, Daniel M. Wolpert and Chris D. Frith. ‘Central cancellation of self-produced tickle sensation’, Nature Neuroscience 1.7 (1998): 635–40

Blakemore, Sarah-Jayne, Daniel Wolpert and Chris Frith. ‘Why can’t you tickle yourself?’, Neuroreport 11.11 (2000): R11-R16

Dehaene, Stanislas, and Lionel Naccache. ‘Towards a cognitive neuroscience of consciousness: basic evidence and a workspace framework’, Cognition 79.1 (2001): 1–37

Dehaene, Stanislas, et al. ‘Conscious, preconscious, and subliminal processing: a testable taxonomy’, Trends in Cognitive Sciences 10.5 (2006): 204–11

Dennett, Daniel C. Consciousness Explained. Penguin Books, 1993

Duhamel, Jean-Rene, Carol L. Colby and Michael E. Goldberg. ‘The updating of the representation of visual space in parietal cortex by intended eye movements’, Science 255.5040 (1.992): 90

Edelman, Gerald M. ‘Naturalizing consciousness: a theoretical framework’, Proceedings of the National Academy of Sciences 100.9 (2003): 5520–24

Ford, Judith M., et al. ‘Neurophysiological evidence of corollary-discharge dysfunction in schizophrenia’, American journal of Psychiatry 1.58.1.2 (2001): 2069–71.

Ford, Judith ML, et al. ‘Dissecting corollary discharge dysfunction in schizophrenia’, Psychophysiology 44.4 (2007): 522–9

Fries, Pascal, et al. ‘Modulation of oscillatory neuronal synchronization by selective visual attention’, Science 291.5508 (2001): 1560–63

Frith, Chris. ‘The self in action: lessons from delusions of control’, Consciousness and Cognition 14.4 (2005): 752–70

Gazzaniga, Michael S. ‘Principles of human brain organization derived from split-brain studies’, Neuron 1.4.2 (1995): 217–228

Haynes, John-Dylan, and Geraint Rees. ‘Predicting the orientation of invisible stimuli from activity in human primary visual cortex’, Nature Neuroscience 8.5 (2005): 686–91.

Johansson, Petter, et al. ‘Failure to detect mismatches between intention and outcome in a simple decision task’, Science 310.5745 (2005): 116–19

Kouider, Sid, et al. ‘A neural marker of perceptual consciousness in infants’, Science 340.6130 (2013): 376–80

Libet, Benjamin. ‘Unconscious cerebral initiative and the role of conscious will in voluntary action’, Neurophysiology of Consciousness (1993): 269–306

Libet, Benjamin, et al. ‘Time of conscious intention to act in relation to onset of cerebral activity (readiness-potential)’, Brain 106.3 (1983): 623–42

Monti, Martin M., et. al. ‘Willful modulation of brain activity in disorders of consciousness’, New England journal of Medicine 362.7 (2010): 579–89

Owen, Adrian M., et al. ‘Detecting awareness in the vegetative state’, Science 313.5792 (2006): 1402

Ross, John, et. al. ‘Changes in visual perception at the time of saccades’, Trends in Neurosciences 24.2 (2001): 113–21

Shalom, Diego E., et al. ‘Choosing in freedom or forced to choose? Introspective blindness to psychological forcing in stage-magic’, PloS One 8.3 (2013): e58254

Sigman, Mariano, and Stanislas Dehaene. ‘Parsing a cognitive task: a characterization of the mind’s bottleneck’, PLoS Biol 3.2 (2005): e37

Sommer, Marc A., and Robert H. Wurtz. ‘Influence of the thalamus on spatial visual processing in frontal cortex’, Nature 444.7117 (2006): 374–7

Soon, Chun Siong, et al. ‘Unconscious determinants of free decisions in the human brain’, Nature Neuroscience 11.5 (2008): 543–5

Sperry, Roger W., Michael S. Gazzaniga and Joseph E. Bogen. ‘Interhemispheric relationships: the neocortical commissures; syndromes of hemisphere disconnection’. Handbook of Clinical Neurology 4 (1969): 273–90

Tononi, Giulio, and Gerald M. Edelman. ‘Consciousness and complexity’, Science 282.5395 (1998): 1846–51

Weiskrantz, L., J. Elliott and C. Darlington. ‘Preliminary observations on tickling oneself’, Nature 230.5296 (1971): 598–9

4. Путешествия сознания

Barttfeld, Pablo, et al. ‘Signature of consciousness in the dynamics of resting-st ate brain activity’, Proceedings of the National Academy of Sciences 11.2.3 (2015): 887–92

Bedi, Gillinder, et al. ‘Automated analysis of free speech predicts psychosis onset in high-risk youths’, npj Schizophrenia 1 (2015): 15030

Chang, L, el al. ‘Marijuana use is associated with a reorganized visual-attention network and cerebellar bypoactivation’, Brain 129.5 (2006): 1096–1112

Dave, Amish S., and Daniel Margoliash. ‘Song replay during sleep and computational rules for sensorimotor vocal learning’, Science 290.5492 (2000): 812–16

de Aratujo, Draulio В., et al. ‘Seeing with the eyes shut: neural basis of enhanced imagery following ayahuasca ingestion’, Human Brain Mapping 33.11 (201.2): 2550–60

Devane, William A., et al. ‘Isolation and structure of a brain constituent that binds to the cannabinoid receptor’, Science 258.5090 (1992): 1946–50

Diuk, Carlos, et al. ‘A quantitative philology of introspection’, Frontiers in Integrative Neuroscience 6 (201.2): 80

Evers, Kathinka, and Mariano Sigman. ‘Possibilities and limits of mind-reading: a neurophilosophical perspective’. Consciousness and Cognition 22.3 (2013): 887–97

Fox, Michael D., et al. ‘The human brain is intrinsically organized into dynamic, anticorrelated functional networks’, Proceedings of the National Academy of Sciences of the United Stales of America 102.27 (2005): 9673–8

Fride, Ester, and Raphael Mechoulam. ‘Pharmacological activity of the cannabinoid receptor agonist, anandamide, a brain constituent’, European Journal of Pharmacology 231.2 (1993): 313–14

Grispoon, L. Marihuana Reconsidered. Harvard University Press, 1971

Horikawa, Tomoyasu, et al. ‘Neural decoding of visual imagery during sleep’, Science 340.6132 (2013): 639–42

Kay, Kendrick N., et al. ‘Identifying natural images from human brain activity’, Nature 452.7185 (2008): 352–5

Killingsworth, Matthew A., and Daniel T. Gilbert. ‘A wandering mind is an unhappy mind’, Science 330.6006 (2010): 932

Koch, Marco, et al. ‘Hypothalamic POMC neurons promote catmabinoid-induced feeding’, Nature 51.9.7541 (2015): 45–50

Kouider, Sid, et al. ‘Inducing task-relevant responses to speech in the sleeping brain’, Current Biology 24.1.8 (2014): 2208–14

La Berge, Stephen P. ‘Lucid dreaming as a learnable skill: a case study’, Perceptual and Motor Skills 51.3_suppl2 (1980): 1039–42

Landauer, Thomas K., and Susan T. Dumais. ‘A solution to Plato’s problem: the latent semantic analysis theory of acquisition, induction, and representation of knowledge’, Psychological Review 104.2 (1997): 211

Marshall, Lisa, et al. ‘Boosting slow oscillations during sleep potentiates memory’, Nature 444.7119 (2006): 610–13

Mechoulam, R., and Y. Gaoni. ‘A total synthesis of dl-Δ1-tetrahydrocannabinol, the active constituent of hashish’, Journal of the American Chemical Society 87.14 (1965): 3273–5

Mooneyham, Benjamin W., and Jonathan W. Schooler. ‘The costs and benefits of mind-wandering: a review’, Canadian Journal of Experimental Psychology/Revue canndienne de psychologic experimentale 67.1 (2013): 11

Nutt, David J, ‘Equasy – an overlooked addiction with implications for the current debate on drug harms’, Journal of Psychopharmacology 20 (2009): 3–5

Nutt, David J., Leslie A. King and Lawrence D. Phillips. ‘Drug harms in the UK: a multicriteria decision analysis’, The Lancet 376.9752 (2010): 1558–65

Purves, Dale, Joseph A. Paydarfarand Timothy J. Andrews. ‘The wagon wheel illusion in movies and reality’, Proceedings of the National Academy of Sciences 93.8 (1996): 3693–7

Reichle, Erik D., Andrew E. Reineberg and Jonathan W. Schooler. ‘Eye movements during mindless reading’, Psychological Science 21.9 (2010): 1300–1310

Ribeiro, Sidarta, and Miguel A. L. Nicolelis. ‘Reverberation, storage, and postsynaptic propagation of memories during sleep’, Learning & Memory 11.6 (2004): 686–96

Sigman, Mariano, and Guillermo A. Cecchi. ‘Global organization of the Wordnet lexicon’, Proceedings of the National Academy of Sciences 99.3 (2002): 1742–7

Stickgold, Robert. ‘Sleep-dependent memory consolidation’, Nature 437.7063 (2005): 1272–8

Tagliazucchi, Enzo, et al. ‘Enhanced repertoire of brain dynamical states during the psychedelic experience’, Human Brain Mapping 35.11 (2014): 5442–56

VanRuIlen, Rutin, Leila Reddy and Christof Koch. ‘The continuous wagon wheel illusion is associated with changes in electroencephalogram power at 13 Hz’, Journal, of Neuroscience 26.2 (2006): 502–7

Voss, Ursula, et al. ‘Lucid dreaming: a state of consciousness with features of both waking and non-lucid dreaming’, Sleep 32.9 (2009): 1191–1200

Voss, Ursula, et al. ‘Induction of self awareness in dreams through frontal low current stimulation of gamma activity’. Nature Neuroscience 17.6 (2014): 810–12

Wagner, Ullrich, et al. ‘Sleep inspires insight’, Nature 427.6972 (2004): 352–5

Wotiz, John H., and Susanna Rudofsky, ‘Kekule’s dreams: fact or fiction?’, Chemistry in Britain 20 (1984): 720–23

Xie, Lulu, et al. ‘Sleep drives metabolite clearance from the adult brain’, Science. 342.6156 (2013): 373–7

5. Мозг постоянно изменяется

Atkeson, Christopher G., et al. ‘Using humanoid robots to study human behavior’, IEЕЕ Intelligent Systems and Their Applications 15.4 (2000): 46–56

Bao, Shaowen, Vincent T. Chan and Michael M.. Merzenich. ‘Cortical remodelling induced by activity of ventral tegmental dopamine neurons’, Nature 412.6842 (2001): 79–83

Changizi, Mark A., and Shinsuke Shimojo. ‘Character complexity and redundancy in writing systems over human history’, Proceedings of the Royal Society of London B: Biological Sciences 272.1560 (2005): 267–75

Chase, William G., and Herbert A. Simon. ‘Perception in chess’, Cognitive Psychology 4.1 (1.973): 55–81

Cohen, Laurent, et al. ‘Reading normal and degraded words: contribution of the dorsal and ventral visual pathways’, Neuroimage 40.1 (2008): 353–66

Conway, Bevil R., and Doris Y. Tsao, ‘Color-tuned neurons are spatially clustered according to color preference within alert macaque posterior inferior temporal cortex’, Proceedings of the National Academy of Sciences 106.42 (2009): 18034–9

Dehaene, Stanislas. Reading in the Brain: The New Science of How We Read. Penguin Books, 2009

Dehaene, Stanislas, et al. ‘The neural code for written words: a proposal’, Trends in Cognitive Sciences 9.7 (2005): 335–41.

Deutsch, Diana, et al. ‘bsolute pitch among American and Chinese conservatory students: prevalence differences, and evidence for a speech-related critical period’, The journal of the Acoustical Society of America 119.2 (2006): 719–22

Ericsson, K. Anders, Ralf T. Krampe and Clemens Tesch-Romer. ‘The role of deliberate practice in the acquisition of expert performance’, Psychological Review 100.3 (1993): 363

Fehr, Ernst, and Urs Fisehbacher. ‘The nature of human altruism’, Nature 425.6960 (2003): 785–91

Field, David)., Anthony Hayes and Robert F. Hess. ‘Contour integration by the human visual system: evidence for a local «association field’, Vision Research 33.2 (1993): 173–93

Gilbert, Charles D., and Mariano Sigman. ‘Brain states: top-down influences in sensory processing’, Neuron 54.5 (2007): 677–96

Gilbert, Charles D., Mariano Sigman and Roy E. Crist. ‘The neural basis of perceptual learning’, Neuron 31.5 (2001): 681–97

Goldin, Andrea P., et al. ‘From ancient Greece to modern education: universality and lack of generalization of the Socratic dialogue’, Mind, Brain, and Education 5.4 (201.1): 180–85

Goodale, Melvyn A., and A. David Milner. ‘Separate visual pathways far perception and action’, Trends in Neurosciences 15.1. (1992): 20–25

Helper, Lisa, et al. ‘The teaching and the learning brain: a cortical hemodynamic marker of teacher-student interactions in the Socratic dialog’, International journal of Educational Research 59 (2013): 1–10

Hubel, David H., and Torsten N. Wiesel. ‘Receptive fields, binocular interaction and functional architecture in the cat’s visual cortex’, The journal of Physiology 1.60.1. (1962): 1.06–54

Lee, Tai Sing, and David Mumiord. ‘Hierarchical Bayesian inference in the visual cortex’, Journal of the Optical Society of America A 20.7 (2003): 1434–48

Levitin, Daniel J., and Susan E. Rogers. ‘Absolute pitch: perception, coding, and controversies’. Trends in Cognitive Sciences 9.1 (2005): 26–33

Maguire, Eleanor A., et al. /Routes to remembering: the brains behind superior memory/. Nature Neuroscience 6.1. (2003): 90–95

McNamara, Danielle S., et al. ‘Are good texts always better? Interactions of text coherence, background knowledge, and levels of understanding in learning from text’, Cognition and Instruction 1.4.1. (1996): 1–43

O’Regan, J. Kevin. ‘Eye movements and reading’, Reviews of Oculomotor Research 4 (1990): 395

Shatz, Carla J. ‘Emergence of order in visual system development’, Proceedings of the National Academy of Sciences 93.2 (1996): 602–8

Sigman, M., and C. D. Gilbert. ‘Learning to find a shape’, Nature Neuroscience 3.3 (2000): 264–9

Sigman, Mariano, and Stanislas Dehaene. ‘Brain mechanisms of serial and parallel processing during dual-task performance’, Journal of Neuroscience 28.30 (2008): 7585–98

Sigman, Mariano, et al. ‘On a common circle: natural scenes and Gestalt rides’, Proceedings of the National Academy of Sciences 98.4 (2001): 1935–40

Sigman, Mariano, et al. ‘Top-down reorganization of activity in the visual pathway after learning a shape identification task’, Neuron 46.5 (2005): 823–35

Squire, Larry R. ‘Memory and the hippocampus: a synthesis from findings with rats, monkeys, and humans’, Psychological Review 99.2 (1992): 195

Thomas, Alexander, and Stella Chess. Temperament and Development: Brunner/Mazel, 1977

Todorov, Emanuel, and Michael I. Jordan. ‘Optimal feedback control as a theory of motor coordination’, Nature Neuroscience 5.11 (2002): 1226–35

Treisman, Anne M., and Garry Gelade. ‘A feature-integration theory of attention’, Cognitive Psychology 12.1 (1980): 97–136

Vinckier, Fabien, et al. ‘«What» and «where» in word reading: ventral coding of written words revealed by parietal atrophy’, Journal of Cognitive Neuroscience 18.1.2 (2006); 1998–2012

Vinckier, Fabien, et al. ‘Hierarchical coding of letter strings in the ventral stream: dissecting the inner organization of the visual word-form system’, Neuron 55.1 (2007): 143–56

Zylberberg, Ariel, et, al. ‘The brains router: a cortical network model of serial processing in the primate brain’, PLoS Comput Biol 6.4 (2010): e1000765

6. Просвещенный мозг

Bonawitz, Elizabeth, et al. ‘The double-edged sword of pedagogy: instruction limits spontaneous exploration and discovery’, Cognition 1.20.3 (201.1): 322–30

Bruer, John T. ‘Education and the brain: a bridge too far’, Educational Researcher 26.8 (1997): 4–16

Bus, Adriana G., and Marinus H. Van IJzendoorn. ‘Phonological awareness and early reading: a meta-analysis of experimental training studies’, Journal of Educational Psychology 91 (1999): 403–14

Calero, С. I., et al. ‘Yong children are natural pedagogues’, Cognitive Development 35 (2015): 65–78

Church, R. Breckinridge, and Susan Gold’m-Meadow. ‘The mismatch between gesture and speech as an index of transitional knowledge’, Cognition 23.1 (1986): 43–71

Cornell, James M. ‘Spontaneous mirror-writing in children’, Canadian Journal of Psychology/Revue canadienne de psychologic 39.1 (1985): 174

Csibra, Gergely, and Gyorgy Gergely. ‘Natural pedagogy’, Trends in Cognitive Sciences 13.4 (2009): 148–53

Dehaene, Stanislas, et al. ‘Core knowledge of geometry in an Amazonian indigene group’, Science 31.1.5759 (2006): 381–4

Guttorm, Tomi K., et al. ‘Brain event-related potentials (ERPs) measured at birth predict: later language development in children with and without familial risk for dyslexia’, Cortex 41.3 (2005): 291–303

Guttorm, Tomi K., et al. ‘Newborn event-related potentials predict poorer pre-reading skills in children at risk for dyslexia’, Journal of Learning Disabilities 43.5 (2010): 391–401

Liszkowski, Ulf, et al. ‘12- and 18-month-olds point to provide information for others’, Journal of Cognition and Development 7.2 (2006): 173–87

Molfese, Dennis L. ‘Predicting dyslexia at 8 years of age using neonatal brain responses’. Brain and Language 72.3 (2000): 238–45

Pica, Pierre, et al. ‘Exact and approximate arithmetic in an Amazonian indigene group’, Science 306.5695 (2004): 499–503

Roscoe, Rod D., and Michelene Т. H. Chi. ‘Understanding tutor learning: knowledge-building and. knowledge-telling in peer tutors’ explanations and questions’, Review of Educational Research 77.4 (2007): 534–74

Roscoe, Rod D., and Michelene X H. Chi. ‘Tutor learning: the role of explaining and responding to questions’, Instructional Science 36.4 (2008): 321–50

Stokes, Donald E. Pasteur’s Quadrant: Basic Science and Technological Innovation. Brookings Institution Press, 2011

Strauss, Sidney, Cecilia I. Calero and Mariano Sigman. ‘Learning, naturally’, Trends in Neuroscience and Education 3.2 (2014): 38–43

Vosniadou, Stella, and William F. Brewer. ‘Mental models of the earth: a study of conceptual change in childhood’, Cognitive Psychology 24.4 (1992): 535–85

Благодарность автора

Эта книга – рассказ о многолетнем путешествии в самые потаенные уголки нашего мозга и наших мыслей, путешествии, в которое я отправился вместе с моими друзьями, коллегами как по работе, так и на жизненном пути.

Я бесконечно благодарен всем аргентинцам, помогавшим мне разрабатывать эти идеи и создавать междисциплинарное пространство, где есть место для разных взглядов: всем аспирантам, докторантам и исследователям в лаборатории интегративной нейронауки при факультете точных и естественных наук Университета Буэнос-Айреса и в лаборатории неврологии университета Торкуато Ди Телья. Хочу также поблагодарить моих спутников и коллег в Нью-Йорке и Париже, в работе с которыми эти идеи начали обретать форму. Концепции, изложенные в этой книге, предварительно согласовывались с Гэбриэлом Миндлином, Марсело Магнаско, Чарльзом Гилбертом, Торстеном Визелем, Гильермо Сеччи, Майклом Познером, Леопольдо Петреану, Пабло Мейером Рохасом, Евгенией Чьяппе, Рамиро Фрейденталем, Лукасом Зигманом, Мартином Бероном де Астрада, Станисласом Деаэном, Гилен Деаэн-Ламбертц, Тристаном Бекинштейном, Инес Саменго, Марсело Рубинштейном, Диего Голомбеком, Драулио Араухо, Катинкой Эверс, Андреа П. Голдин, Сесилией Иньес Калеро, Диего Шаломом, Диего Фернандесом Слезаком, Марией Джулианой Леоне, Карлосом Диуком, Ариэлем Зильбербергом, Хуаном Френкелем, Пабло Барттфелдом, Андресом Бабино, Сидартой Риберо, Марселой Пенья, Дэвидом Клэром, Алехандро Маиче, Хуаном Валле Лисбоа, Жаком Мехлером, Мариной Неспор, Антонио Баттро, Андреа Моро, Сидни Страуссом, Джоном Брюэром, Сьюзен Фицпатрик, Маркосом Тревизаном, Себастьяном Липина, Бруно Мецем, Мариано Сардоном, Горацио Сбаралья, Альбертом Костой, Сильвией Банж, Жакобо Ситтом, Андрешем Резником, Густаво Файгенбаумом, Рафаэлем Ди Телла, Айвеном Рейделем, Элизабет Спелке, Сьюзен Голдин-Мидоу, Эндрю Мельцовым, Мануэлем Каррерасом, Майклом Шадленом и Джоном Дунканом. Я благодарен моему отцу, который привил мне любовь и страсть к психиатрии, к изучению и пониманию человеческого разума. Работы Фрейда с его рукописными заметками и подчеркиваниями лежат в основе этого проекта.

Идеи этой книги годами хранились в моем мозге, который, согласно испанской этимологии этого слова, означает «то, что носят в голове». Осуществление замысла было смелым предприятием, гораздо более трудным и волнующим, чем я предполагал. И разумеется, оно не стало бы возможным без поддержки множества людей. Сейчас, приближаясь к финишной черте, я хочу поблагодарить их. Прежде всего это относится к моим издателям Флоренсии Уре и Роберто Монтесу, стоявшим у истоков этой истории. Во время нашей первой встречи (кажется, это было целую вечность назад) Роберто мимоходом сказал, что книга в первую очередь должна быть честной. Это небрежное замечание эхом звучало во мне, когда я начинал работу над проектом, и мне хотелось написать именно такую книгу. Флоренсия Гриеко сопровождала меня, подобно ветру, дующему в спину, в редактировании текста. Бесчисленные встречи, электронные письма, посиделки с мате и кофе были наполнены беседами, из которых я узнал, как оформлять свои идеи. Маркос Тревизан, мой спутник во многих приключениях, с необычайным терпением помогал мне пройти через это испытание. Он научил меня читать вслух, думать об истории, которая стоит за словами, но самое главное – заставлял меня смеяться в самые напряженные периоды работы над книгой. Во время финального забега Адре Голдин проявил бесконечное великодушие, терпеливо пережидая головокружительные дни и бессонные ночи, когда мы прорабатывали научное содержание и оформление книги. Кристиан Кармон внес поправки в исторические и философские пассажи. Я глубоко благодарен ребятам из ‘El Gato y Lacaya’[100], Хуану Мануэлю Гарридо, Факундо Альваресу Эдуану и Пабло Гонсалесу, а также Андре Резнику, Сесилии Калеро, Пабло Полосецки, Мерседес Далессандро, Хьюго Зигману, Сильвии Голд, Хуану Зигману и Клэр Дандманн, которые читали эти страницы, делились своими замечаниями, наблюдениями и (иногда) объятиями, что помогало мне грести даже против сильного ветра.

В этой книге я выразил взгляды многих ученых и философов, которые считают язык не только средством передачи мыслей, но и инструментом для их формирования. Даже наши суждения о нравственности зависят от языка, на котором они сформулированы. Книга была первоначально задумана на испанском языке, а затем переписана на английском. Я воспринимал этот процесс как нечто гораздо большее, чем обычный перевод; это была переработка, возможная только в ходе переосмысления книги в контексте ее изложения на иностранном языке.

Путешествие из Испании и Латинской Америки в другие части света началось в Нью-Йорке и стало возможным благодаря моему агенту Максу Брокману. Потом мне выпала огромная удача тесно работать с Марой Фэй Лэтем, которая перевела книгу на английский и вместе с Бетиной Гонсалес – автором, которым я глубоко восхищаюсь, – помогла сделать окончательный вариант «Тайной жизни разума». Я считаю большой честью для себя, что эта книга опубликована в США издательством Little, Brown and Company, и глубоко благодарен моему американскому редактору Трейси Беар, а также Иену Страусу.

Из Нью-Йорка и Буэнос-Айреса – в Лондон, к моим британским коллегам из HarperCollins. Спасибо Лотти Файф, Кэтрин Патрик и Марку Хэндсли, а также особая благодарность Арабелле Пайк, моему замечательному редактору, которая заставила меня понять, – вернее почувствовать, смысл выражения «Ты никогда не будешь один».

notes

Сноски

1

Жан Пиаже (1896–1980) – швейцарский философ и психолог, создатель теории когнитивного развития (прим. пер.).

2

«Глаз бури», рукав реки, транспортные артерии и т. д. (прим. авт.).

3

На протяжении всей книги мы будем разоблачать «ошибки» в истории психологии, науки и философии разума. Многие из этих «ошибок» отражают интуитивное понимание и, следовательно, воспроизводились в жизни каждого из нас. Эти мифы не сдают позиции, несмотря на свидетельства обратного, так как они основаны на естественном, интуитивном мышлении. Хотя это может показаться очевидным, я хочу пояснить, что говорю об ошибках великих мыслителей с выгодной позиции человека, который располагает недоступными им фактами – иными словами, оглядывается (или заглядывает) в прошлое. В этом разница между анализом игры и участием в игре. Я исхожу из предпосылки, что наука, как и почти любое человеческое предприятие, всегда неточна и постоянно пересматривается. С моей точки зрения, анализ ошибки Пиаже – это хвалебная ода его работе и признание его идей, которые, хоть и не всегда оказывались верными, стали заметными вехами в истории знания. Как сказал Исаак Ньютон, «Если я вижу дальше, то потому, что стою на плечах гигантов». Эта версия истории знания более реалистична, хотя и менее известна, чем притча о яблоке, упавшем на голову Ньютона и подарившем ему внезапное озарение. Не стоит и говорить, что эта книга также является данью уважения ко всем моим великим предшественникам, чьи промахи и находки вымостили путь, по которому многие из нас идут сейчас (прим. авт.).

4

Все родители играют с детьми в «Ку-ку, кто там?» и смеются вместе с ними. Большая радость – обнаруживать и понимать, что предметы не исчезают, когда мы больше не видим их. Дети – это юные ученые, которые наслаждаются открытием правил Вселенной (прим. авт.).

5

Работая над докторской диссертацией в Нью-Йорке, я однажды отправился в Бостон, в лабораторию Альваро Паскуаля-Леоне. В то время они только начинали пользоваться инструментом под названием ТМС (транскраниальная магнитная стимуляция). В ТМС используется система катушек для передачи очень слабых магнитных импульсов, активирующих или подавляющих определенные участки коры головного мозга. Когда я приехал, они проводили эксперимент по временной деактивации лобной коры. У меня возникло искушение лично испытать, какие ощущения возникают при нарушенной функции исполнительной системы, и я предложил себя в качестве пациента. После того как они (обратимо) на тридцать минут затормозили активность моей лобной коры, начался эксперимент. Мне показывали букву, после чего я должен был придумывать слова, начинавшиеся с этой буквы, и через несколько секунд произносить их. Это ожидание контролируется исполнительной системой. С заторможенной лобной корой я просто не мог ждать. Я начал непроизвольно произносить слова, как только они приходили мне в голову. Я понимал, что должен подождать, но просто не мог этого сделать. Этот опыт в реальном времени и в своеобразной разобщенности между первым лицом (участником) и третьим лицом (наблюдателем) позволил мне ясно понять пределы того, что мы можем сделать в простых когнитивных ситуациях. Эти пределы выходят за рамки наших желаний и силы воли. Если вы не испытали это на себе, крайне трудно представить, что вы не способны на то, что почти все остальные делают легко и естественно (прим. авт.).

6

Взгляд взрослого человека тоже является показателем того, о чем он думает и чего он хочет. Взгляд не только собирает информацию, но и рассказывает многое о человеке. Однако, в отличие от маленьких детей, взрослые понимают, что взгляд может выдать их. Это причина застенчивости, которая проявляется в одной из самых интересных естественных лабораторий для исследования человеческой микросоциологии – в лифте (прим. авт.).

7

К примеру, когда мы слышим свое имя, оно как магнит притягивает наше внимание (прим. авт.).

8

Он устал отвлекаться на разговоры других людей о фильмах Кевина Костнера (прим. авт.).

9

Рекурсия – в лингвистике: способность языка порождать вложенные предложения и конструкции, например превращать простое предложение в сложное. Считается, что рекурсия свойственна всем языкам мира (прим. ред.).

10

Мэгги Симпсон – героиня американского мультсериала «Симпсоны» (прим. пер.).

11

Каспар Хаузер был немецким мальчиком, который утверждал, что он вырос в темном подвале, в полной изоляции. Его обнаружили в 1828 году; он бродил по улицам Нюрнберга и мог сказать лишь несколько слов по-немецки. Считается, что к тому времени ему было шестнадцать лет. Этот случай, как и сходные примеры «диких детей», до сих пор вызывает споры, так как многие случаи были плохо документированы, а интерес к ним подогревался литературными переложениями. Поэтому жесткий вывод о том, что язык нельзя выучить, если не практиковаться с младенчества, необходимо смягчить. (См. книгу Адрианы Бензакен «Встречи с дикими детьми: искушение и разочарование в исследовании природы человека», McGill-Queen’s Press, 2006 (прим. авт.)

12

Древниегрекиписалитакбезсловиэтобылодиниероглиф (прим. авт.).

13

Хуанио Саис в своей чудесной книге El Arte говорит: «Я читал интервью с художником и кинорежиссером Джулианом Шнабелем. Он хвастался, что начал рисовать в возрасте пяти лет. Какой снобизм! Тоже мне скороспелый гений! Мы все рисовали в детстве; потом одни перестали это делать, а другие нет». (прим. авт.).

14

Название знаменитого вестерна Серджио Леоне 1966 года (прим. пер.).

15

«Сад расходящихся тропок» – новелла Хорхе Луиса Борхеса, парафраз многовариантности будущего (прим. пер.).

16

…в котором мы живем (прим. авт.).

17

Schadenfreude (нем.) – злорадство, немецкое слово, вошедшее в английский язык (прим. ред.).

18

«Парень-каратист» – американский художественный фильм 1984 года. Мияги Тедзюн – реально существовавший мастер карате окинавского стиля (прим. пер.).

19

Перевод М. А. Энгельгардта (прим. пер.).

20

Идеи «Эмиля» были основаны на воззрениях Платона. В его трактате «Республика» сказано, что воспитание должно начинаться с музыки, гимнастики и других практических вещей, взращивающих добродетели истинного гражданина. Лишь пройдя этот долгий путь, человек готов понять эпистему, или подлинное знание. Гегель также утверждал, что воспитание сначала должно осуществляться через действия, а потом через обсуждение. Знание приобретается через пережитое в течение дня, а теория пробуждается лишь после заката, как сова Минервы. Эта идея оказала влияние на таких авторов, как Пол Тоуг и Кен Робинсон, которые полагают, что воспитание должно быть в меньшей степени сосредоточено на знании (математика, язык, история, география), чем на практике, которая способствует развитию таких достоинств, как мотивация, сила воли и творческие способности (прим. авт.).

21

Пиньята – большая пустотелая игрушка мексиканского происхождения, обычно изготавливаемая из папье-маше или из плотной бумаги (прим. пер.).

22

Гаррет Хардин (1915–2003) – американский эколог и философ, в 1968 году опубликовавший программную статью «Трагедия общин» о проблемах использования общественных ресурсов (прим. пер.).

23

Так кричат дети до полутора лет, когда у них забирают игрушку. Это единственный аргумент, обосновывающий их право владения, – личное желание (прим. авт.).

24

По слова экономиста Пола Уэбли, «Детство – это другая страна, где ведут дела по-другому. Для истолкования этой культуры необходимы местные информаторы. Это значит, что сотрудничество детей имеет жизненно важное значение, и без их помощи мы оказываемся за воротами детской площадки, не понимая, что творится внутри».

25

Разумеется, мы не пользовались этими словами в ходе эксперимента, чтобы избежать языковых предпочтений. Каждый персонаж имел имя, а пол заемщика или вора менялся для разных детей, так что мы исключили предубеждения в нашем исследовании (прим. авт.).

26

Перевод А. Богдановского, 2010 (прим. ред.).

27

В оригинале «It is our choices, Harry, that show what we truly are, far more than our abilities», в русском переводе первоначальный смысл фразы утерян (прим. ред.).

28

«И все-таки она вертится!» – Галилео Галилей (прим. ред.).

29

В книге, где Черчилль описывает свои взгляды на Вторую мировую войну (и которая принесла ему Нобелевскую премию по литературе), он не упоминает об этой истории. Черчилль вообще очень мало говорил о каких-либо разведывательных операциях, после того как информация, изложенная в его книге о Первой мировой войне, оказалась полезна для держав гитлеровской коалиции (прим. авт.).

30

Автор имеет в виду стихотворение «Шахматы» Хорхе Луиса Борхеса (прим. ред.).

31

Феромоны – это медиаторы (носители сообщения) в системе химической коммуникации – такой как наше чувство обоняния, – которая свойственна данному виду и воздействует на автоматические функции мозга. У грызунов есть специализированная феромонная система, которая называется сошниково-носовым органом. Как работают человеческие феромоны (и работают ли они вообще), до сих пор остается предметом дискуссии. Как правило, они считаются запахами, воспринимаемыми на подсознательном уровне. Но это неточное и даже ошибочное определение, поскольку те же молекулы, в малых дозах присутствующие в обонятельной системе, могут вызывать неосознанные реакции. Возможно, фермоновые вечеринки – это просто «вечеринки с душком», но согласитесь, звучит не так красиво (прим. авт.).

32

Совокупность информации о посещениях и действиях пользователя во время пребывания в Интернете (прим. ред.).

33

Поля Бродмана – отделы коры больших полушарий головного мозга, отличающиеся по клеточному строению (цитоархитектонике). В 1909 г. немецкий невролог К. Бродман предложил карту полушарий головного мозга с 52 цитоархитектоническими полями. Поле № 10 соответствует передней префронтальной коре (прим. пер.).

34

Прилежащее ядро (nucleus accumbens) лимбической системы мозга иногда называется «центром удовольствия» (прим. пер.).

35

Оскар Уйальд сказал: «Я могу противостоять всему, кроме искушения» (прим. авт.).

36

Так думают не только командиры, но и все мы в целом (прим. авт.).

37

Катушки, генерирующие магнитные поля, можно использовать для торможения или стимуляции участков коры мозга в тот или иной момент жизни. К примеру, этот метод можно использовать для стимуляции зоны Брока, координирующей речевые функции, и вызвать неудержимое многословие (прим. авт.).

38

По знаменитому выражению Граучо Маркса (американский комик – прим. пер.), «Вот мои принципы, и если они вам не нравятся… что ж, у меня есть другие принципы» (прим. авт.).

39

Из мультсериала «Симпсоны»

Гомер: Меня зовут Гомер Симпсон. Мне хотелось бы куда-нибудь записаться.

Миссис Блюменштейн: Хорошо, у нас есть вакансия для дискуссионной группы.

Гомер: Дискуссия – это что-то типа спора?

Миссис Блюменштейн: Да.

Гомер: Что ты говоришь, тупая кошелка? Это я так, для разогрева, миссис Блюменштейн.

Миссис Блюменштейн: Тема этого года: «Ограничение скорости на национальных дорогах должно быть снижено до 55 миль в час».

Гомер: Пятьдесят пять миль? Что за чушь! Конечно, это спасет парочку жизней, но миллионы опоздают на работу!

40

Ашкеназ – еврей европейского происхождения; сефард – еврей восточного происхождения, выходец из Азии или Африки (прим. ред.).

41

Это происходит и в нашем обществе, когда кто-то предпочитает заплатить за подарок, нежели принять на себя моральные долговые обязательства, связанные с получением подарка. Преувеличенный пример этого феномена выражен в идее итальянского философа Роберто Эспозито о том, что жизнь – подарок, навеки делающий нас обязанными (прим. авт.).

42

Con– в качестве префикса означает «вместе». Поэтому коррупция подразумевает совместное разрушение. Вы не можете быть коррумпированным в полном одиночестве (прим. авт.).

43

В данном случае речь идет о карте, подготовленной организацией Transparency International. Она показывает не точную степень коррупции, а скорее ее восприятие в обществе (прим. авт.).

44

Моя скромная дань уважения книге Дугласа Хофштадтера «Гедель, Эшер и Бах: эта бесконечная гирлянда» Gödel, Escher, Bach: An Eternal Golden Braid (опубликована в США в 1979 году и в Великобритании в 1980 году), вдохновившей целое поколение ученых, включая и меня, совершить переход от более аналитических и количественных дисциплин к проблемам мозга и человеческого мышления (прим. авт.).

45

Raison d’être (франц.) – обоснование.

46

Зрительные поля при бинокулярном зрении перекрываются примерно на 60 %, т. е. объект должен находиться на периферии (прим. пер.).

47

Герой детективных романов Хеннинга Манкеля (прим. ред.).

48

Есть и другие виды непривычности, которые могут быть достигнуты путем манипуляций со временем. В своей видеоинсталляции 1955 года Билл Виола воссоздал маньеристскую картину «Встреча Марии и Елизаветы» (Якопо Понтормо). На первый взгляд, это было изображение трех женщин. Приглядевшись, люди вдруг осознавали, что женщины приближаются друг к другу. Это происходило так медленно, что было невозможно сопоставить образы с движением. Через десять минут женщины обнимали друг друга. О Билле Виоле говорили, что он поместил не образы во время, а скорее время в образы (прим. авт).

49

«Догма 95» – направление в кинематографе, провозглашенное датским режиссером Ларсом фон Триером и его единомышленниками в 1995 году. Среди прочего включает упрощенные съемки, создающие эффект смазанного или зернистого изображения (прим. ред.).

50

Вот фрагмент из «Семи вечеров» Борхеса: «Я встретил друга, которого не мог узнать, так он изменился. Лица его я никогда не видел, но знал, что оно не такое. Он очень переменился, погрустнел. На лице его лежал отпечаток болезни, печали, может быть, вины. Правая рука была засунута за борт куртки (это важно для сна), мне не было ее видно, она покоилась там, где сердце. Я обнял его, было понятно, что ему нужна помощь. «Мой бедный друг, что с тобой случилось? Ты так изменился!» Он ответил: «Да, я изменился». И медленно вытащил руку. И я увидел птичью лапу.

Удивительно здесь то, что у человека с самого начала рука была спрятана. Неосознанно я подготовил этот вымысел: то, что у человека была птичья лапа, и что я видел, как сильно он переменился, как он страдает, и что он превратился в птицу» (перевод В. Кулагиной-Ярцевой) – (прим. авт.).

51

Наименование – это искусство. Термин вегетативный сам по себе говорит о многом: он обозначает организм, который осуществляет жизненный цикл, не управляя своими действиями. Он обладает метаболизмом, регулирует свои жизненные функции и даже имеет некоторые автоматические эмоциональные реакции, но у него нет никаких признаков существа, контролирующего деятельность своего тела и разума (прим. авт.).

52

Не стоит думать, что в мозге существует некая теннисная зона. Ничего подобного. Этот участок отвечает за координацию мышечной активности и также «включается», когда вы представляете себя танцующим или ныряющим с аквалангом (прим. авт.).

53

Очевидно, это бууп, иначе Буба с первых страниц книги не был бы тем, кто он есть (прим. авт.).

54

Слово infant (младенец) происходит от латинского префикса in (не) и глагола fari (говорить), то есть фактически означает «безгласный» (прим. авт.).

55

В некоторых случаях, – к счастью, довольно редких, – связь с телом во сне может быть очень мощной. В качестве примера можно вспомнить валлийца Брайана Томаса, ревностного христианина, который во время ночного кошмара, где он якобы сражался со взломщиком, задушил свою жену. Когда он проснулся в ужасе и смятении, то позвонил в полицию и сказал, что случайно убил женщину, с которой прожил сорок лет (прим. авт.).

56

A Hard Day’s Night (прим. авт.). «Вечер трудного дня» – название песни и третьего студийного альбома группы The Beatles (прим. пер.).

57

Луис Бунюэль выразил свою позицию в этой дискуссии: «Грезы наяву так же непредсказуемы, важны и могущественны, как и ночные сны» (прим. авт.).

58

Хронология этой книги – странная вещь. Настоящее для читателя является прошлым для автора. Джеральд Эдельман умер в мае 2014 года, после того, как эта страница была написана, и до того, как она была прочитана. Я выбрал настоящее время в том контексте, когда Эдельман еще высказывал свои идеи, которые до сих пор сохраняют актуальность и дают почву для размышлений (прим. авт.).

59

«Шоу Трумана» (1998) – кинодрама Питера Уира, главный персонаж которой в течение 30 лет живет в мире грандиозной телепостановки, не подозревая об этом. Лишь драматические события заставляют его понять, что происходит на самом деле, и вырваться на свободу (прим. пер.).

60

Одно и то же слово «греза» может относиться ко множеству разных вещей: сон, мечта, фантазия. Здесь мы наблюдаем обратный процесс, порожденный табу и стыдом наименования. Поэтому один и тот же объект получил множество имен: травка, анаша, план, косяк, петрушка, чай, дудка, Мария Хуановна (прим. авт.).

61

Известно, что существуют другие рецепторы, хотя их еще предстоит обнаружить, поскольку при блокировании CB1 и CB2 (когда замки закрыты), марихуана продолжает оказывать воздействие на физиологию и познавательные процессы (прим. авт.).

62

Риталин – коммерческое название метилфенидата. В России он изъят из оборота лекарственных средств (прим. ред.).

63

Постулат Парацельса известен с XV века: единственное различие между ядом и лекарством заключается в дозировке (прим. авт.).

64

Имеется в виду проопиомеланокортин – прогормон, синтезируемый в первую очередь клетками гипофиза. Гормональной активностью обладает не он, а продукты его расщепления (прим. пер.).

65

Взаимосвязь между наркотиками и профессиональным успехом может иметь обратные последствия. В тексте, который многие считают апокрифическим, рассказана история Адриана Каландриаро. Сочинив два высокохудожественных произведения, он вступил в полосу творческого кризиса, и в поисках решения заперся в доме с ручкой, записной книжкой и 2000 доз лизергиновой кислоты. Каландриаро совершал наркотические «трипы» с 14 мая 1992 года до середины апреля 1998 года. За это время он изучил одонтологию, учредил консалтинговую фирму, женился, завел двоих детей, собаку Августо и банковский счет на 2 миллиона долларов в Уругвае. Он счастлив, но немного тоскует по музыке (книга Петера Капусотто) (прим. авт.).

66

Трип – психоделическое состояние, психоделический опыт (прим. ред.).

67

J. P. Morgan Chase – американский финансовый холдинг (прим. ред.).

68

Интроспекция (самонаблюдение) – метод углублённого исследования и познания человеком моментов собственной активности: мыслей, образов, чувств, переживаний, актов мышления как деятельности разума, структурирующего сознание, и тому подобного (прим. ред.).

69

Невозможно определить, показывает ли эта перемена фильтр письменного языка, цензуру, повествовательные стили и тенденции, эффекты перевода, переписывания или переиздания первоначальных книг. Остается также вопрос о том, отражают ли эти книги общественное мышление или только мышление элит. Кроме того, неизвестно, являются ли эти книги историческими (и таким образом описывают реальных людей) или вымыслом. Есть много критических аргументов, на мой взгляд, вполне обоснованных и неизбежных в данном виде исследования, где мысли выводятся из скудных и разрозненных следов, оставленных нашими предками. Наш метод может доказать то, что мы назвали «мягкой» гипотезой Джейнса: с течением времени в древних текстах наблюдается все большая склонность к интроспекции. Мы не можем предоставить прямые доказательства в пользу «строгой» гипотезы Джейнса, предполагающей, что изменения в текстах отражают перемену мышления наших предков. Для решения этой дилеммы нужны идеи и инструменты, которые мы еще даже не можем представить (прим. авт.).

70

Суперкомпьютер IBM (прим. ред.).

71

Отсылка к фильму «Армия Бранкалеоне» 1966 года (прим. ред.).

72

«Никогда не давай понять, о чем ты думаешь». – Майкл Корлеоне (прим. авт.).

73

В латыни cor означает сердце. Этот же корень можно найти в романских языках в выражении «пропустить через сердце» – выучить наизусть, и в английских словах cordial и discourage. В английском «знать наизусть» – это know by heart (знать сердцем). Похожая метафора обнаруживается в слове remember (вспомнить) – «пропустить через часть тела» (прим. авт.).

74

Стоит только посмотреть фильм «Троя», и вы заметите необыкновенное сходство между Ахиллесом и Брэдом Питтом (прим. авт.).

75

Например, Принс (прим. авт.).

76

Жуан Жильберто (р. 1931) – знаменитый бразильский гитарист, который считается основоположником стиля босса-нова (прим. пер.).

77

В Pra ninguem Гаэтано Велосо перечисляет музыкальные произведения, наиболее трогающие его душу. Потом он говорит: «Но лучше всего – тишина. А лучше тишины – только Жуан» (прим. авт).

78

Аргентинский футболист (прим. ред.).

79

Понятие, используемое автором, – OK threshold, во многом совпадает с понятием уровня притязаний (прим. ред.)

80

Например, рост баскетболиста Ману Джинобили или талант к скрипичной игре того, кого мы назвали Х (прим. авт.).

81

Внук Найдорфа рассказал мне, что дон Мигель смог найти лишь одного из своих двоюродных родственников. Это произошло случайно. В нью-йоркском метро они заметили фамильное сходство, заговорили друг с другом и обнаружили свое родство (прим. авт.).

82

Визуальные зоны для простоты обозначаются буквой V и цифрой, обозначающей их место в вычислительной иерархии. Это значит, что V4 соответствует одному из первых этапов в более чем 60 зонах визуальной обработки (прим. авт.).

83

They got the guns, we’ve got the numbers (У них оружие, а мы сильны количеством), – как поет Джим Моррисон в песне Five to One (прим. авт.).

84

Здесь «как бы» употреблено в буквальном смысле. Зрительная кора не разговаривает словами с теменной корой, но эти метафоры (если они не являются преувеличением и не отвлекают от смысла) помогают понять, как работают определенные механизмы мозга (прим. авт.).

85

Когда чемпиона мира по шахматам Хосе Рауля Капабланку спросили, сколько партий он сыграл по расчету, он ответил: «Только одну, самую лучшую» (прим. авт.).

86

Луис Пескетти полагает, что о натуральном происхождении продуктов можно судить по количеству слогов в их названиях. Яблоки, персики, кабачки – названия всех натуральных продуктов состоят менее чем из пяти слогов (прим. авт.).

87

Попробуйте прочитать наоборот следующую фразу: «А роза упала на лапу Азора». Довольно неуклюжий способ сказать то же самое, не правда ли? (прим. авт.).

88

CAPTCHA – это акроним («полностью автоматизированный публичный тест Тьюринга для различения людей и компьютеров») автоматического процесса, отделяющего людей от машин. Он представляет собой искаженные и закамуфлированные слова, которые нужно распознавать при проведении многих операций в Интернете. Поскольку компьютеры не могут прочитать эти картинки, то при правильном вводе слов мы открываем замок, ключ от которого есть только у людей (прим. авт.).

89

В английском языке слоги обычно имеют сложную структуру. В испанском и итальянском, напротив, часто встречается простое сочетание согласной и гласной, а в японском оно еще более распространено. Поэтому, когда японцы говорят на других языках, им так сложно произносить слоги, заканчивающиеся на согласную. Например, «айсыкриму» для ice cream и «бейсобору» для baseball (прим. авт.).

90

И шампанского (прим. авт.).

91

Хорхе Луис Борхес емко и живописно описал это явление в рассказе «Фунес, чудо памяти»: «Ему было не только трудно понять, что родовое имя «собака» охватывает множество различных особей разных размеров и форм; ему не нравилось, что собака в три часа четырнадцать минут (видимая в профиль) имеет то же имя, что и собака в три часа пятнадцать минут (видимая анфас). Собственное его лицо в зеркале, собственные руки каждый раз вызывали у него удивление. […] Однако я подозреваю, он был не очень способен мыслить. Мыслить – значит забывать о различиях, обобщать, абстрагировать» (пер. Е. Лысенко) (прим. авт.).

92

Джон Леннон кое-что знал об этом, потому что пел: «Мир круглый, и это заводит меня» (прим. авт.).

93

Скорее всего, этого разговора никогда не было. То, что все люди в Средние века верили в плоскую Землю, – не более чем современный миф. Аристотель доказал сферическую форму Земли, и все согласились с ним (Эратосфен даже измерил ее диаметр). Средневековый человек с обычным для того времени образованием уже должен был знать об этом. Невероятно распространенная современная выдумка состоит в том, что Колумб был упрямцем, предложившим проверить это на практике. Эта история рассказана в книге Джеффри Расселла Inventing the Flat Earth: Columbus and Modern Historians (NY: Praeger, 1997) (прим. авт.).

94

Это была словесная задача. Вы можете переписать ее и увидеть, насколько проще дается решение. «Этажи здания имеют номера от 0 до 25. В лифте есть только две кнопки, желтая и зеленая. Когда нажимают желтую кнопку, лифт поднимается на 9 этажей, а когда нажимают зеленую кнопку, лифт опускается на 7 этажей. Если желтую кнопку нажимают при недостаточном количестве этажей наверху, лифт не тронется с места, и то же самое происходит при нажатии зеленой кнопки при недостаточном количестве этажей внизу. Напишите последовательность кнопок для того, чтобы человек мог подняться с 0 на 11 этаж». А вот то же самое задание в моем переводе, больше похожем на шифр, который позволил мне гораздо проще решить задачу, не перегружая буфер памяти:

Лифт: вверх 9 или вниз 7.

Здание: 25 этажей.

Нельзя опуститься ниже нулевого этажа или подняться через крышу.

Как попасть с 0 на 11 этаж? (Прим. автора)

95

Любопытно, что имя одного из венгерских исследователей, открывших тайны человеческого общения, совпадает с фамилией другого. У нас есть похожие примеры: певцы Луис Мигель и Мигель Маттео, а также невероятное трио – Бой Джордж, Джордж Майкл и Майкл Джексон (прим. авт.).

96

Есть ирония в том, что в английском языке teaching (обучение) и cheating (мошенничество) – анаграммы (прим. авт.).

97

См. рассказ Борхеса «Орнитологическое доказательство» (прим. ред.).

98

Обучая, учатся (прим. ред.).

99

Смысл существования (фр.).

100

Дизайнерский и сувенирный магазин (прим. пер.).

Table of Contents

Мариано Сигман Тайная жизнь мозга. Как наш мозг думает, чувствует и принимает решения

ПСИХОЛОГИЧЕСКИЕ БЕСТСЕЛЛЕРЫ

Вступление

Глава 1. Истоки мышления

Как думают и общаются младенцы и как мы можем лучше понимать их

Происхождение понятий

Атрофированная и стойкая синестезия

Зеркало между восприятием и действием

Ошибка Пиаже

Исполнительная система

Секрет в их глазах

Развитие внимания

Языковой инстинкт

Родной язык

Дети Вавилона

Машина догадок

Хороший, плохой, злой[14]

Тот, кто грабит вора…

Под знаменем своего племени

Эмиль и сова Минервы

«Я», «мне», «мое» и другие комбинации

Сделки на детской площадке, или происхождение торговли и воровства

Жак Мелер, врожденные идеи, гены, биология, культура и образ

Глава 2. Зыбкие границы личности

Что определяет наш выбор и позволяет нам доверять другим людям и собственным решениям?

Черчилль, Тьюринг и его лабиринт

Тьюринг в супермаркете

Сердце-свидетель

Тело в казино и на шахматной доске

Рациональное мышление или догадки?

Как почуять любовь

Убеждение, знание, доверие

Уверенность: изъяны и отличительные свойства

Природа оптимизма

Одиссей и синдикат личностей

Недостатки уверенности в себе

Чужие взгляды

Наши внутренние битвы

Химия и культура уверенности

Семена коррупции

Устойчивость общественного доверия

Подводя итог

Глава 3. Механизм, конструирующий реальность

Как в мозге появляется сознание и как бессознательное управляет нами

Лавуазье и жар сознания

Психология в предыстории нейронауки

Фрейд, работающий во мраке

Свобода воли встает с кушетки

Толкователь сознания

«Представлементы»: свобода самовыражения

Прелюдия к сознанию

Круг сознания

Физиология сознания

Расшифровка сознания

Наблюдая за воображением

Оттенки сознания

Обладают ли младенцы сознанием?

Глава 4. Путешествия сознания

Что происходит в мозге, когда мы видим сны; можно ли расшифровывать сновидения, управлять и манипулировать ими?

Измененные состояния сознания

Ночные слоны

Змея, пожирающая свой хвост

Расшифровка сновидений

Дневные грезы

Осознанное сновидение

Путешествия сознания

Фабрика блаженства

Передовая марихуаны

По направлению к позитивной фармакологии

Сознание мистера Икс

Лизергиновый репертуар

Сон Хоффмана

Прошлое и будущее сознания

Есть ли предел чтению мыслей?

Глава 5. Мозг постоянно изменяется

Что делает наш мозг более или менее предрасположенным к переменам?

Добродетель, обучение, память и забвение

Универсальные основы мышления

Иллюзия открытия

Строительные леса обучения

Старание и талант

Способы обучения

Порог одобрения

История эффективности

Боевой дух и талант: две ошибки Гальтона

Флуоресцентная морковь

Гении будущего

Дворец памяти

Морфология формы

Монстр с медленными процессорами

Наши внутренние картографы

Специалисты по треугольникам

Мозг параллельный и мозг последовательный

Репертуар функций: обучение как компиляция

Автоматизация чтения

Экология алфавитов

Морфология слова

Два мозга для чтения

Температура мозга

Глава 6. Просвещенный мозг

Как улучшить процесс обучения с помощью того, что мы узнали о мозге и человеческом мышлении?

Звучание букв

Связь со словами

Чему нужно разучиться

Структура мышления

Параллело-что?

Жесты и слова

Да и нет; хорошо, плохо и нормально

Педагогический инстинкт

Возникновение культуры

Docendo discimus[98]

Эпилог

Приложение: география мозга

Библиография

1. Истоки мышления

2. Зыбкие границы личности

3. Механизм, конструирующий реальность

4. Путешествия сознания

5. Мозг постоянно изменяется

6. Просвещенный мозг

Благодарность автора

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100